Стихи Низами Гянджеви

Страницы: 1

Начало повествования о Бахраме Тот, кто стражем сокровенных перлов тайны был,Россыпь новую сокровищ в жемчугах раскрыл. На весах небес две чаши есть. И на однойЧаше —.камни равновесья, жемчуг — на другой. А двуцветный мир то жемчуг получает в дарИз небесных чаш, то — камня павшего удар. Таково потомство шахов. Перлом заблистатьМожет шахский сын — и камнем тусклым может стать. Не во всем отцу подобен сын и не всегда.И жемчужину рождает камень иногда. Дан такой пример был в прошлом, в поученье нам, —Ездигирд был грубым камнем, жемчугом—Бахрам. Тот — карал, казнил, а этот одарял добром, —Был булыжник рядом с перлом, острый шип с плодом. Тем, кто в кровь о тот булыжник ноги разбивал,Сын его для исцеленья свой бальзам давал. И когда в глазах Бахрама первый луч дневнойОмрачен был этой ночи славою дурной, Мудрецы и звездочеты вещие страны,Искушенные в деяньях солнца и луны, Взвесили созвездья неба, думая, что тутЛишь дешевый блеск свинцовый вновь они найдут. Но они чистейшей пробы золото нашли,Жемчуг в море, драгоценность в камне обрели. И увидели величье, славный путь побед,Лучезарный свет в тумане предстоящих лет. Пламенел тогда в созвездье Рыбы Муштари,А Зухра горела справа, под лучом зари. Поднялась в ту ночь к Плеядам месяца глава,Апогей звезды Бахрама был в созвездье Льва. Утарид блеснул под утро в знаке Близнецов,А Кейван от Водолея отогнал врагов. Встал Денеб против Кейвана, отгоняя тень,Мирно в знак Овна входило Солнце в этот день. Так сошелся в гороскопе вещий круг светил.Муштари в созвездье Рыбы счастье возвестил. Со счастливым гороскопом, что описан вам,При благоприятных звездах родился Бахрам. Ездигирд — его родитель, неразумный шах,Стал раздумывать в прискорбье о своих делах. Что ни делал он — все тщетно, прахом все ушло,Ибо семена насилья порождают зло. Хоть имел детей и раньше этот властелин,Умирали все, остался лишь Бахрам один. И к решенью звездочеты мудрые пришли,Что воспитывать Бахрама надобно вдали, Что его в страну арабов надо отослать,Что его у мужа чести надо воспитать. Молвили, что там, быть может, счастье он найдетИ друзей в Арабистане верных обретет. Вопреки установленьям строгой старины,Перенесть росток решили в сад иной страны. Ездигирд себялюбивый сына не любил,Он спокойно на чужбину сына отпустил. Для него решил в Йемене он поставить трон,Чтоб от смут земли Аджама был он удален. И в страну Йемен к Нуману он послал гонца,Чтобы царь Нуман Бахраму заменил отца. Он просил, чтобы Бахрама взял к себе Нуман,Чтоб в саду Нумана вырос и расцвел тюльпан, Чтоб его наукам царским обучили там,Чтоб страною научился управлять Бахрам. Сам Нуман за ним приехал и увез домойСына шаха, — скрыл в чертоге месяц молодой. Тот родник, чей морем позже разлился поток,Сохранил и как зеницу ока он сберег. Минуло четыре года; мальчик подрастал;Как степной онагр, он резвым и красивым стал. И тогда Мунзиру — сыну — молвил властелин:«Он растет, но огорченьем скован я, мой сын. Климат здесь сухой, весь край наш солнцем раскален.Он же — с севера, и нежен по натуре он. Нам возвышенное место надо отыскать,Нам его в прохладе горной надо содержать, Где бы северный лелеял тело ветерок,Где бы отдых был приятен, сон ночной глубок, Чтобы в климате хорошем рос он, как орел,Чтобы крылья он и перья крепкие обрел, Чтобы запятнать природу шаха не моглиЭтот зной и сухость праха, дым и пыль земли». О ПОСТРОЕНИИ ХАВАРНАКА И О ДОСТОИНСТВАХ СТРОИТЕЛЯ СИМНАРА Ездил шах Нуман с Мунзиром среди гор и скал,Мест хороших для Бахрама долго он искал, Где б от солнечного зноя не было вреда,Где бы ветерок прохладу приносил всегда. Не могли в стране такого места отыскать,Где бы вырастить Бахрама им и воспитать. И решили светлый замок с башней возвести.Нужно было для постройки зодчего найти. Много было иноземных зодчих и своих,А для дела не годился ни один из них. Но однажды до Нумана долетела весть:«Шах! Такой, тебе пригодный, мастер в Руме есть. Слава дел его по странам катится рекой;Словно воск, податлив камень под его рукой. Строить быстро и красиво он имеет дар,Он из рода Сима, имя славному — Снмнар. Красотой его построек всякий изумлен,В Сирии в горах Ливанских зданья строил он, И в стране, где Нил лазурный падает с небес,Каждое его созданье — чудо из чудес. Хоть себя Симнар лишь зодчим скромно называл,Он художников славнейших миру воспитал. Стоя там, где строить зданье он предполагал;Паутину балок в небе взором он свивал. Он, как Булинас из Рума, разумом глубок;Открыватель талисманов, маг и астролог, Знает он о нападенье яростной луныИ о мести солнца — тайну звездной вышины. Он для вас дворец, как платье царское, соткет.На дворце такой высокий купол возведет, Что созвездья, словно пояс, купол обовьют,И ему Плеяды сами светоч отдадут». Сердце вспыхнуло в Нумане, жгли его, как жар,Эти вести, это имя чудное — Симнар. Он послал гонца, который бойко говорилПо-румийски. Тот Си-мн-ара быстро соблазнил Бросить Рум. И вот к Нуману зодчий привезен.Услыхав, чего хотели от него, и он Воспылал желаньем — дело начинать скорей,Возвести дворец, достойный отпрыска царей. Пятилетие трудился над постройкой он.Был рукою златоперстой дивно возведен Замок, башенки вздымавший к звездам и луне,Сновиденьем возникавший в синей вышине. И второй Каабой в мире этот замок стал.Был резьбой он весь украшен, золотом блистал, Горною лазурью, краской, что красней зари.Наподобье неба сделан купол изнутри; Опоясывали небо девять сфер вокруг,Полный образов, что создал Север, создал Юг, — Купол был тысячеликим, сказочным Лушой.Созерцая свод, усталый отдыхал душой. Дивною дарил прохладой он и в летний зной.А когда горел, как солнце, купол под зарей, Гурия завязывала очи полотном.Словно рай, красив, удобен был прекрасный дом. Будто небо в славе солнца, свод горел огнем.Бычьей кровью камень с камнем скован в своде том. Был подобен купол небу, влаге и огню;Трижды цвет свой и сиянье он менял на дню. Как невеста, он одежды пышные сменял.Синим, золотым и снежным светом он сиял. Пред зарей, когда лазурным небосвод бывал,Плечи мглою голубою купол одевал. А когда вставало солнце над земной чертой,Свод пылал, как солнце утра, — ало-золотой. Тень от пролетающего облачка падет —Снежно-белым делается весь дворцовый свод. Цвета неба — он миражем в воздухе висел,То румийцем белым был он, то, как зиндж, чернел. Вот Симнар работу кончил — снял леса со стен,Красотой своей постройки взял сердца он в плен Стен и купола сиянье разгоняло мрак.Замку новому названье дали — «Хаварнак». И великую награду шах Симнару дал.Половины той награды он не ожидал. С золотом и жемчугами длинный караваиТяжко вьюченных верблюдов дал ему Нуман, Чтоб и в будущем работал на него Симнар.Если впору не раздуешь ты в тануре жар, Злополучное жаркое будешь есть сырьем,Но сторицей возвратится, что за труд даем. А когда такую милость зодчий увидал,Молвил: «Если б ты мне раньше столько обещал, Я, достойное великой щедрости твоей,Зданье создал бы — красивей, выше и пышней! Багрецом, лазурью, златом башни б расцветил,И поток столетий блеска б их не погасил. Коль желаешь — будет мною зданье начатоЗавтра ж! Этот замок будет перед ним ничто. В этом здании — три цвета, в том же будет сто!Это — каменное; будет яхонтовым то. Свод единственный — строенья этого краса,То же будет семисводным — словно небеса!» Пламенем у падишаха душу обнялаЭта речь и все амбары милости сожгла. Царь — пожар; и не опасен он своим огнемТолько тем, кто в отдаленье возведет свой дом. Шах, что розовый кустарник, ливнем жемчуговСыплет. Но не тронь — изранит жалами шипов. Шах лозы обильной гроздья на плечи друзейВозложив, их оплетает силою ветвей. И, обвив свою опору, верных слуг своих, —Из земли, без сожаленья, вырвет корень их. Шах сказал: «Коль этот зодчий от меня уйдет,Он царю другому лучший замок возведет». И велел Нуман жестокий челяди своейЗодчего схватить и сбросить с башни поскорей. О, смотри же, как судьбою кровожадной онСброшен с купола, который им же возведен! Столько лет высокий замок он своей рукойСтроил. И с него мгновенно сброшен был судьбой! Он развел огонь и сам же в тот огонь попал.Долго восходил на кровлю — вмиг с нее упал. В высоте ста с лишним гязов замыкая свод,Он не знал, что, труд закончив, гибель там найдет. Выше хижины он замка строить бы не стал,Если бы свою кончину раньше угадал,— Возводя престол, расчисли ранее всего,Чтобы не разбиться, если упадешь с него. И взвилось петлей аркана до рогов луныИмя грозное Нумана с дивной вышины. И молва, что он волшебник, с той поры пошла,И владыкой Хаварнака шаха нарекла. ОПИСАНИЕ ДВОРЦА ХАВАРНАКА И ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НУМАНА Хаварнак, когда он домом для Бахрама стал,Чудом красоты в подлунном мире заблистал. И прославленный молвою, окружен хвалой,Назвался «Кумирней Чина», «Кыблою второй» Сотни тысяч живописцев, зодчих, мудрецовПриходили, чтоб увидеть лучший из дворцов. Тот, кто видел, восхищенья удержать не могИ вступал с благоговеньем на его порог. Там — на всех дверях чертога, что вздымался ввысь,Изречения узором золотым вились. Над Йеменом засияла вновь Сухейль-звездаТак светло, как не сияла прежде никогда. Поли красавиц, как под звездным куполом Йемен,Стал тот замок, словно полный жемчуга Аден. И, прославленный молвою, стал известен всемХаварнаком озаренный берег, как Ирем. Как Овен на вешнем небе ярко светит нам,Хаварнак светил, и рядом с ним светил Бахрам. Проводил Бахрам на кровле ночи до утра.В небе чашу поднимала за него Зухра. Видел стройные чертоги в отсветах зари,Полная луна — над кровлей, солнце дня — внутри. В глубине палат сияли факелы в ночи,С кровли путникам светили, как луна, в ночи. И всегда отрадный ветер веял меж колонн,Запахом садов, прохладой моря напоен. Сам Бахрам, лишь постепенно обходя дворец,Дивное его величье понял наконец. За одной стеной живую воду нес Евфрат,Весь в тени дерев цветущих и резных оград. А за башней, что, как лотос, высока была,Молока и меда речка, скажешь ты, текла. Впереди была долина, сзади — свежий луг,Пальмы тихо шелестели и сады вокруг. Сам Нуман, что здесь Бахраму заменил отца,Часто с ним сидел на кровле своего дворца. Над высокой аркой входа он на зелень нивЛюбовался с ним часами, светел и счастлив. Даль пред ними — вся в тюльпанах, как ковер, цвела,Дичью полная — к ловитве души их звала. И сказал Нуман Бахраму: «Сын мой, рад ли ты?Хорошо здесь! Нет подобной в мире красоты». Рядом был его советник. Чистой веры светМудрому тому вазиру даровал Изед. И сказал вазир Нуману: «В мире все пройдет,Только истины познанье к жизни приведет. Если свет познанья брезжит в сердце у тебя,Откажись от блеска мира — правду возлюби’!» И от жара этой речи, что, как пламя, жгла,Содрогнулся дух Нумана, твердый как скала. С той поры как семь небесных встали крепостей,Не бывало камнемета этих слов сильней. Шах Нуман спустился с кровли в час полночной мги,Молча он, как лев, к пустыне устремил шаги. Он отрекся от сокровищ, трона и венца.Прелесть мира несовместна с верою в творца. От богатств, какими древле Сулейман владел,Он отрекся; сам изгнанья он избрал удел. Не нашли нигде ни шаха, ни его следов,Он исчез, ушел от мира, словно Кей-Хосров. Хоть Мунзир людей на поиск тут же снарядил,Не нашли, как будто ангел беглеца укрыл. Горевал Мунзир, потерей удручен своей,Он провел в глубокой скорби много долгих дней. Выпустил кормило власти из своей руки…Стал дворец его высокий черным от тоски. Но утихло в скорбном сердце горе наконец;Власть его звала, к правленью призывал венец. Он искоренил насилье твердою рукой,Ввел законы, дал народу счастье, мир, покой. А когда он полновластным властелином стал,Ездигирд ему признанье и дары послал. А Бахрама, словно сына, шах Мунзир растил.Был отцом ему. Нет, больше и роднее был. Сын Нуман был у Мунзира; вырастал, как брат,Он с Бахрамом. Оба шахский радовали взгляд. Ровня был Бахрам по крови, одногодок с ним,Он не разлучался с братом названым своим. Вместе обучаться стали грамоте они,За игрой веселой вместе проводили дни, На охоту выезжали вместе в дни весны,Никогда, как свет и солнце, не разделены. Так Бахрам в высоком замке прожил много лет?Помыслы его премудрый направлял мобед. К знанью был Бахрама разум с детства устремлен.Как достойно сыну шаха, был он обучен. Изучал Бахрам арабский, греческий язык.Старый маг его наставил тайне древних книг. Сам Мунзир, многоученый и разумный шах,Объяснял ему созвездий тайны в небесах. Ход двенадцати созвездий и семи светилУченик его прилежный вскоре изучил. Геометрию постиг он, вычислял, чертил.Алмагест и сотни прочих таинств изучил. Он, ночами наблюдая звездный небосвод,Стал читать светил движенье и обратный ход. Ум его величьем мира стройным был объят.Знанья перед ним раскрылись, как бесценный клад. И, увидя в восхищенье, что его БахрамЗорок мыслью, в постиженье знания упрям, Все, что разум человека за века постиг,Все, чем стал он перед небом и землей велик, — Все Мунзир законов стройных кругом вместе слилИ, как книгу, пред Бахрамом наконец открыл. И Бахрам, учась прилежно, стал в конце концовИскушен во всех науках — даре мудрецов. Были внятны все таблицы звездные ему,Сокровенное он видел сквозь ночную тьму. Астролябией и стержнем юга он владел,Он узлы деяний неба развязать умел. И когда наукой книжной был он умудрен,Боевым владеть оружьем стал учиться он. Он игрою в мяч, искусством верховой ездыМяч выигрывал у неба и его звезды. А когда в степи он ветер начал обгонять,На волков и львов с арканом начал выезжать. А в степи заря рассвета и лучи ееПред копьем его бросали на землю копье. Вскоре он в стрельбе из лука равного не знал,Птицу в высоте небесной он стрелой пронзал. Полный весь колчан порою посылал он в цель.Каждою своей стрелою попадал он в цель. Так пускал он стрелы густо, так рубил мечом;Что никто бы не укрылся от него щитом. На скаку, в пылу охоты он копье метал,На скаку в кольцо копьем он метким попадал. Острием копья колечко с гривы льва срезалИ кольцо с замка сокровищ он мечом снимал. На ристалище, когда он лук свой брал порой,В волосок он — за сто гязов попадал стрелой. Все, что в поле на ловитве взгляд его влекло,От летящих стрел Бахрама скрыться не могло. Так в науках и в охоте перед ним всегдаРеяла его удачи яркая звезда. Доблестью его гордились ближние царя,С похвалою о Бахраме всюду говоря. Говорили: «То он в схватку с ярым львомвступил.То он барса на охоте быстрого сразил». И такие о Бахраме всюду речи шли,И его «Звездой Йемена» люди нарекли. БАХРАМ НАХОДИТ ИЗОБРАЖЕНИЕ СЕМИ КРАСАВИЦ В Хаварнак однажды прибыл из степей Бахрам,Предался отдохновенью, лени и пирам. По бесчисленным покоям как-то он блуждал,Дверь закрытую в проходе узком увидал. Он ее дотоль не видел и не знал о ней;Не входил в ту дверь ни ключник и ни казначей. Тут не медля шах от двери ключ у слуг спросил.Ключник тотчас появился, ключ ему вручил. Шах открыл и стал на месте — сильно изумлен;Будто бы сокровищницу там увидел он, Дивной живописью взоры привлекал покой.Сам Симнар его украсил вещею рукой. Как живые, семь красавиц смотрят со стены.Как зовут, под каждой надпись, из какой страны. Вот Фурак, дочь магараджи, чьи глаза черны,Словно мрак, и лик прекрасней солнца и луны. Вот китайского хакана дочерь — Ягманаз, —Зависть лучших дев Китая и твоих, Тараз. Назпери — ее родитель хорезмийский шах.Шаг ее, как куропатки горной, легкий шаг. В одеянии румийском, прелести полна,Насринуш, идет за нею — русская княжна. Вот магрибского владыки дочь Азариюн,Словно утреннее солнце девы облик юн. Дочь царей румийских.— диво сердца и ума.Счастье льет, сама счастлива, имя ей — Хума. Дочь из рода Кей-Кавуса, ясная душойДурасти — нежна, как пальма, и павлин красой Этих семерых красавиц сам изобразилМаг Симнар и всех в едином круге заключил. А посередине круга — будто окруженСкорлупой орех — красивый был изображен Юный витязь. Он в жемчужном поясе, в венце.И усы черны, как мускус, на его лице. Словно кипарис, он строен, с гордой головой.Взгляд горит величьем духа, ясный и живой. Семь кумиров устремили взгляды на него,Словно дань ему платили сердца своего. Он же ласковой улыбкой отвечает им,Каждою и всеми вместе без ума любим. А над ним Бахрама имя мастер начертал.И Бахрам, себя узнавши, надпись прочитал. Это было предсказанье, речь семи светил:«В год, когда воспрянет в славе витязь, полный сил, — Он добудет семь царевен из семи краев,Семь бесценных, несравненных, чистых жемчугов. Я не сеял этих зерен, в руки их не брал;Что мне звезды рассказали, то и написал». И любовь к семи прекрасным девам день за днемПонемногу овладела молодым царем. Кобылицы в пору течки, буйный жеребец —Семь невест и льву подобный юный удалец. Как же страстному желанью тут не возрастать.Как же требованьям страсти тут противостать? Рад Бахрам был предсказанью звездному тому,Хоть оно пересекало в жизни путь ему. Но зато определяло жизнь и вдаль вело,Исполнением желаний дух его влекло. Все, что нас надеждой крепкой в жизни одарит,Силу духа в человеке удесятерит. Вышел прочь Бахрам и слугам дал такой наказ:«Если в эту дверь заглянет кто-нибудь из вас, Света солнечного больше не видать тому:С плеч ему я без пощады голову сниму». Стражи, слуги, и вельможи, и никто другойДаже заглянуть не смели в тайный тот покой: Только ночь прольет прохладу людям и зверям.Взяв ключи, Бахрам к заветным подходил дверям, Отпирал благоговейно и, как в рай, вступал:Молча семь изображений дивных созерцал. Словно жаждущий, смотрелся в чистый водоем.И, желаньем утомленный, забывался сном. Вне дворца ловитвой вольной шах был увлечен,Во дворце же утешался живописью он. БАХРАМ БЕРЕТ ВЕНЕЦ Только в золотой короне утро над землейНа подножии рассвета трон воздвигло свой, Полководцы и вельможи шахов поднялисьИ с войсками на майдане ратном собрались. Все войска Арабистана ожидали там,Против них войска Аджама тоже стали там. Стражи царского зверинца из глубоких рвовВывели двух разъяренных людоедов-львов. Приковали львов цепями рядом к двум столбам,Чтоб меж ними невредимо не прошел Бахрам. Тут зверинца главный сторож, богатырь-храбрецПод охрану львов могучих положил венец. Золотой венец меж черных этих львов лежал,Словно между двух драконов месяц заблистал. Но не таза гром драконов черных испугал,Таз судьбы и меч Бахрама тьму с небес прогнал. По земле хвостами били, яростью горя,Эти львы, они рычали, будто говоря: «Кто посмеет подойти к нам и корону взять?Кто посмеет у дракона клад его отнять?» Но рожден с железным сердцем славный был Бахрам,Много львов убил, дракона победил Бахрам. На цепях те львы ходили, растерзать грозя,На полет стрелы к ним было подойти нельзя. По условию мобедов, должен был БахрамПервым выйти за короной к двум огромным львам. Если, мол, возьмет корону — будет шахом он,Примет чашу золотую и взойдет на трон. Если ж не возьмет — от трона отречется пустьИ туда, откуда прибыл, вновь вернется пусть. То условие без спора принял шах Бахрам,Он спокойно с края поля подошел ко львам. Он охотником в Йемене самым первым слыл,Он за жизнь свою до сотни львов степных убил. И арканом львов ловил он, и стрелой стрелял,И копьем своим, и сталью острой убивал. Разве сотню львов убивший побоится двух?Он, как сталь, в охоте львиной закалил свой дух. Он своей кольчуги полы за кушак заткнул,Подошел, как вихрь палящий, прямо к львам шагнул. Сам на львов, как лев пустыни, грозно зарычалИ венец рукою левой между ними взял. Эти львы, увидя доблесть львиную его,И бесстрашье и отваги львиной торжество, Ринулись, как исполины, на него. Скажи:Острые мечи в их пасти, в лапах их — ножи. Захотели шахской кровью свой украсить пир,Захотели миродержцу тесным сделать мир. Но Бахрам зверей свирепых грозно проучил,Кровью этих львов свой острый меч он омочил. Обезглавил их и злобе положил конец.Он живым ушел с майдана и унес венек Возложил его на темя и воссел на трон,Так судьбой своей счастливой был он одарен. Тем, что он неустрашимо взял венец у левов,Сверг Бахрам лису с престола древнего отцов. БАХРАМ ВОСХОДИТ НА ПРЕСТОЛ ОТЦА Гороскоп, что о рожденье шаха возвестил,Исполнялся благосклонной волею светил. И по звездам, хоть не видя шаха самого,Звездочеты наблюдали путь судьбы его. Видели, что трон Бахрама был в созвездье Льва,Совершались предсказанья давнего слова. В сочетанье с Утаридом, солнце в апогейПоднималось — обещаньем долгих, славных дней. В знак Овна Зухра входила, Муштари вставалСо Стрельцом. И дом Бахрама раем расцветал. Месяц был в десятом знаке, а Бахрам в шестомЗнаке неба. С чашей — месяц, а Бахрам — с мечом. А рука Кейвана стала чашею весов,Чашею сокровищ мира и его даров. С добрым предзнаменованьем, счастьем одарен,Добронравный шах Ирана поднялся на трон. То не трон, корабль удачи морем перлов плыл.Столько подданным своим он перлов раздарил, Столько вынесть он сокровищ слугам приказал,Так он сам великодушьем царственным блистал, Что сидевший на престоле шахом до него,Одеяние носивший и венец его, Увидав великолепье нового царя,Слыша, как он мудро судит, милостью даря, Первый подошел и молвил: «Славься, государь!Истинный ты шах вселенной и над нами царь!» И мобеды: «Шах великий» — нарекли его,Венценосные — «владыкой» нарекли его. И Бахрама всяк, по мере разума и сил,Всюду — тайно или явно — славил и хвалил. Так Бахрам венцом высоким в мире заблистал,Так он шахом горизонтов и владыкой стал. И, прославивши молитвой небо и судьбу,Справедливости своей он прочитал хутбу. ТРОННАЯ РЕЧЬ БАХРАМА-ГУРА О СПРАВЕДЛИВОСТИ Он сказал: «На отчий трон я возведен судьбой,Бог мне даровал победу и никто другой. Я хвалу и благодарность небу воздаю.Тот, кто верит в бога, милость обретет мою. Я о милости не должен вечного молить,Бога я могу за милость лишь благодарить. Я у львов корону отнял. Меч ли мне помог?В этом подвиге помог мне всемогущий бог. И когда обрел венец я и высокий трон,Должен быть я справедливым, чтоб одобрил он. Если даст он, так во всем я буду поступать,Чтоб никто не мог в обиде на меня пенять. Вы друзья мои, вельможи моего дворца,Пусть дороги ваши будут прямы до конца. Знайте, кто из вас от кривды низкой отойдет,В справедливости спасенье верное найдет. Если кто не будет ухо правое держать,У того придется уху левому страдать. Я для всех, как подобает истому царю,Правосудья и защиты двери отворю. Мы теперь во имя правды в руки власть берем,Злом за зло платить мы будем, за добро — добром. И пока стоит на месте синий небосвод,Слава тем, кто в край блаженный с миром отойдет. А живущим всем мы будем, как надежный щит,Одарим добром, надеждой, не творя обид. Где вину простить возможно, лучше там простить.Зла не делай там, где можно милость допустить». Так намеренья благие обнаружил он,И ему вельможи низкий отдали поклон. С приближенными беседу час иль два он вел,А потом, сойдя с престола, отдыхать пошел. Правил он страною мудро, правый суд вершил,И народ был благодарен, бог доволен был. Для совета звал он светлых разумом мужей,Не было в стране раздоров, смут и мятежей. О ТОМ, КАК ПРАВИЛ БАХРАМ-ГУР Счастливо на трон Ирана шах Бахрам взошел,Совершенством и величьем озарил престол. На семи златых подножьях трон его стоял,Поясом с семью значками стан он повязал. Был венец двуцветный Чина на кудрях его,Из парчи кафтан румийский на плечах его. Он добром с пределов Рума подати взимал,Благом он с хакана Чина обложенье брал. Он законы правосудья учредил в стране,Злобу покарал, а правду наградил вдвойне. Справедливых и гонимых сам он ограждал,Угнетателей унизил, алчных покарал. И ключом к замку печалей стал его дворец,Благоденствие настало в царстве наконец. Государство процветало, обретя покой,И при нем дышать свободно стал народ простой. Овцы множились, богатый расплодился скот,На полях лилось живое изобилье вод. Всякий плод пошел обильно на деревьях зреть,Чистым золотом монеты начали звенеть. Шах Бахрам вникал повсюду сам во все дела;Если видел зло, искал он тайный корень зла. И последовали шаху все князья земли,И окраины Ирана также расцвели. Все, что глохло в запустенье в дни его отца,Расцвело и разрешилось у его дворца. Стражи кладов и владельцы замков крепостныхКрепости ему вручили и ключи от них. Дневники приказов свыше каждый обновлял,Каждый жизнь свою на службу шаху отдавал… Шах делами государства окружал себя,Подданным добра желая, утруждал себя. Разоренные хозяйства вновь обогатил,Беглецов в родное лоно лаской возвратил. Он овец своих от волка злого защитил,Сокола своею властью с голубем сдружил. Оболыценья старой смуты он изгнал навек,Хищничество, лихоимство всякое пресек. Сокрушил, разбил опоры он врагов своих.Поддержал друзей надежных он в делах мирских Человечность он законом для себя избрал.«Лучше благо, чем обида», — людям он сказал. «Оскорбленье унижает. Лучше убиватьНенавистников, но душу их не оскорблять. Лучше смерть, чем оскорбленье. Коль нельзя простит!Нераскаянных злодеев, лучше уж казнить. И бичи и униженье — гибели лютей».Справедливостью своею он привлек людей. Был он щедр. И по величью духа своегоНе оставил без вниманья в царстве никого. Видел он: лишь пыль печали, скорби и заботДревняя обитель праха мудрому несет. Но душой своей в печали не поник Бахрам,Предался веселью, неге, ласкам и пирам. Да, в непрочности вселенной убедился он,И душою в наслажденья погрузился он. Он лишь день один в неделю отдавал делам.Шесть же дней — любви и неге отдавал Бахрам. Без любви теперь не мог он даже дня дышать,В ворота любви стучал он. Как же не стучать? Есть ли смертный, что любовью не был бы пленен?Кто лишен любви, ты скажешь, жизни тот лишен. И любви провозгласил он в мире торжество,И четы влюбленных стали свитою его. Жизнь беспечно принимал он — с чистою душой,Правосудье совершал он — с чистою душой. При Бахраме не в почете были плеть и меч.А в казну богатство стало отовсюду течь. Стал Аджам, как плодоносный сад в цвету ветвей,А Бахрам, как солнце, лаской одарял людей. То, что явно властелину, не понять рабу,Уповал завистник алчный все же на судьбу. Но погибнет тот, кто бога вечного забыл,Тот, кто в сердце состраданье к людям истребил. И всегда, когда нечестье низкие творятИ за свой достаток бога не благодарят, То в конце концов богатство их скудеть начнет,Будут их пытать железо, пламя, кровь и пот. ЗАСУХА И МИЛОСЕРДИЕ БАХРАМА Были в некий год жарою спалены поля,И зерна не уродила щедрая земля. Был такой во всем Иране страшный недород,Что голодный пахарь начал есть траву, как скот. Мир от голода в унынье голову склонил,Хлеб у скупщиков богатых страшно дорог был. Весть о бедствии народном шаху принесли,Молвили: «Простерся голод по лицу земли. Смерть, страданья, людоедство на земле царят;Словно волки, люди падаль и людей едят». И Бахрам решил немедля бедствие избыть.Двери всех своих амбаров он велел открыть. А правителям окраин отдал он приказ,Чтобы людям царских житниц роздали запас. Написал: «Во всех селеньях пусть и в городахЛюди хлеб берут бесплатно в наших закромах. У богатого за деньги забирайте хлеб,Голодающим бесплатно раздавайте хлеб. А когда не будет ведать голода страна,Птицам высыпьте остатки вашего зерна. Чтоб никто в моих владеньях голода не знал,Чтоб никто от недостатка пищи не страдал!» А когда голодных толпы к житницам пришлиИ домой мешки с пшеницей царской унесли, Шах зерно в чужих владеньях закупить велелИ закупленное снова раздавать велел. Он усердствовал, сокровищ древних не щадя,Милости он сыпал гуще вешнего дождя. Хоть подряд четыре года землю недородПосещал, зерно от шаха получал народ. Так в беде он истым Кеем стал в своих делах,И о нем судили люди: «Подлинный он шах!» Так избыл народ Ирана горе злых годин;Все ж голодной смертью умер человек один. Из-за этого бедняги шах Бахрам скорбел,Как поток, зимой замерзший, дух в нем онемел, И, подняв лицо, Яздана стал он призывать,И о милости Яздана стал он умолять: «Пищу ты даруешь твари всяческой земной!Разве я могу сравняться щедростью с тобой? Ты своей рукой величье малому даешь,Ты величью истребленье и паденье шлешь. Как бы я ни тщился, хлеба в житницах моихНедостанет, чтоб газелей накормить степных, Только ты — победоносной волею своей —Кормишь всех тобой хранимых — тварей и людей. Коль голодной смертью умер человек один,То поверь, я неповинен в этом, властелин! Я не ведал, что бедняга жил в такой нужде,А теперь узнал, но поздно, не помочь беде». Так молил Бахрам Яздана, чтобы грех простил,И Бахраму некий тайный голос возвестил: «За твое великодушье небом ты прощен,И в стране твоей отныне голод прекращен. Да! Подряд четыре года хлеб ваш погибал,Ты ж свои запасы людям щедро раздавал, Но четыре года счастья будет вам теперь,Ни нужда, ни смерть не будут к вам стучаться в дверь!» И четыре круглых года, как сказал Яздан,Благоденствовал и смерти не видал Иран. Счастлив шах, что добротою край свой одарилИ от хижин смерть и голод лютый удалил. Люди новые рождались. Множился народ.Скажешь: не было расхода, был один доход. Умножалось населенье. Радостно, когдаСтроятся дома; обильны, людны города. Дом за домом в эту пору всюду возникал,Кровлею к соседней кровле плотно примыкал. Если б в Исфахан из Рея двинулся слепец,Сам по кровлям он пришел бы к целям наконец. Если это непонятно будет в наши дни,Ты, читатель, летописца — не меня — вини. Народился люд, явилось много новых ртов,Пропитанья было больше все ж, чем едоков. На горах, в долинах люди обрели покой,Радость и веселье снова потекли рекой. На пирах, фарсанга на два выстроившись в ряд,Пели чанги и рубабы и звучал барбат. Что ни день — то, будто праздник, улица шумна.Возле каждого арыка был бассейн вина. Каждый пил и веселился, брань и меч забыл,И, кольчугу сняв, одежды шелковые шил. Ратный шум, бряцанье брани невзлюбили все,О мечах, пращах и стрелах позабыли все. Всякий, у кого достаток самый малый был,Радовался, услаждался и в веселье жил. Ну, а самым бедным деньги шах давать велелНа потехи. Всех он видеть в радости хотел. Каждого сумел приставить к делу он в стране.Чтобы жизнь была народу радостна вдвойне, На две части приказал он будний день разбить,Чтоб сперва трудиться, после — пировать и пить. На семь лет со всей страны он подати сложил,Ствол семидесятилетней скорби подрубил. Тысяч шесть созвать велел он разных мастеров:Кукольников, музыкантов, плясунов, певцов. Он велел их за уменье щедро наградитьИ по городам, по селам им велел ходить, — Чтоб они везде ходили с песнею своей,Чтобы сами веселились, веселя людей. Меж Тельцом и Близнецами та была пора, —Рядом шла с Альдебараном на небе Зухра. Разве скорбь приличествует людям той порой,Как Телец владычествует на небе с Зухрой? БАХРАМ И РАБЫНЯ Поохотиться, порыскать захотел БахрамПо долинам травянистым, по глухим горам. В степь рассветною порою он коня догналИ, пустив стрелу, в онагра быстрота попал. Вровень с Муштари звездою в небе плылСтрелец, Муштари достал стрелою царственный стрелец. А загонщики из поля дальнего тогоСтадо легкое онагров гнали на него. И охотник, нетерпеньем радостным томим,Сдерживал коня на месте, что играл под ним. Вот пускать он начал стрелы с тетивы тугой.В воздухе стрела свистела следом за стрелой. Промаха не знал охотник, прямо в цель он бил,Пробегающих онагров много подстрелил. Если есть онагр убитый и кувшин вина —Полная огня жаровня алчущим нужна. Дичь степную настигали за стрелой стрелаИ без промаха пронзали, словно вертела. Даже самых быстроногих шах не пропускал,Настигал, и мигом им он ноги подсекал. Шах имел рабу, красою равную луне;Ты такой красы не видел даже и во сне. Вся — соблазн, ей имя — Смута, иначе — Фитна,Весела, очарованьем истинным полна. Петь начнет ли, на струнах ли золотых играть —Птицы вольные слетались пению внимать. На пиру, после охоты и дневных забот,Шах Бахрам любил послушать, как она поет. Стрелы — шахово оружье. Струны — стрелы дев.Как стрела, пронзает сердце сладостный напев. Стадо вспугнутых онагров показалось там,Где земля сливалась с небом. Поскакал Бахрам По долине в золотистый утренний туман,Сняв с крутой луки седельной свой витой аркан, На кольцо он пусковое положил стрелу,Щелкнул звонкой тетивою и пустил стрелу. В бок онагру мчащемуся та стрела вошла,И, целуя прах, добыча на землю легла. За короткий срок он много дичи подстрелил;А не стало стрел — арканом прочих изловил. А рабыня, отвернувшись, поодаль сидела, —От похвал воздерживалась — даже не глядела. Огорчился шах, однако слова не сказал.Вдруг еще онагр далеко в поле проскакал. «Узкоглазая тюрчанка! — шах промолвил ей, —Что не смотришь, что не ценишь меткости моей? Почему не хвалишь силу лука моего?Иль не видит глаз твой узкий больше ничего? Вот — онагр, он быстр на диво, как поймать его?От крестца могу до гривы пронизать его!» А рабыня прихотливой женщиной была,Своенравна и упряма и в речах смела. Молвила: «Чтоб я дивилась меткости твоей,Ты копытце у онагра с тонким ухом сшей». Шах, ее насмешки слыша, гневом пламенел,Он потребовал подобный ветру самострел. И на тетиву свинцовый шарик положил.В ухо шариком свинцовым зверю угодил. С ревом поднял зверь копытце к уху, на бегу,Вырвать он хотел из уха жгучую серьгу. Молнией, все осветившей, выстрел шаха был.Он копыто зверя к уху выстрелом пришил. Обратись к рабыне: «Видишь?» — он спросил ее.Та ответила: «Ты дело выполнил свое! Ремесло тому не трудно, кто постиг его.Тут нужна одна сноровка — только и всего. В том, что ты сейчас копыто зверя с ухом сшил, —Лишь уменье и привычка — не избыток сил!» Шаха оскорбил, озлобил девушки ответ,Гнев его блеснул секирой тем словам вослед. Яростно ожесточилось сердце у него,Правда злобою затмилась в сердце у него. Властелин, помедли в гневе друга убивать,Прежде чем ты вновь не сможешь справедливым стать! «Дерзкую в живых оставлю — не найду покоя.А убить — женоубийство дело не мужское. Лишь себя я опозорю», — думал гневно шах.Был у шаха полководец, опытный в боях. Шах сказал: «Покончи с нею взмахом топора —Женщина позором стала моего двора. Нам не дозволяет разум кровью смыть позор».Девушку повез вельможа в область ближних гор. Чтобы, как нагар со свечки, голову ееС тела снять, привез рабыню он в свое жилье. Дева, слезы проливая, молвила ему:«Если ты не хочешь горя дому своему, Ты беды непоправимой, мудрый, не твори,На себя моей невинной крови не бери. Избранный и задушевный я Бахраму друг,Всех рабынь ему милее я и всех супруг. Я Бахрама услаждала на пирах досуг,Я вернейших разделяла приближенных круг. Див толкнул меня на шалость — дерзок и упрям,Сгоряча, забыв про жалость, приказал Бахрам Верную убить подругу… Ты же два-три дняПодожди еще! Сегодня не казни меня. Доложи царю обманно, что раба мертва.Коль обрадуют владыку страшные слова, — О, убей Фитну тогда же! Жизнь ей не нужна!Если же душа Бахрама будет стеснена Сожаленьем, то бесследно отойдет беда.Ты избегнешь угрызений совести тогда. Кипарис судьбы напрасно в прах не упадет.Хоть Фитна теперь ничтожна, но — пора придет — За добро добром тебе я возмещу сполна!»Ожерелье дорогое тут сняла она, Полководцу семь рубинов лучших отдала.А цена тому подарку велика была, Дань с Омана за два лета — полцены ему.Полководец внял совету мудрому тому. И не сделал ни на волос он вреда Фитне.Молвил: «Будешь в этом доме ты служанкой мне. Ни при ком Бахрама имя не упоминай.«Наняли меня в служанки», — всюду повторяй. Данную тебе работу честно выполняй.О тебе я позабочусь — не забуду, знай!» Тайный договор скрепили, жизнью поклялись;Он от зла, она от ранней гибели спаслись. Пред царем предстал вельможа через восемь дней,Стал Бахрам у полководца спрашивать о ней. Полководец молвил: «Змею я луну вручилИ за кровь ее рыданьем выкуп заплатил». Затуманились слезами шаховы глаза,И от сердца полководца отошла гроза. Он имел одно поместье средь земель своих —Сельский замок, удаленный от очей мирских. Стройной башни над холмами высился отвес,Омываемый волнами голубых небес. Шестьдесят ступеней было в башенной стене,Кровля башни поднималась к звездам и луне. С сожаленьями своими там — всегда одна —Постоянно находилась бедная Фитна. В том селении корова родила телка,Ласкового и живого принесла телка. А Фитна телка на шею каждый день брала;За ноги держа, на башню на себе несла. Солнце в мир несет весну — и несет Тельца.А видал ли ты луну, что несет тельца? Женщина же молодая, хоть и с малой силой,Каждый день тельца на кровлю на себе вносила, За шесть лет не покидала дела. НаконецСтал быком шестигодовым маленький телец. Но красавица, чье тело легче лепестка,Каждый день наверх вносила грузного быка. Шею нежную, как видно, груз не тяготил,Бык жирел, и у рабыни прибывало сил. С полководцем тем сидела вечером однаУзкоглазая с душою смутною Фитна. И четыре крупных лала — красных, как весна,Из ушных своих подвесков вынула она. Молвила: «Ты самоцветы ценные продайИ, когда получишь плату, мне не возвращай; Накупи баранов, амбры, розовой воды,Вин, сластей, свечей, чтоб ярко осветить сады. Из жарких и вин тончайших, амбры и сластейПиршественный стол воздвигни в замке для гостей. Как приедет к нам властитель, ты встречать поди,На колени стань пред шахом, на землю пади; Под уздцы коня Бахрама хоть на миг возьми!Душу распластай пред шахом — позови, прими! Нрав хороший у Бахрама — ласковый, простой.Коль приедет он, довольны будем мы с тобой. Здесь, на башне, достающей кровлей облаков,Пир устроим мы, прекрасней дарственных пиров. Если замысел удастся, то, клянусь тебе:Ожидает нас великий поворот в судьбе». Полководец самоцветов брать не захотел,Ибо тысячей таких же ценностей владел. Из казны своей он денег сколько надо взял.Царственный припас для пира скоро он достал. Все там было, чем богаты Фарс и Индостан:Птица, рыба, дичь, корица, перец и шафран, И рейхан, и вин кувшины, и гора сластей,Чтоб суфра благоухала амброй для гостей. Все хозяин изготовил. И остался тамОжидать, когда на ловлю выедет Бахрам. В дни ближайшие делами утомленный шахПоохотиться, порыскать захотел в горах. Но пред тем как он в ущельях дичи настрелял,Дичи собственной добычей сам нежданно стал. Поутру он меж холмами ехал налегкеИ увидел зелень, воды, замок вдалеке. Густолиственный тенистый он увидел сад,Словно край обетованный мира и услад. На ветру листва играет, утешая взгляд.Шах воскликнул: «Чье все это? Кто же так богат?» Чуть селения властитель это услыхал, —Он у стремени Бахрама в этот миг стоял,— На колени пал и землю он облобызал.«Ласковый к рабам владыка! — шаху он сказал, — Здесь моя земля. Тобою мне она дана.Пала капля из фиала твоего вина В дом раба, и благом стала для него она.Коль тебе пришлись по сердцу тень и тишина Моего угла простого — тем возвышен я!Ты с простыми — прост. Природа счастлива твоя. Я молю: войди в калитку сада моего!Старому слуге не надо больше ничего. От твоих щедрот великих раб твой стал богат.И построил здесь я замок с башней до Плеяд. Башня свежими садами вся окружена.Если шах на башне выпьет моего вина. Звезды прах у входа в башню будут целовать,Ветер амброй вдоль покоев будет провевать. Муха принесет мне меду, буйвол — молока!»Понял шах: чистосердечны речи старика. «Быть по-твоему! — сказал он. — Нынче же придуОтдохнуть после охоты у тебя в саду». И Бахрам со свитой дальше в поле ускакал.Приказал хозяин слугам чистить медь зеркал. Все проверил, был порядок всюду наведен.Словно рай, коврами кровлю изукрасил он; Из диковинок индийских — лучшие достал,Из китайских и румийских — лучшие достал, И — ковер к ковру — на землю прямо разостлал,Как песок по ним рассыпал адамант и лал. Вот, ловитвой насладившись, подскакал Бахрам,И скакун хутгальский шаха прыгал по коврам. Шах на верхнюю ступеньку лестницы встает.Видит — купола над башней несказанный взлет, Свод высок, — от Хаварнака он свой род ведет,Пышностью он попирает звездный небосвод. А суфра благоухает розовой водой,Амброй, винами и манит сладостной едой. И когда Бахрам свой голод сладко утолил,Начал пир и вкруговую винный ковш пустил. А когда он пить окончил гроздий алый сок,Капельки росы покрыли лба его цветок, Молвил он: «О, как радушен ты, хозяин мой!Чудно здесь! Твой дом обилен, как ничей иной. И настолько эта башня дивно высока,Что арканом ей обвили шею облака. Но на шестьдесят ступеней этой высотыВ шестьдесят годов — как станешь подыматься ты?» Тот ответил: «Шах да будет вечен! И при немКравчим гурия да будет, а Замзам — вином! Я мужчина, я привычен к горной крутизне,И по лестнице не диво подыматься мне. А вот есть красавица — обликом луна,Словно горностай султана, словно шелк, нежна: Но она быка, который двух быков грузнее,Каждый день на башню вносит на девичьей шее, Шестьдесят ступеней может с ношею пройтиИ ни разу не присядет дух перевести. Этот бык — не бык, а диво; то не бык, а слон,Жира своего громаду еле тащит он; В мире из мужчин сильнейших нет ни одного,Кто бы мог хоть на полпяди приподнять его; Но быка того на плечи женщина беретИ на кровлю башни вносит — под высокий свод». Шах Бахрам от удивленья палец прикусил.«Где ты взял такое диво? — старца он спросил.— Это ложь! А если правда — это колдовство!И покуда не увижу чуда твоего, Не поверю я!» И тут же привести велелЭту женщину; мгновенья ждать не захотел Вниз по лестнице хозяин быстро побежал,Женщине, быка косящей, все пересказал. Сребротелая все раньше знала и ждала,И она готова с шахом встретиться была; Одеяньями Китая стан свой облекла,И своих нарциссов томность розам придала, Обольщения сурьмою очи подвела,Тайных чар огнями взоры томные зажгла. Плечи, как венцом, одела амброю кудрей;Локоны черны, как негры, на щеках у ней, Родинка у ней индуса темного темней, —Рвутся в бой индус и негры — воинов грозней. Маковка в венце жемчужин южной глубины,Покрывало словно Млечный Путь вокруг луны. А в ушах они рубинов и камней зеленыхПревратили в буйный рынок, скопище влюбленных, Применила семь она снадобий сполнаИ как двухнедельная поднялась луна. Вот она к быку походкой легкой подошла,Голову склонив, на шею чудище взяла, Подняла! Ты видишь — блещет самоцвет такойПод быком! При этом блеске, словно бык морской, Он бы мог на дне пучины по ночам пастисьИ — ступенька за ступенькой — побежала ввысь Женщина и вмиг на кровлю круглую вбежала,У подножия престола шахского предстала И, смеясь, с быком на шее перед ним стояла.Шах вскочил, от изумленья ничего сначала Не поняв. Воскликнул: «Это — наважденье сна!»С шеи на пол опустила тут быка Фитна, И, лукаво подмигнувши, молвила она:«Кто снести способен наземь то, что я одна Вверх благодаря чудесной силе подняла?»Шах Бахрам ответил: «Это сделать ты могла Потому, что обучалась долгие года,А когда привыкла, стала делать без труда; Шею приноравливала к грузу день за днем.Тут — лишь выучка одна, сила — ни при чем!» А рабыня поклонилась шаху до землиИ сказала: «Терпеливо истине внемли! Ты за долг великой платой должен мне воздать.Дичь без выучки убита? А быка поднять — Выучка нужна? Вот — подвиг совершила я!В нем не сила, в нем видна лишь выучка моя? Что же ты, когда онагра подстрелить умел,Ты о выучке и слова слышать не хотел?» Милую по тем упрекам вмиг Бахрам узнал;В нетерпенье покрывало он с луны сорвал, Ливнем слез ланиты милой жарко оросил.Обнимал ее, рыдая, и простить просил. Выгнал прочь и злых и добрых, двери притворил,Молвил: «Хоть тебе темницей этот замок был, Я, послав тебя на гибель, убивал себя.Ты цела, — а я разлукой истерзал себя». Села дева перед шахом, как сидела встарьИ сказала: «О смиривший смуту государь! О разлукою убивший бедную Фитну!О свиданьем ожививший бедную Фитну! Пыл моей любви меня же чуть не задушил.Шах когда с копытом ухо у онагра сшил Не пернатою стрелою — шариком свинца,Небеса поцеловали руку у стрельца. Я же, если в сдержанности доброй пребыла,От любимого дурное око отвела; А всему, что столь прекрасно кажется для нас,Нанести ущерб великий может вредный глаз. Я ль виновна, что небесный прилетел драконИ любовь затмил враждебным подозреньем он?» Взяли за сердца Бахрама милые слова,Он воскликнул: «О, как верно! О, как ты права! Был бы этот перл навеки камнем раздроблен,Если б он слугою честным не был сбережен». И призвавши полководца, наградил его,И рукой, как ожерельем, шах обвил его. Как никто теперь не дарит из земных царей,Одарил его и отдал целый город Рей. Ехал шах домой, весною реял над страной,Сахар на пиру рассыпал. В брак вступил с Луной. И пока не завершили долгий круг года,В наслажденье, в ласке с нею пребывал всегда. БАХРАМ ЖЕНИТСЯ НА ДОЧЕРЯХ ПАДИШАХОВ СЕМИ СТРАН Всей душою в наслажденья погрузился шах,Ибо он устал в походных пребывать трудах. Судьбы подданных устроил сам сперва Бахрам,А уж после приступил он и к своим делам. Он попрал врагов Ирана твердою пятойИ предался неге мира с чистою душой. И пристрастие былое стал он вспоминать,Что в трудах — за недосугом — начал забывать. Как Аржанг, семи блиставший мира поясам,—Хаварнак и семь портретов вспоминал Бахрам. И в душе БахрамаТура разгорелась вновьК этим гуриеподобным девушкам любовь. Семь волшебных эликсиров в мире он открылИ семью огнями пламя страсти погасил. Первая была — царевна Кесза дворца,Но у ней в живых в ту пору не было отца. Он засватал перл бесценный рода своегоИ за тысячи сокровищ получил его. А потом к хакану Чина он послал гонцовИ письмо с угрозой, скрытой средь любезных слов. Дочь просил он у хакана и казну с венцомИ вдобавок дань двойную на году седьмом. Отдал дочь хакан Бахраму и послал дары:Груз динаров и сокровищ, чаши и ковры. Вслед за тем Бахрам кайсару вдруг нанес удар, —Вторгся с войском в Рум. Немалый там зажег пожар. Спорить с ним не стал объятый ужасом кайсар,Выдал дочь свою и с нею дал богатый дар. И людей в Магриб к султану шах послал потомС чистым золотом в подарок, с троном и венцом. Что ж! Магрибскую царевну получил Бахрам.Посмотри, как в той женитьбе ловок был Бахрам. А когда был кипарис им стройный увезен,В край индийский за невестой устремился он. Разумом раджу индусов так пленил Бахрам,Что и дочь индийца в жены получил Бахрам. И когда в Хорезм направил шах Бахрам посла,Хорезм-шаха дочь женою в дом к нему вошла. Он царя, саклабов даром дорогим почтил,Дочь его — алмаз чистейший — в жены попросил. Так вот — от семи иклимов — у семи царейВзял он в жены семь прекрасных перлов-дочерей; И привез к себе, и с ними в счастье утопал,Юности и наслажденью полностью воздал. ЗИМНИЕ ПИРЫ БАХРАМА И ПОСТРОЕНИЕ СЕМИ ДВОРЦОВ В некий день, едва лишь солнце на небо взошло,Небосвод в сребристом блеске обнажил чело. Радостен и лучезарен, ярко озарен.Был тот день. Да не затмится он в чреде времен! В это утре шах собранье мудрецов созвал.Как лицо прекрасной девы, дом его блистал. Не в саду садились гости, а входили в дом,Ибо день тот был отрадный первым зимним днем. Все убранство в дом из сада унесли. И садОпустел, погасло пламя множества лампад. Смолкли соловьи на голых, мокрых деревах.Крик ворон: «Держите вора!» — слышится в садах. От индийца родом ворон, говорят, идет —Диво ль, что индиец вором стал и сам крадет. Вместо соловьев вороны царствуют в садах,Вместо роз шипы остались на нагих кустах. Ветер утренний — художник, что снует везде,Он серебряные звенья пишет на воде. Холод у огня похитил мощь, — и посмотри:Из воды мечи кует он под лучом зари. И с копьем блестящим вьюга всадником летит,Над затихшей речкой острым снегом шелестит. Молоко в кувшинах мерзнет, превращаясь в сыр.Стынет в жилах кровь живая, воздух мглист и сыр. Горы в горностай оделись, долы — в белый пух,Небосвод в косматой шубе дремлет, хмур и глух. Хищник зябкий травоядных стал тропу следить,Чтоб содрать с барана шкуру, чтобы шубу сшить. Голова растений сонно на землю легла,Сила их произрастанья в глубь земли ушла. Мир-алхимик на деревьях лист позолотилИ рубин огня живого в сердце камня скрыл. В благовонья тот алхимик розы превратилИ в кувшине под печатью крепкой заключил. Словно ртуть, вода густая стынет на ветруИ серебряной пластиной скрыта поутру. Теплый шахский дом, блистая стеклами окон,Совмещал зимою свойства четырех времен. Золотым углем жаровен и живым огнемЛеденящий зимний воздух нагревался в нем. А плоды и вина сладко усыпляли мозг,Дух и сердце умягчали, словно мягкий воск. На углях горел алоэ, жарко тлел сандал;Как индийцы на молитве, дым вокруг вставал. Для поклонников Зардушта рдел живой огонь,Был источником веселья золотой огонь. В устье каменном, в жаровнях ярко рдел огонь,Словно шелк золотоцветный, пламенел огонь. Пламя — ягода грудная — угли разожгло,Киноварью сердцевину угля налило. Яблоком без сердцевины красный уголь рдел,В сердцевине он гранатом спелым пламенел. Россыпью он тлел янтарной, окроплен смолой,Жарко искрился, подернут пеплом и золой. Чернотою раскаленной пламенел сандал,Как тюльпаны в косах гурий, кровенел сандал. Тюрком — но румийской крови — яркий был огонь,Чтил народ наш от Зардушта и любил огонь. Пламя жизни — свет Юнуса, купина Мусы.Сад чудесный Ибрагима, пиршество Исы. Черным мускусом ложились грани на углях,Словно пятна на старинных медных зеркалах. И пылал огонь рубином в тусклой черноте;Скажешь: так рубин в пещерной блещет темноте. Пламя обостряло зренье, словно самоцвет,Открывая взгляду желтый, красный, синий цвет. Был живой огонь невесты юной веселей,В блеске искр и в ожерелье мускусных углей., В золоте, в дыму алоэ брачный был чертогПиршественный, как гранатный розовел цветок. Ярко убран был шелками пировой покой,Куропатка с перепелкой в нем — рука с рукой — Над огнем вертелись. Вместе с ними, чередой,Оперенье сняв, кружился вяхирь молодой. Желтый пламень дров горящих, дымом окружен,Кладом золотым казался, дым на нем — дракон. Адом был огонь и раем. В суть огня вникай:Ад он — жаром пепелящим, ярким светом — рай. Обитателям кумирен он — горящий ад.Сад он райский для прошедших узкий мост — Сират. Древний Зенд Зардушта гимны пламени поет,Маг, как мотылек крылатый, вкруг огня снует. Лед сверкающий водою делается в нем;Жалко мне! Зачем назвали мы огонь — огнем? Над дворцом, как кипарисы, кровли поднялись;Вина, словно кровь фазана, красные лились. Цвета перьев голубиных, рея, облакаС неба вяхирей бросали вниз для шашлыка. Старое вино в кувшине глиняном тогдаБыло влажно, словно пламя, сухо, как вода. И слепцы в ту пору пили — полглотка хотя б,И хребтовый из онагра жарили кебаб. В славный зимний день с друзьями пировал Бахрам.Пил вино, как подобает пить вино царям. Вина сладкие, жаркое, музыка, друзья, —Это зимнею порою одобряю я. Как улыбка уст румяных, в чаше блеск вина,Коль вином горячим в стужу чаша та полна. Музыкой разгорячен был у застольцев мозг,Сердце в теплоте отрадной таяло, как воск. Мудрецы путем веселья за вином пошли.Искрящийся остроумьем разговор вели. Каждый радостно, открыто шаху говорилТо, что в сердце благородном ото всех таил. Словно звенья золотые, потекли слова,Полилась рекой живою общая молва: «Государь, престол твой в мире подлинно велик,Славы, прежде небывалой, ныне ты достиг. И законов столь разумных не было и нетВ царствах нынешних и в царствах отошедших лет, Фарром над твоей главою озарил ты нас,Счастьем, доброю судьбою одарил ты нас. Стал у каждого наполнен изобильем дом;Отстоял ты нас, возвысил царство над врагом. Все дано нам: безопасность, изобилье, честь.Остальное — все пустое, коль основа есть. Если есть достаток в доме, мир и благодать,Ни рубинов нам, ни перлов незачем искать. Если есть у нас великий, щедрый шах такой,Все имеем мы для счастья — мир, добро, покой. Молим мы, чтоб нас небесный гнев не посетил,Чтоб от глаза нас дурного вечный защитил. Обращаемся с молитвой к светлым небесам,Чтоб вовеки благосклонны звезды были к нам, Чтобы счастье и в грядущем осеняло нас,Чтобы радостью и миром озаряло нас. Чтоб вовек из дома шаха, волей мудрых звезд,Урожая наслаждений ветер не унес. Да живет наш царь! Веселье да пребудет с ним!За него и жизней наших мы не пощадим!» Так на том пиру гласила общая молва.Каждый из гостей одобрил сердцем те слова. Собеседованье мудрых радостно текло,Всем казалось — дом согрело этих слов тепло. Некий славный иноземец среди них сидел,Князь по крови, благородством духа он владел. Светлый ликом, словно солнце, звался он Шида;Живописец — чувств исполнен, вдохновлен всегда, Геометр и математик, врач и астроном,Был он в зодчестве прославлен дивным мастерством. Словно воск, податлив камень был в его руках,Яркий блеск его мозаик не погас в веках. Он узорною резьбою зданья украшал,И по извести картины красками писал. На дворцы, что он построил, сведущий, взгляни! —Восхитил бы он Фархада сердце и Мани. Разума ему Язданом дан был дивный дар,Обучал его искусству прежде сам Симнар. Он расписывать Симнару стены помогалВ дни, когда Симнар Нуману замок воздвигал. Тот Шида Бахрам а сразу полюбил душой,Он увидел в шахе разум, чувства блеск живой. Поднялся он из застолья, перед шахом встал,Поклонился, сел на место вновь и так сказал: «Если будет мне согласье шаха и указ —Устраню я от Ирана наговор и сглаз. Я ученый и астролог. До высоких звездМною знанья тайн небесных перекинут мост. Был провидения дан мне при рожденье дар,Зодчеству меня премудрый научил Симнар. Зрел я тайное, на звездный глядя небосвод,Что планет стеченье шаху зла не принесет. И пока в кумире праха жить он обречен,Пусть светил небесных гнева не страшится он. Тело шаха будет цело, как его душа,На земле он будет, словно на небе Луна. Предначертано мне было, чтобы я пришелИ для шаха семь высоких здесь дворцов возвел. Чтобы семь цветов небесных радуги я взял,Чтобы дом семи чертогов семицветным стал. Семь прекрасных жен Бахраму судьбами даны,Семь красавиц; каждой свойствен цвет ее страны. Надо, чтоб дворец у каждой ей по цвету был,Чтобы с цветом сочетался цвет семи светил. В соответствии с движеньем неба и планет,За семь дней своих неделя изменяет цвет. И в согласии с движеньем вечных звезд и днейКаждый день пускай приходит шах к жене своей. И в то время как пирует шах с одной из жен,Пусть он будет в цвет планеты этой облачен. Если шах душой высокой примет мой совет,Озарит его поступки немрачимый свет. И деяния он будет царские свершать,И от жизни безмятежно радости вкушать». Шах ответил: «Я согласен. Эти семь дворцовЗлатоверхих ты построишь средь моих садов. Но и мне в свой срок придется к богу отойти,Так зачем же здесь заботы лишние нести? Говоришь, что семь чертогов мне построишь ты,Что внутри, подобно раю, их устроишь ты? В тех чертогах поселится только страсть моя,Ну, а где же буду бога славословить я? Коль в семи чертогах славить буду божество,Где же будет храм? Где бога встречу моего?» Но подумал про себя он: «Заблуждаюсь я,Маловер, во всюду сущем сомневаюсь я. Тот, кто землю наполняет и небесный свод,Слово искренней молитвы всюду он поймет». И с Шидой, премудрым зодчим, спорить шах не стал,Неким новым вожделеньем дух его пылал. То, что в росписях Симнара прежде видел он,Где он был семью земными пери окружен, То свершилось; он исполнил данный им обет,Семь красавиц взял он в жены, словно семь планет. Он слова Шиды глубоко в сердце заключил,Ибо тот в деяньях мира тайных сведущ был. Он с ответом торопиться в этот день не стал,Ничего Шиде на это он не отвечал. Но, душою покорившись звездам и судьбе,Зодчего через неделю вызвал он к себе. Чертежи семи строений сам он рассмотрел,Все, что нужно для постройки, дать он повелел. Выдал деньги для постройки, отрядил людейИ велел Шиде постройку начинать скорей. Выбор для закладки зданья все же был не прост,Выждал зодчий сочетанья благосклонных звезд. Гороскоп сперва составив, зодчий-звездочетВыбрал наконец счастливый первый день работ. Вознеся сперва молитву пред лицом творца,Заложил Шида основу первого дворца. Семь чертогов он два целых года возводил,Ежедневно на рассвете на леса всходил. Да! Поистине — ты скажешь — зодчий был велик!Семь невиданно прекрасных он дворцов воздвиг. Был у каждого свой тайный гороскоп, свой цвет.С честью выполнил строитель данный им обет. Шах Бахрам, придя, увидел средь своих садовСемь дворцов, как семь небесных светлых куполов. Знал он, что достигли слухи отдаленных стран,Как безжалостно с Симнаром поступил Нуман. Был Нуман за то сурово всюду осужден,Что премудрого Симнара смерти предал он. Чтоб Шида был им доволен, счастлив был весь век,Шах ему богатый город подарил — Бабек. Он сказал: «Нуман ошибку тяжкую свершил,Я судить его не волен, — знал он, что творил». Не по скупости Нуманом был Симнар убит,Не по щедрости так щедро и Бахрам дарит. Таково предначертанье в жизни сей земной, —Здесь всегда один в убытке, с прибылью — другой, Этот жаждою томится, гибнет тот в воде,И награду за Симнара воздают Шиде. Мудрый ведает: грядущий день от нас закрыт.Поражен своей судьбою — человек молчит. ОПИСАНИЕ СЕМИ ДВОРЦОВ В дни, когда — в венце Кубада — шах после войныФарр сияния хосрова поднял до луны, Под усильями упорных мастерских резцов,Семь — подобных Бисутунам — поднялось дворцов. Встало семь дворцов — до неба — в пышных куполах,Каждый купол был воздвигнут на семи столбах. Окружил дворцы стеною зодчий. И БахрамПоднялся на эту стену, словно к небесам. Семь дворцов Бахрам увидел, словно семь планет.В соответствии планетам у дворцов был цвет. И во всем Шида премудрый дал отличья имВ соответствии великим поясам земным. Первый купол, что Кейвану зодчий посвятил,Камнем черным, словно мускус, облицован был. Тот, который был отмечен знаком Муштари,Весь сандаловым снаружи был и изнутри. А дворец, что был Бахрамом красным озарен,Розовел порфиром, красен был в основе он. Тот, в котором зодчий знаки солнца усмотрел,Ярко-желтым был, как солнце, золотом горел. Ну, а купол, чьим уделом был венец Зухры,Мрамором лучился белым, как венец Зухры. Тот же, чьею был защитой в небе Утарид,Бирюзой горел, как в небе Утарид горит. А построенный под знаком молодой Луны,Зелен был, как счастье шаха, как наряд весны. Так воздвиг Шида для шаха славных семь дворцов,Семь цветных, как семь планетных в мире поясов. Цвет свой семь пределов мира шаху принесли.Как хозяйки семь царевен в семь дворцов вошли. Каждая царевна замок выбрала себеПо ее происхожденью, цвету и судьбе. Внутреннее все убранство в каждом из дворцовСвойственных ему оттенков было и цветов, В те дворцы по дням недели шах Бахрам входилИ с одною из красавиц время проводил. Он в субботу, в день Кейвана, в черный шел дворец,Как ему по гороскопу предсказал мудрец. В воскресенье — желтый замок посещал Бахрам,И по очереди в каждом пировал Бахрам. И в каком дворце за чашей ни садился он,В цвет дворца и цвет планеты был он облачен. И полна очарованья, блеска и ума,Госпожа дворца садилась близ него сама. Каждая хотела сердце шахское пленить,Привязать его, халвою шаха накормить. И они ему, за пиром тайным без гостей,Рассказали семь волшебных старых повестей. Хоть воздвиг Бахрам когда-то дивных семь дворцов,Но не спасся все ж от смерти он в конце концов. Низами! От сада жизни отведи свой взгляд!В нем шипами стали розы, и шипы язвят. Вспомни: в ад поверг Бахрама рай его страстейВ этом царстве двух обманных, мимолетных дней.

ПРИЧИНА СОЧИНЕНИЯ КНИГИ Однажды, благоденствием объят,Я наслаждался, словно Кай-Кубад. «Не хмурься, — думал, — брови распрями,Перечитай «Диван» свой, Низами». Зерцало жизни было предо мной!И будто ветер ласковой волной Волос коснулся, возвестив рассвет,Благоуханных роз даря букет. Я — мотылек, светильник мной зажжен;Я — соловей, — сад словно опьянен, Услышав трели, что слагал певец,Слов драгоценных я раскрыл ларец. Калам свой жемчугами отточа,Я стал велеречивей турача. Я полагал: «Твори, настал твой час —Судьба благоприятствует сейчас. Доколе проводить впустую дни?Кончай с бездельем, вкруг себя взгляни! Верши добро и вкусишь от щедрот!Кто в праздности живет — никчемен тот». Бродягу-пса удача обошла,И не заслужит пустобрех мосла. Мир — это саз, коль жить с ним хочешь в лад,Настрой его на свой, особый лад. Тот гордо дышит воздухом родным,Кто, словно воздух, всем необходим. Подобием зерцала надо стать.Чтоб сущий мир правдиво отражать. Коль ты противоречишь всем вокруг,То издает твой саз фальшивый звук. «О, если б муж, причастный к сонму сил,Заказ достойный мне сейчас вручил!» Так о работе я мечтал, когдаЯвилась вдруг желанная звезда. «Трудись, счастливец, позабудь про сонИ будешь ты судьбой вознагражден!» И совершилось чудо наконец —Посланье шаха мне вручил гонец. Я с наслажденьем вчитываться смогВ пятнадцать дивных, несравненных строк. Светились буквы, разгоняя мрак,Как драгоценный камень шаб-чираг. «Властитель слов, кудесник, Низами,Раб дружбы верной, наш привет прими. Вдыхая воздух утренней зари,Пером волшебным диво сотвори. Найди проникновенные слова,Достигни совершенства мастерства. Любовь Меджнуна славится в веках,Воспой ее в возвышенных стихах. Так опиши невинную Лейли,Чтоб жемчугами строки расцвели. Чтоб прочитав, я молвил: «Мой певецИ впрямь усладу создал для сердец. Любовь возвел на высший пьедесталИ кистью живописца расписал. Шахиней песен повесть стать должна,И слов казну растрачивай сполна. У персов и арабов можешь тыУбранство взять для юной красоты. Ты знаешь сам, двустиший я знаток,Подмену замечаю в тот же срок. Подделкою себя не обесславь,Чистейшее нам золото поставь. И не забудь: для шахского венцаТы отбираешь перлы из ларца. Мы во дворце не терпим тюркский дух,И тюркские слова нам режут слух. Песнь для того, кто родом знаменит,Слагать высоким слогом надлежит!» Я помертвел, — выходит, что судьбаКольцо мне вдела шахского раба! Нет смелости, чтоб отписать отказ,Глаз притупился, слов иссяк запас. Пропал задор, погас душевный жар, —Я слаб здоровьем и годами стар. Чтоб получить поддержку и совет,Наперсника и друга рядом нет. Тут Мухаммед, возлюбленный мой сын, —Души моей и сердца властелин, Скользнув в покой как тень, бесшумно-тих,Взяв бережно письмо из рук моих, Проговорил, припав к моим стопам:«Внимают небеса твоим стихам. Ты, кто воспел Хосрова и Ширин,Людских сердец и мыслей властелин, Прислушаться ко мне благоволи,Восславь любовь Меджнуна и Лейли. Два перла в паре — краше, чем один,Прекрасней рядом с павою павлин. Шах просит сочинить тебя дастан,Царю Иран подвластен и Ширван, Ценителем словесности слывет,Искусства благодетель и оплот. Коль требует, ему не откажи,Вот твой калам, садись, отец, пиши!» На речи сына я ответил так:«Твой ум остер и как зерцало зрак! Как поступить? Хоть замыслов полно,Но на душе и смутно и темно. Предписан мне заране узкий путь,С него мне не дозволено свернуть. Ристалище таланта — тот простор,Где конь мечты летит во весь опор. Сказанье это — притча давних дней —Веселость мысли несовместна с ней. Веселье — принадлежность легких ело»А смысл легенды важен и суров. Безумья цепи сковывают ум,От звона их становишься угрюм. Зачем же направлять мне скакунаВ края, где неизведанность одна? Там ни цветов, ни праздничных утех,Вино не льется и не слышен смех. Ущелья гор, горючие пескиВпитали песни горестной тоски. Доколе наполнять печалью стих?Песнь жаждет слов затейливо-живых. Легенды той, грустней которой нет,Поэты не касались с давних лет. Знал сочинитель, смелость в ком была,Что изломает, приступив, крыла. Но повелел писать мне Ширваншах,И в честь его дерзну в своих стихах, Не жалуясь на замкнутый простор,Творить, как не случалось до сих пор. Чтоб шах сказал: «Воистину слугаПередо мной рассыпал жемчуга!» Чтоб мой читатель, коль не мертвый он,Забыв про все, стал пламенно влюблен. И если я поэзии халиф,Наследник, настоянье проявив, На уговоры тратил много сил,Чтоб я ларец заветный приоткрыл. «Любви моей единственный дастан, —Промолвил сын, — души моей тюльпан, Стихи тобою тоже рождены,И братьями моими стать должны. Они — созданья духа твоего,Рождай, пиши, являя мастерство. Сказ о любви, и сладость в нем и боль,Он людям нужен, как для пищи соль. Мысль — это вертел, а слова — шашлык,Их нанизав, напишешь книгу книг. Вертеть шампур ты должен над огнем,Чтоб усладить едою всех потом. Легенда, как девичий нежный лик,Который к украшеньям не привык. Но, чтоб невеста восхищала взор,Одень ее в сверкающий убор. Она — душа, природный тот кристалл,Который ювелир не шлифовал. Дыханием легенду оживи,Воспой в стихах величие любви. Твори, отец! А я склонюсь в мольбе,Чтоб вдохновенье бог послал тебе!» Реченья сына — глас самих судеб!Совету внемля, сердцем я окреп. В бездонных копях, в самой глубинеСтал эликсир искать, потребный мне. В поэзии быть кратким надлежит,Путь длительный опасности таит. Размер короткий, мысли вольно в нем,Как скакуну на пастбище степном. В нем мерный бег морских раздольных волн,Движением и легкостью он полн. Размером тем писалось много книг —Никто в нем совершенства не достиг. И водолаз доселе ни одинПерл не достал из плещущих глубин. Бейт должен быть с жемчужиною схож,В двустишиях изъяна не найдешь. Я клад искал, трудна моя стезя,Но отступиться в поисках нельзя. Я вопрошал — ответ мой в сердце был,Копал я землю — вмиг источник бил. Сокровищем ума, как из ларца,Я одарил поэму до конца. Создать в четыре месяца я смогЧетыре тыщи бейтов, звучных строк. Коль не было б докучных мелочей,Сложил бы их в четырнадцать ночей. Да будет благодатью взыскан тот,Кто благосклонно встретит этот плод. О, если б расцвести она смогла б,Как «си», «фи», «дал», когда придет раджаб! Пятьсот восемьдесят четвертый годПоэмы завершенье принесет. Закончен труд, я отдых заслужил,На паланкин поэму возложил. К ней доступ я закрою на запор,Пока мой шах не вынес приговор. ЖАЛОБА НА ЗАВИСТНИКОВ И ЗЛОПЫХАТЕЛЕЙ О сердце, не удерживай порыв,Не должен быть оратор молчалив. Средь златоустов, на арене слов,Я превзошел искусных мастеров. Достаток мой — усилий долгих плод,Сокровищница мысли мне дает. Открыв простор волшебному коню,Свое я Семиглавье сочиню. Такое мне досталось волшебство,Что отрицать бессмысленно его. За чародейство слов — творцу почет,«Зерцалом тайн» прозвал меня народ. Меч языка разящий создал стих,Он чудотворен, как пророк Масих, И обладает силою такой,Что «Джазр-асамм» раскроется глухой. В моих словах святой огонь живет —Тот, кто коснется, пальцы обожжет. Поэзии могучая рекаПрославилась в мой век на все века. А дармоеды, их презренный сброд,Кормиться счастлив от моих щедрот. Добычу лев сражает наповал;Объедками питается шакал. Я съесть могу лишь то, что в силах съесть,Но прихлебаев у меня не счесть. Завистники, аллах, избавь от них!Злословят и хулят мой плавный стих. Передо мной пластаются, как тень,Но за глаза поносят всякий день. Газели сочиню — раздумий плод —Злоречный за свои их выдает. Двустишия торжественных касыдОн подражаньем жалким осквернит. А если сочиняет он дастан,Скажу я так: подделка и обман. Не полновесным золотом монет,Фальшивой медью он дурачит свет. Мартышка людям подражать взялась —Зерцалом звездным стать не может грязь. Сияет и лучится яркий свет,Но тень за ним скользит бесшумно вслед. О наша тень, ничтожна и смешна,За человеком следует она. Столь неотступно, тою же тропой,За провожатым следует слепой. Пророк был тени собственной лишен, —Чужими он тенями окружен. Знай, океан с прозрачной глубинойНе замутит бродячий пес слюной. Бесчинства желтоухие творят, —От гнева щеки у меня горят. Я — океан в спокойных берегах,Гляжу на них с усмешкой на устах, Я — светоч, пальцем по нему стуча,Хотят, чтоб ярче вспыхнула свеча. Я не железный, тяжко зло сносить,Зачем с каменносердыми мне быть. Пусть я прославлен как добытчик слов,Но у меня немало есть врагов. И бесноватость не избыть врагам;Недуг приходит к ним по четвергам. Чтоб оправдаться, мой обчистив двор,Хозяина поносит наглый вор. Когда облава на воров идет:«Держите вора!» — первым вор орет. Пускай воруют, так тому и быть, —Но злоязычья не могу простить. Талант мой видят, но не признают,Без пониманья образы крадут. Коль зрячий вор, да будет он слепым!А коль он слеп, то станет пусть немым! Сгорая от стыда, терплю их срам.Мое молчанье на руку врагам! Быть может, здесь потребна прямота,Ступай и крикни: «Дверь не заперта!» О, если б я корыстью был ведом,Какое бы несчастье было в том! Скрывая в рукавах весь мир щедрот,Смотреть не стану, как ворует сброд! Для слуг моя распахнута сума,Пусть пользуются этим задарма. Жемчужин у меня моря полны —Мне мелкие воришки не страшны. Сокровище хранят замок и меч.А рута красоту должна сберечь. От сглаза мать дала мне руту в дар,Железным стал я, как Исфандиар. Мне «Низами» прозвание дано,Имен в нем тыща и еще одно. Обозначенье этих букв благихНадежней стен гранитных крепостных. Хранит мое богатство бастион,И я от постягательств огражден. Сокровищнице в крепости такойПодкоп не угрожает никакой. Где жемчуга, там змеи тут как тут.Колючки сладкий финик стерегут. Кто удостоен славы на земле.Завистной подвергается хуле. Был братьями Юсуф за красотуВ колодезную брошен темноту. Иса с дыханьем благостно-живымБыл в Иудее мучим и гоним. Чтит Мухаммеда набожный араб,—Преследовал его Абу-Лахаб. И на земле никто не избежал,Вкушая мед, пчелиных острых жал. ПРОСЬБА О ПРОЩЕНИИ ЗА СВОИ ЖАЛОБЫ С тех пор, когда мое возникло «Я»,Не обижал я даже муравья, Жемчужин не искал в чужих морях,Помехой не служил в чужих делах. Сам недругов порочить не мастак —Я не хулил завистливых собак. С достоинством и выдержкою льваЯ слушал поносящие слова. Я знал, что ярость лучше затаитьИ лучше о врагах не говорить. Но доблестью считать я не привыкСносить насмешки, прикусить язык. Купец, видавший не один базар,Оценит и похвалит наш товар. Враг, вздумав руку на меня занесть,Сам враг себе, свою пятнает честь. Пусть сердце вздор докучный не гнетет,Достанет сердцу собственных забот. Ты, сердце, — роза, нежен твой цветок,Лобзай того, кто рвет тебя не в срок. Хлеб собственною кровью добывай,Коль безголовый, шапку не снимай. Уж лучше униженье испытать,Чем с торгашами дружбу затевать. ОБ ОТКАЗЕ ОТ СЛУЖЕНИЯ ЦАРЯМ Стань тем лучом, что согревает мир,Не для тебя Джамшида пышный пир. Тебе царей подачки не нужны,С бесчестием они сопряжены. С опаской в царский заходи чертог,Царь — пламень жаркий, ты — соломы стог, И от огня, пускай дает он свет,Подальше лучше быть, таков совет. Был мотылек огнем свечи прельщен,Но, прилетев на пир, испепелен. О виночерпий, я с трудом дышу,Вина благословенного прошу. Того вина, что чище серебра,Того, что открывает мир добра. О ТОМ, ЧТО НЕ СЛЕДУЕТ ОТНИМАТЬ У ЛЮДЕЙ НАСУЩНЫЙ ХЛЕБ Будь счастлив долей собственной своейИ посягать на хлеб чужой не смей. Заносчиво надев чужой халат,Сам пред судьбою будешь виноват. Коль птица к солнцу устремит полет,Ее за дерзость солнце обожжет. Колеса переедут ту змею,Что пред арбою ляжет в колею. Бряцающий оружием захид,Вступая в драку, будет сам избит. Бессмысленно лисе бороться с львом,Гранитных стен не расшибают лбом. Друг кравчий, восклицая: «Пей до дна!»Налей мне искрометного вина, Чтоб, эликсиром радости объят„Я стал счастливым, словно Кай-Кубад. О РАДОСТИ СЛУЖЕНИЯ НАРОДУ Коль ты не камень — действуй и живи,Коль не хромец — дороги не прерви. Отряхивая пыль с усталых ног,Шагай вперед по войлоку дорог. Пляши, коль надо, не сходя с тропы,Пусть на пути колючие шипы. Отдай коня, пешком иди вперед,С лицом открытым, не страшась невзгод. Устав в пути, себя не береги,Груз донести другому помоги. Знай, если будешь немощью объят,Тебе поможет в трудный час собрат. О, виночерпий, наполняй бокал,Налей вина, чтоб дух мой воссиял. Блаженный ток в крови моей бурлит,Лаская душу, сердце обновит. НАЧАЛО ПОВЕСТИ Сказитель, перед тем как начинать,Стал жемчуг слов сверлить и подбирать. Жил некогда в Аравии одинВеликий муж, арабов властелин. Стараньем шейха амиритов крайПоистине расцвел, как божий рай. Земля, его дыханьем вспоена,Была благоуханнее вина. Муж доблестный всем обликом своимНи с кем другим на свете несравним. Он украшал Арабский халифатИ, как Гарун Аджамский, был богат. Как в скорлупе таящийся орехСудьбою огражден от бедствий всех. Но милостью других не обделя,Сам был свечой, лишенной фитиля. Он жаждал сына, так ракушка ждет,Что в ней волшебный жемчуг расцветет. Так хлебный колос клонится пустойБез полновесной силы золотой. Шейх тщетно уповал, что, сжалясь, рокДозволит древу новый дать росток: У кипариса на закате днейПобег взрастет из свившихся корней. И на лугу фазан в палящий деньПод молодой листвой обрящет тень. Счастливец тот, с кем рядом сын растет,В потомках он бессмертье обретет. Шейх к милосердью высшему взывал,Дирхемы щедро нищим раздавал. «Родись, мой месяц, мой желанный сын!»Жасмин сажал он, но не рос жасмин. В пустой ракушке силился опятьЖемчужную он завязь отыскать. Не знал он, тщетно вознося мольбу,Что слезной просьбой искушал судьбу. Не ведал он, печалью угнетен,Что в ожиданье каждом свой резон, Что связано все тесно на земле,И смысл особый есть в добре и зле. Что если кем-то был отыскан клад,То лучше не найти его в сто крат! И в списке дел, что будут на пути,Иные лучше вовсе обойти. Ведь счастья не находят люди те,Что пребывают в вечной суете. Ключ к тайне ищут, к той, что на замке,Не ведая, что ключ у них в руке. Шейх, чтоб родился столь желанный сын,В глубинных копях свой искал рубин. Моленьям слезным внял благой творецИ первенца послал он наконец. На розовый бутон похож сынок.Не роза, нет! — манящий огонек. Жемчужинка блестящая. При немСменилась ночь неугасимым днем. Весть разошлась по всем концам страны,Отец сорвал замок своей казны. Он роздал все. Так роза наземь в срокЗа лепестком роняет лепесток. Чтобы недугов мальчик не знавал,Он добрую кормилицу призвал. Не мать, а время нянчилось с сынкомИ благостным поило молоком. Был молока священного глотокКак преданности будущей залог. Та пища, что вкушал он, с каждым днемЛюбовь и стойкость укрепляли в нем. Индиго, окропившее чело,Восторженные чувства в нем зажгло. И, проливаясь, капли молокаРосой казались в венчике цветка. Кто глянет в колыбель — произнесет:«Соединились молоко и мед!» Сиял младенец в люльке вырезной,Покоясь двухнедельною луной. «Талант любви ребенку богом дан!»И наречен был Кейсом мальчуган. Год миновал, и убедились все,Что мальчику в пленительной красе Сама любовь, благословляя в путь,Вложила перл в младенческую грудь. До трех годков, играя и шутя,Резвясь в садах любви, росло дитя, В семь лет кудрявый, прелестью живой,Тюльпан напоминал он огневой. А в десять лет — твердили все уста,Что легендарной стала красота. При виде лучезарного лицаМолились все о здравии юнца. Родитель, восхищен и умилен…Был в школу мальчик им определен. Наставник мудрый отыскался в срок,Наук обширных истинный знаток. Он с лаской обучал, как истый друг,Способнейших детей пытливый круг. Желал учитель, чтобы каждый могДобра и прилежанья взять урок. В те времена, преданье говорит,Для девочек был в школу путь открыт. Из разных мест, стекаясь в знанья храм,Совместно дети обучались там. Талантов кладезь, несравненный лал,Кейс знаний суть мгновенно постигал. С ним вместе обучалась в школе той,Жемчужной ослепляя красотой, Дочь племени соседнего одна.Была она прелестна и умна, Нарядней куклы и луны светлей,И кипариса тонкого стройней, Мгновенный взгляд, скользящий взгляд ееБыл, как стрелы разящей острие. Газель с невинной робостью в глазахВластителей земли ввергала в прах, Арабская луна красой лицаАджамских тюрков ранила сердца. В кудрях полночных лик ее сиял,Казалось — ворон в когти светоч взял. Медвяный ротик, сладость скрыта в нем,Был чуть приметным оттенен пушком. И эту восхитительную сласть,Чтобы никто не смел ее украсть, Отец Лейли и весь достойный кланОберегали словно талисман. Той красоте волшебной надлежитШахбейтом стать в звучании касыд. И капли слез, и проступивший потПоэт влюбленный жемчугом сочтет. Не нужны ей румяна и сурьма, —Была природа щедрою сама. И родинка на бархате ланитСердца и восхищает, и пленит. Не потому ль с любовью нареклиЕе лучистым именем Лейли. Кейс увидал и понял, что влюблен,И был в ответ любовью награжден. Мгновенным чувством он охвачен был,И путь любви им предназначен был. Им первая любовь, фиал налив,Дала испить, сердца соединив. О первая любовь, один глотокДурманной силой сваливает с ног. Пригубив вместе розовый настой,Они влюбленной сделались четой. Любви вручив бестрепетно себя,Кейс сердце отдал, душу погубя. Но сколь любовь Лейли ни велика,Была она застенчиво-робка. Друзья вникали в трудный смысл наук,Не размыкали любящие рук. Друзья над арифметикой корпят,Влюбленные словарь любви твердят. Друзья уроки учат, как и встарь,А у влюбленных свой теперь словарь. Друзья зубрят глаголы день за днем,Влюбленные воркуют о своем, Отстав в науках, бросив все дела.Любовь их вдохновляла и вела. О ТОМ, КАК ЛЕЙЛИ И КЕЙС ПОЛЮБИЛИ ДРУГ ДРУГА Когда очнется утренний восток,Юсуфоликий царь приходит в срок. И базилики ласковый рассветВ лимонно-золотой окрасит цвет, Лейли играла с солнцем, как дитя,Лучами подбородок золотя. Сдержать восторга люди не могли,Взглянув, как солнцевеет лик Лейли. Так сонм к Зулейхе приглашенных женКрасой Юсуфа был заворожен, Что восхитясь при виде красоты,Забыв лимон, порезали персты. Могуществом любви ошеломлен,Кейс пожелтел, стал желтым, как лимон. И круг друзей, кого ни назови,Сиянье озаряло их любви. Пришла пора, и в этом нет чудес,Что вздох влюбленных достигал небес. Любовь, души опустошая дом,Обрушилась на них двойным клинком. Сердца похитив, унесла покой,Наполнив грудь смутительной тоской. Сначала шепотком, а после вслухПреследовать влюбленных начал слух. С их робкой тайны сорван был покров.Секрет стал притчей улиц и дворов. О чуде чистом, как святой аят,С осудоЮ насмешливой твердят. Лейли молчала, Кейс был тоже нем,Но тайна их известна стала всем. Так спрятанного мускуса зерноСладчайший запах выдаст все равно, Так предрассветный дерзкий ветерокЧадры приподымает уголок. Пусть каждый, сокровенно терпелив.Любви смятенно сдерживал порыв, Но долго ль можно им любить тайком?Не скроешь солнца свет под колпаком. Когда томленьем преисполнен взгляд,В уединенье тайну не хранят. Ведь сердце Кейса локоны ЛейлиКак шелковые цепи оплели. Рассудок приказал скрывать порыв,Но взор безмолвный был красноречив. Не в силах колдовство преодолеть,Кейс угодил в расставленную сеть. Став пленником любви, попав в силки,Не находя спасенья от тоски, Одной любимой он принадлежалИ без нее не жил и не дышал. Так скачет конь у бездны на краю,Погибель не предчувствуя свою. И Кейса те, чей немощен скакун,Теперь с усмешкой стали звать: «Меджнун!» Меджнун — безумец! Взор его блуждалИ прозвище невольно подтверждал. Людским судом любовь осуждена,И от Меджнуна спрятана луна. От кривотолков, что кругом росли,Как загнанная лань была Лейли. Жизнь для нее теперь не дорога, —Из глаз точились слезы-жемчуга. Меджнун, кляня несправедливый рок,С ресницы каждой слезный лил поток. На улицах и где базар бурлил,Он с болью в сердце средь людей бродил. Слагая песни дивные свои,Газели о мучительной любви, Он шел и пел, а вслед кричал народ:«Глядите все, безумный, сумасброд!» Пословица гласит недаром так:«Держи узду, не то сбежит ишак!» И слыша поношения кругом,И в правду помутился Кейс умом. Страдая, безысходностью объят,Разъял на части сердце, как гранат. От всех скрывал он тайну в глубине,Что делать с сердцем, если грудь в огне? Тот беспощадный огненный язык,Сжигая сердце, в мозг его проник. Он в горе, но любимой рядом нет,Тоскующим он ищет взглядом — нет! Днем мечется везде, не спит в ночи,Подобьем став истаявшей свечи. Где для души лекарство обрести?Одна Лейли могла его спасти. Надежды нет, жесток его удел,Через порог он перейти не смел. Чуть тронет небо утренняя синь,Босой он убегал в пески пустынь. Лейли скрывают, видеть не велят,Вдохнуть не дозволяют аромат. И он к ее шатру тайком спешит,Ночь оглашая пением касыд, Чтоб замкнутую дверь облобызатьИ до рассвета воротиться вспять. Туда стремясь, как ветер буревой,Путем обратным брел едва живой. Туда летел, как будто стал крылат,Обратно по колючкам шел назад. Туда он несся, как поток весной,Обратно полз скалистой крутизной. Ступни изранив, страстью одержим,Туда он мчался, словно конь под ним. Как будто ветер знойный гнал туда,Где прядала прозрачная вода. Когда б не злая власть судьбы самой,Вовек не возвратился бы домой! ОТЕЦ МЕДЖНУНА ОТПРАВЛЯЕТСЯ СВАТАТЬ ЛЕЙЛИ Пути закрыты, двери на замке.Разрушен мост и нет воды в реке. Меджнун в ночи, от мук оцепенев,Читал свои газели нараспев. А утром вновь, исполнившись надежд,С друзьями отправлялся в горный Неджд. Был каждый друг, что шел за ним вослед,Простоволос и в рубище одет. «Кейс сумасшедший — общий приговор —Безумец жалкий, племени позор!» Родитель, слыша жалобы кругом.Тревожился о сыне дорогом. А тот, любовью властной одержим,К увещеваньям близких был глухим. Когда любовь затмит весь белый свет,Бессильны уговоры и совет. Истерзанный сыновнею бедой,Отец от горя сделался седой. Груз тяжких размышлений не избыть,Не ведал он, как дальше поступить. Друзей и домочадцев, удручен,Расспрашивать о сыне начал он. Отцу услышать было сужденоТо, что известно родичам давно. Он думать стал, как лучше поступить,Чтоб розу клеветой не очернить. Достойно увенчать союз сердец,Жемчужиной украсить свой венец. За счастье сына все он дать готов,Не пожалев ни денег, ни даров; Совет старейшин, выслушав его,Благословенье дал на сватовство. «Жемчужина, что ярче всех слывет,Украсит по достоинству твой род». И торопясь, чтоб время не тянуть,Старейшины сбираться стали в путь. При этом рассуждали здраво так:«Безумного спасет счастливый брак!» Когда отец решение узнал,Он вытер слезы и душой воспрял. В богатые одежды облачен,Торжественный кортеж возглавил он. Все родичи красавицы Лейли —И стар, и млад встречать гостей пошли. Как предписал обычай и закон,Обряд гостеприимства соблюден. Был в честь приезжих пир на славу дан —Раскинут хлебосольный дастархан. Когда приличья время истекло,Гостей спросили: «Что вас привело? Случилась радость или вдруг беда?В любой нужде поможем мы всегда». Звучали так ответные слова:«Мы ищем с вами близкого родства. У вас невеста, а у нас жених,Благословит господь союз двоих. Сын полюбил и сам в ответ любим.Сердца влюбленных мы соединим. Мой сын в песках от жажды изнемог,А дочь твоя — живой воды исток. Вода ключа, прозрачна и чиста,Утешит душу, насладив уста. Цель посещенья ясного-ясней,Я без смущенья говорю о ней Ты знаешь сам, что род наш именит,Старинные обычаи хранит. Моя казна несметно велика,И сила войск надежна и крепка. Продай мне жемчуг дивной красоты,И, поклянусь, не прогадаешь ты. Знай, мне цена любая по плечу,Запросишь много — вдвое заплачу. Пришел купец достойный на базар,Коль ты разумен — уступи товар!» Отец невесты слушал и молчал,Ответ его сурово прозвучал: «Чтоб ни решил я, чтобы ни изрек,Все небосвод предвидел и предрек. Ты понапрасну убеждал меняВступить в горнило, полное огня. Я понял, ты не дружбою влеком,А поступил со мною, как с врагом. Пусть благороден ваш старинный род,Но сын твой болен, слух о том идет. А если он безумьем одержим,Мы за него Лейли не отдадим. Лечи его молитвой и постом,Повремени пока со сватовством. Не предлагай нам жемчуг свой больной,Не затевай напрасный торг со мной. С изъяном жемчуг темен, не блеститИ ожерелья он испортит вид. Купив твой жемчуг, что скажу родне,Арабы не простят проступок мне. Забудь об этом, свадьбе не бывать,И нам с тобою хватит толковать!» Отказ услыша, каждый амиритПочувствовал и боль, и жгучий стыд. Обиженно, окольной стороной,Вернулись амириты в край родной. Как иностранцы, чья судьба горька,Им не понять чужого языка. Родные рады все на свете дать,Чтоб ум больного просветлел опять. Но те советы, что дала родня, —Как хворост для палящего огня. «У нас красавиц столько — говорят —Невесты той прекрасней во сто крат. Как жемчуг зубки, губы — как рубин,Не устоит пред ними ни один. В парчу одеты, схожие с весной,Струятся кудри мускусной волной. Красавиц восхитительных не счесть,А ты решил чужую предпочесть? Здесь нам найти невесту разреши —Кумира, утешение души. Ты с ней весь путь пройдешь рука в руке.Пусть сахар растворится в молоке». ПЛАЧ МЕДЖНУНА ОТ ЛЮБВИ К ЛЕЙЛИ И поученья выслушав родни —Укоры и попреки в них одни, — Меджнун, свой ворот ухватив рукой,Порвал одежду, мучимый тоской: «Тому, чей разум погружен во тьму,Кто мертвым стал, — одежда ни к чему!» Так шел в песках, скрывая слезный лык.По Азре стосковавшийся Вамик, Так, прихватив нехитрый скарб с собой,Тюрк с караваном бродит кочевой. Зачем ему кольчуга или щит?Повязкою он тело защитит. …Бродягой чужеродным с виду став,О тернии одежду разорвав, Кейс жаждал смерти, больше ничего,«Ла Хаула! Спаси нас от него!» Твердили, видя, как он брел в пыли…А он стонал: «Лейли!» и вновь: «Лейли!» Преследуем недоброю молвой,В лохмотьях, с непокрытой головой, Он равнодушен к добрым был и злым,Не замечая тех, кто рядом с ним. Свои газели распевал везде.О йеменской пленительной звезде. И бейты вдохновенные своиОн наполнял сиянием любви. Но каждый, кто видал, сколь странен он,Вздыхал, его несчастьем удручен, Ему нет дела до людских осуд,Не все ль равно, каким его сочтут. Ни жив ни мертв, в ничто вперяя взор,Он в книге бытия свой облик стер. Чуть билось сердце, был он словно прах,Лежащий на бесчувственных камнях. Его перемололи жернова —В грязи и струпьях, плоть едва жива. Он — как свеча, спаленная бедой,Осиротевший голубь молодой. На сердце клейма всех печалей злых,Чело покрыла пыль дорог земных. И не стерпев глумления толпы,Он сел на коврик в пыль, сойдя с тропы, Дав волю причитаньям и слезам:«Что делать мне, где отыскать бальзам? Вдали от дома, сбился я с путиОбратной мне дороги не найти. Отвергнул я родительский дорог,А к дому милой путь сыскать не мог. Разбилась с добрым именем бутыль,Ее осколки покрывает пыль. И доброй славы барабан пробит,Грядущий подвиг он не возвестит. Охотница! Я — загнанная дичь,Меня легко и ранить и настичь. Любимая, кумир моей души,Молю тебя, души меня лиши. Коль пьяный я, то значит пьян давно,Пьян иль безумен — это все равно. Безумным, пьяным, как ни назови,Я сердце потерял из-за любви, Меня опутал ловчей сетью рок,Никто на помощь поспешить не смог. Все у меня нескладно, все не в лад,Дела поправить я смогу навряд. О, если б я раздавлен был скалой,Мой прах разнес бы ветер силой злой, О, если бы внезапный грянул гром,Испепелила молния б мой дом,— Нет никого, кто б, пожалев меня,Живого сжег бы в кипени огня. Или дракону бросил прямо в пасть,Чтоб мир забыл позор мой и напасть. Я — выродок в безумии своем,Я опозорил благородный дом. Я — недостойный сын, поправший честь,Чье имя всуе стыдно произнесть. Пусть буду я повержен и убит.За кровь мою никто не отомстит. Товарищи веселья и забав,Прощайте все, вы правы, я неправ. Бутыль с вином в моих руках была,Не удержал я хрупкого стекла. Стекло разбито, но его унесПоток пролитых безутешных слез. О, подойди, осколков нет, взгляни,Ты не поранишь нежные ступни. Кто состраданьем не наполнил грудь,Пускай уйдет, не преграждая путь. Потерян я, искать напрасный труд.Не тратьте слов, они бессильны тут. Вы, муки доставляющие мне,Дозвольте быть с бедой наедине. Я сам уйду, меня не надо гнать,Сам скакуна сумею оседлать. Как постудить? Ослабли ноги вдруг,Подай мне руку, помоги, о друг. Я жив тобой, зачем мне жить скорбя,Я, жертвой став, погибну за тебя. О, приласкай, участье прояви,Счастливой вестью душу обнови. И если я безумьем обуян,Скинь с нежной шеи черных кос аркан. Меня петлей душистой задуши,Дыхания последнего лиши, Ведь тот секрет, что в сердце я берег,Прикосновеньем локон твой извлек. Твой каждый локон мой унес покойНе силою, а властью колдовской. Иль руку дай тому, кто изнемог,И умереть дозволь у дивных ног. Грешно сидеть без дела, знаю сам,На горе — я повязан по рукам. Знай, изреченье древнее гласит:«За милосердье бог вознаградит». Тот, кто живет беспечно, без забот,Согбенного работой не поймет. Ведь сытый не постигнет никогда.Сколь дорога голодному еда. Тот знает, сколь опасно жжет огонь,Кто сунул в пламя голую ладонь. Адама дети, разны мы судьбой:Ты — ветвь самшита, я — сравним с щепой. О добрый свет моей больной души,Куда уводишь душу, расскажи? Молю я о прощении у всех,Любить тебя — неужто это грех? Из тысячи ночей та ночь светлей,Когда, решившись, станешь ты моей. Коль этот шаг безумный совершим,Пусть этот грех сочтут грехом моим. Я многогрешен, чести я лишен,Но сострадай — и буду я прощен. Твоя жестокость словно пламя жжет,Когда же милосердие придет? Коль гнев твой вспыхнет, как огонь, жесток,Его погасит слез моих поток. Луна моя, взор отвести боюсь,Я на тебя гляжу — не нагляжусь. Лучи влекут, заманивают в сеть,— Нельзя безумцам на луну смотреть. Тебя от всех хочу оберегать,Я даже к тени начал ревновать. За мной повсюду следует она,И столь же безрассудно влюблена. В плену душа, но что за произвол, —То не игра, а худшее из зол. Любовью безнадежною томим,Бессильем я прославился своим. Пусть радость встречи безрассудно ждать —Я продолжаю слепо уповать. В бреду ребенок увидал больнойИз золота кувшин с водой речной. Проснувшись, тщетно ждет воды глотокИ теребит свой пальчик, как сосок. Согнулись ноги, будто буква «лам»,Две буквы «йай» под стать моим рукам. Я именем твоим прославлен, знай,И в нем сплелись от боли «лам» и «йай». Мой скорбный дух страданья извели.Все это сотворила ты, Лейли. Что делать мне с любовью, не пойму?Нельзя доверить тайну никому. Как матери святое молоко,Любовь в меня проникла глубоко. Пока живу, покуда я дышу,Безмолвной тайне я принадлежу». Промолвив все, он наземь пал ничком,Но люди позаботились о нем. И сострадая, с жалостью немой,Они страдальца отнесли домой. Порой любовь — беспечная игра,Вмиг промелькнет, как юности пора. Но есть любовь — залог предвечных благ.Влюбленных не отпустит ни на шаг. Не превозмочь ее, не одолеть,Она в бессмертье простирает ветвь. Меджнун возвел любовь на пьедестал,Он суть любви единственной познал. Безропотно неся сладчайший гнет,Подобно розе той, что ветер гнет. На лепестках, что вихрь, сорвав, унес,Дрожат росинки розоцветных слез. Той ароматной, розовой водойЯ насыщаю дух и разум свой. ОТЕЦ УВОЗИТ МЕДЖНУНА В КААБУ Когда любви неутоленной стягЛуною воссиял на небесах, Того, чья страсть столь светлою была,Сопровождала общая хула. «Безумец!» — к этой стыдной кличке онКак каторжник к цепям приговорен. Судьба благая отвернулась зло, — Старание родных не помогло. Отец молился только об одном —Чтоб мрак ночной сменился ясным днем. Чтоб исцеленье даровал господь,И разум смог недуг преобороть, В сопровожденье горестных родныхОн побывал во всех местах святых. Но все напрасно. Родственный советРешил, что средства от болезни нет. Как дальше поступить? — Беда не ждет,Одна Кааба юношу спасет. О, если б излечить она смогла б,Земли и неба выспренний михраб! И, как велит обычай мусульман,Готовить к хаджу стали караван. И сквозь пустыню, в край святой земли,Верблюды нагруженные пошли. В украшенный удобный паланкинРодителем, как месяц, спрятан сын. А сам отец с измученным лицом,Как пленный раб, отмеченный кольцом, Пред нищими все злато, что берег,Сынам песков рассыпал, как песок. И тот богатый край, как говорят,Дар получив, богаче стал в сто крат. Истерзан непосильной маетой,Отец в Каабе припадал святой. В Каабу, как дитя, он сына ввел,Чтоб дух святой к больному снизошел. «Здесь, милый сын, не место для утех,А исцеленье от злосчастий всех. Молись, кольцо Каабы сжав в руках,Чтобы кольцо беды разъял аллах. Скажи: «Господь, твоя безмерна власть,Спаси больного, отврати напасть. Длань надо мной прощенья протяни,На путь повиновения верни. В плену любовном я страшусь любви,Избавь меня от тяжких уз любви!» Отец сказал «любовь», и, вздрогнув вдруг,Меджнун, очнувшись, поглядел вокруг. Воспрянув, как змея, чей прерван сон,Вскочил с земли и распрямился он. И зарыдал, потом захохотал,Кольцо Каабы в цепких пальцах сжал. И произнес: «Отец мой, посмотри,Похож я ныне на кольцо в двери: Я раб любви, любовь в моей крови,Отдам я душу за кольцо любви. Мне говорят: «Чтоб в счастье пребывать,Забудь любовь, спеши ее предать». В одной любви источник сил моих,Умрет любовь — и я погибну вмиг. Любовь мое пронзила естество,Служить ей — назначение его. Сердца, где не нашла любовь приют,Пусть не стучат и от тоски умрут. О повелитель сущего, аллах,Я умоляю, распростертый в прах: В твоей я власти, дух мой умертви,Но только не лишай меня любви! Уму, молю, прозренья силу дай,Сурьму с ресниц моих не вытирай. Я пьян любовью до скончанья дней,О, опьяняй меня еще сильней. Суровый окрик слышу я: «Внемли,Освободись, убей любовь к Лейли!» О господи, мученья мне продли,Но разреши увидеть лик Лейли. Жизнь отними, судьбу мою не дли.Пусть бесконечной будет жизнь Лейли. Стал от любви я тоньше волоска,Да удалится от Лейли тоска. Истерзан я, горька моя судьба,До смерти мне носить кольцо раба. Вином, Лейли, налей мне чашу всклянь,Ее чеканом имя отчекань. Стать жертвой красоты ее дозволь,Прости ей, боже, кровь мою и боль. Пусть я свечой истаю восковой,Не утешай меня, тоску удвой. Пока живу, пускай из года в годЛюбовь всепобеждающе растет!» Отец внимал в отчаянье немомИ обреченно думал об одном: «Напрасно все, беда сомкнула круг,Неизлечим мучительный недуг». Домой к родным он возвратился вспять,Чтоб об моленье сына рассказать: «Увидел я безумия лицо,Когда Каабы стиснул он кольцо. Услыша вопль, я волю дал слезам,И волноваться начал, как Замзам. Я уповал — слова святых молитвОт мук избавят, разум просветив, Пути безумья сына вдаль влекли,Себя он клял, молился за Лейли!» ОТЕЦ МЕДЖНУНА УЗНАЕТ О НАМЕРЕНИИ ПЛЕМЕНИ ЛЕЙЛИ А кривотолки между тем ползли,Став достояньем племени Лейли. «Мол, некий отрок, смилуйся, аллах!Лишась рассудка, жизнь влачит в песках. Свой разум потерял он неспроста,Повинна в том девичья красота». О всем хорошем и о всем дурномБолтали люди праздным языком. От этих слухов, полных клеветы,Лейли в тисках душевной маеты. Злословьем род Лейли не пощажен:Ее родитель был оповещен: «Знай, некто, чей рассудок омрачен,Позорит род, достойный испокон. Простоволосый, обрядясь шутом,Сей пес бродячий твой бесчестит дом. То вдруг запляшет, то стенает он,То землю лобызает, исступлен. Преследуя безнравственную цель,Слагает за газелями газель. Позора ветер вдаль стихи несет,Их с восхищеньем слушает народ. Безумцем рода честь посрамлена,Доколе унижаться нам, шихна? Лейли свечою тает восковой,Ее погасит натиск ветровой. От суесловий бедная больна —Ущербною становится луна!» Разгневанный шихна потряс мечом:«Сталь станет и судьей, и палачом!» На лезвие зловеще вспыхнул свет.Воскликнул вождь: «Меч скажет мой ответ!» И эти речи, полные угроз,Отцу Меджнуна вскорости донес, Проведавший об этом амирит:«Беда нам неминучая грозит. Шихна и кровожаден, и жесток,Как пламя, жгуч, неистов, как поток. Меджнун еще не ведает пока,Сколь для него опасность велика. Пока не поздно, мы предупредимО бездне, что разверзлась перед ним». Шейх растерялся и в испуге он,Оповестил родных в округе он, Чтоб рыскали везде, как вихрь степной,Злосчастного найдя, любой ценой Иль улестить, иль грозно припугнуть,Но в дом родной немедленно вернуть! Все обыскали из конца в конец,Но тщетно все — исчез в песках беглец! Неужто он погиб, как быть теперь?Его порвал, должно быть, хищный зверь! И каждый друг, слезами полня взгляд,Тревогой и волненьем был объят. Пустыня поглотила все следы,Нет для родных ужаснее беды. А тот несчастный, с раненым умом,Блуждал в песках, отчаяньем влеком. От суеты и дел мирских далек,Забрел в скитаньях в дальний уголок. В охотничьих угодьях, как слепой,Не дичь, а пыль он видел пред собой. Лиса, коль благодушна и сыта,Не тронет куропатки никогда. Пусть сокол жаждой крови обуян,Но если сыт, то будет цел фазан. Сухой лаваш — вся пища бедняка,Богатый не живет без шашлыка. Недаром мудрость древняя гласит:«Захочешь есть — чумизой будешь сыт!» И справедливы лекарей слова:«Что при холере — смертный яд халва!» Любые яства — для Меджнуна ядИ как полынь они во рту горчат. Он, в немощи ничем не дорожа,Не отличал динара от гроша. О нет, хоть велика была печаль,Она светла, и нам его не жаль. Печаль, заполоняя естество,Позволила не помнить ничего. Он клад искал, но отыскать не мог,Доступных нет к сокровищу дорог. Ведомый путеводною звездой,Однажды странник шел пустыней той. Из племени он был Бану-Саад,Вдруг средь песков его приметил взгляд: Ручей струится в мареве песка,И человек простерт у родника. Как краткий бейт, он столь же одинок,Где стихотворец рифмой смысл облек. Как лук, согнутый чьей-то волей злой,Где верность долгу сходна со стрелой. Казалось, Он не нужен никому, —Тень заменяла круг друзей ему. Заметил путник, в изумленье встав,Что юноша красив и величав. О том о сем он начал свой расспрос,Мёджнун ответных слов не произнес. Отчаявшись услышать что-нибудь,Продолжил человек свой дальний путь. И к амиритам поспешая, онО виденном поведал, удручен. Что, мол, Меджнуна, люди, видел я,Свернулся он на камне, как змея. Больной, безумный, жалкий вид явив,Он корчится в припадке, словно див. Так плоть свою сумел он извести,Что исхудал бедняга до кости. Отец несчастный, услыхавший весть,Покинул быстро дом и все, что есть. Сам, словно див, блуждая среди скал,Меджнуна бесноватого искал. Взывал к нему в отчаянье отецИ увидал безумца наконец. Приникнув к камню, сын, живой едва,Газелей нараспев твердил слова. А из глазниц, вдоль исхудалых щек,Струился вниз кровавых слез лоток. В самозабвенье, умоисступлен,На первый взгляд казался пьяным он. Его узрев, собрав остатки сил,Отец мягкосердечно возгласил: «Мой милый сын, очнись, сынок, садад!»Мёджнун, как тень, приник к его стопам. «Престол моей души, главы венец,Беспомощность мою прости, отец. Не вопрошай, молю, и не учи,А воле провидения вручи. Я не хотел, свидетель в том аллах,Такую боль читать в твоих глазах. Но ты пришел, как светлый дух возник,Мне черный стыд огнем сжигает лик. Ты знаешь все! Простить меня нельзя,Судьбой мне предначертана стезя!» ОТЕЦ НАСТАВЛЯЕТ МЕДЖНУНА И, сострадая сыну своему,Сорвал отец с седой главы чалму, Израненною птицей застонал,И день его полночный мрак объял. Промолвил он: «О, как измучен ты,Став книгою, где вырваны листы. О, возлюбивший безрассудства друг,О, злополучный раб сердечных мук.; Чей глаз недобрый в том виной, скажи,Кем проклят ты, о перл моей души? За что в тебя судьба вонзает шип?Иль кровник жаждет, чтоб мой сын погиб? Бездумный ты поступок совершил,Кто зрение твое запорошил? Влюбленнее бывают, спору нет,Что ж ты один влачишь все бремя бед? И разве ты, скажи, не изнемог,Терпя и поношенье и упрек? При жизни сердцу уготован ад,Когда над ним столь страшный суд творят. Честь запятнал ты, эта страсть вредна,Источник слезный вычерпан до дна. Чувствительным родился ты на свет,И стойкости в тебе, к несчастью, нет. Я вижу то, что скрыто от других, —Зерцало чувств мятущихся твоих. Зеркальная поверхность столь чиста, —В нем истины сияет правота. Добро и зло — все отразит оно,Суровой беспристрастности полно. Очнись, мой сын, тебе ль меня не жальОстывшую ковать не надо сталь. Я понимаю, ты лишился сил,Вдали от милой, изнывая, жил. Но мог бы ты хотя б единый разРодных наведать, успокоить нас. Страсть — ярый конь. Безумный бег чиня,Измучаешь себя, загнав коня. Ты опьянен невидимым вином,Нельзя мечтать неведомо о чем Оставил нас, а налетевший шквалМой урожай разнес и разметал. Чеканом славы наш чеканен род,Чекан позора нам не подойдет. Ты руд берешь — меня кидает в дрожь,Не струны руда — наше сердце рвешь. То пламя, что любовь в тебе зажгла,Спалив твой дух, сожжет меня дотла. Ищи бальзам, чтоб он тебе помог,Зерно посей и верь — взойдет росток. Знай, дело беспросветное подчас.Надеждою одаривает нас. Жди, уповай, и время подойдет —Мгла расточится, заблестит восход. Преодолей судьбу, сынок, очнись,К благополучью прежнему вернись. Не выпустишь удачу из руки —Вновь станешь счастлив, року вопреки. И все узлы распутывая впредь,Господства перстень сможешь вновь надеть. Пусть беды мира связаны узлом,Не поддавайся, сын, борись со злом. Когда терпенье будешь проявлять,То счастье возвратишь себе опять. Знай, капельки сливаются не зря —Из капель образуются моря. Ведь из песчинок тех, что не видны,Сложились горы звездной вышины. Будь терпелив и сдержан, срок придет —Не каждый сразу жемчуг обретет. Мужчина безрассудный недалек,Он слеп, как червь, и, как червяк, безног. Лиса отнимет долю у волков,Она хитра, а серый — бестолков. Ты жертвуешь душой, а между темЗабыли думать о тебе совсем. У той, что розой пышно расцвела,Не сердце, а гранитная скала. Тот, кто о ней заводит разговор,Тебе несет бесчестье и позор. Яд горя страшен, ранит душу он,Как будто уязвляет скорпион. Займись-ка делом, вот мои слова,Уймется пусть глумливая молва. По голове слона индиец бьет.Чтоб Индию забыл он в свой черед. Ох мой сынок, дыхание мое,Вернись, ты — упование мое! В, чем смысл мытарства в выжженных песках?Не в том ли, что родитель твой зачах? Что ждет тебя? Куда, зачем идти —Колдобины и ямы на пути! А цепь позора — лишь она страшна,Ужасней, чем карающий шихна. Шейх обнажил недаром грозный меч,Ты безрассудству дал себя завлечь. Вернись к друзьям, стань весел и здоров,Презри расчеты злых клеветников!» ОТВЕТ МЕДЖНУНА ОТЦУ Умолк отец, всю горечь чувств излив,Ответ Меджнуна был медоточив: «О ты великий, словно небосвод,Надзвездных достигающий высот, Твой лик арабам мускус даровал,А я твои становья разорял. Кыбла моих молений — твой чертог,Существованья бренного исток. Пускай аллах твои года продлит,Вся жизнь моя тебе принадлежит. Совет твой каждый, ты не ведал сам,Мне на ожоги сердца лил бальзам. Как поступить? Лицо мое черно,Не знал я, что упасть мне суждено.- На скорбный путь, где суждено пропасть,Влекла меня неведомая власть. Закованный, влача железный груз,Сам по себе оковы сбить не тщусь. И бремя непомерное влеку,Так суждено судьбою на веку! Один я всю печаль земли постиг,Мир не рождал подобных горемык. Виновна ль тень, что угодила в грязь,Или луна, что мглой заволоклась? Так повелось — ни слон, ни муравейНе властвуют над участью своей. Такую боль таю я в глубине,Что даже камни сострадают мне. Меня судьба преследует, губя,Нельзя уйти от самого себя. Куда исчезнуть мне с тропы земной?Стать не могу ни солнцем, ни луной. Но если ничего не изменить,То лучшее из дел — дела забыть. Блаженных дней мне не знавать вовек, —Злосчастный я, пропащий человек. Как молния, палящая уста,В теснине рта улыбка заперта. Мне говорят: «Куда пропал твой смех,Как можно плакать на виду у всех?» Я не смеюсь, заботясь лишь о том,Чтоб смех мой не спалил живых огнем!> ЛЕЙЛИ ОТПРАВЛЯЕТСЯ ГУЛЯТЬ ПО САДУ В степи раскрыла роза свой шатер.И с розой встретясь, розов стал простор, Как любящих счастливые черты,Улыбчивы весенние цветы. Стяг желто-алый миром сотворен,Его соткали роза и пион. Вплетаясь в соловьиный пересвист,Сад шелестит, лепечет каждый лист. Жемчужины росы растенья пьютИ зеленеют, словно изумруд, Тюльпана огнецветного цветокСкрыл в сердцевине траурный ожог. И локоны фиалки расплели,Склоняясь на лугу к стопам Лейли. В бутоне розы волею судьбыЗапрятаны колючие шипы. А роза, уподобившись рабе,Атласную одежду ткет себе. На водной глади лилии листыРаскиданы, как пленников щиты. Лейли в саду, и все цветы спешатЕй подарить пьянящий аромат. Самшит кудрявый ветви долу гнет,Гранат до срока наливает плод. Томления исполненный нарциссСвои взор стыдливо опускает вниз. Под солнцем искрясь, словно кровь из ран,Расцветший пламенеет аргаван. Серебряной росистою рекойОбрызганы жасмины и левкой. Для поцелуев рдяные цветыОткрыли розы, девственно чисты. Разъял касатик истомленный зев,Свой язычок, как синий меч воздев. Смолк ворон ночи, прикусил язык,И щебет утра стал разноязык, Турач порабощенный, словно раб,Сжег собственное сердце, как кебаб. На всех чинарах — вестники зари —Заворковали глухо сизари. И как Меджнун, певец любви своей,Зарокотал, защелкал соловей. Когда царица роз открыла взорИ на заре покинула шатер — Все розы восхищенно расцвели,Встречая пробуждение Лейли. Но слезы на фиалковых глазах,Как дождевые капли на цветах. Прислужницы ступают вслед за нейЖемчужины вкруг той, что всех ценней. Они — тюрчанки, их точеный стан,Как упрекрасных дев арабских стран. Средь идолов, как ангел, шла она.Не сглазить бы! Нежнее, чем весна! С подругами встречая новый день,Лейли вошла под лиственную сень. Тюльпан ей кубок преподносит в дар.Нарцисс медвяных дарит рос нектар, Фиалки у нее берут урок,Как завивать искусней лепесток. Тень с кипарисом пери хочет слить.Жасмины белизною удивить, И, в благодарность, шелестящий садЕй, как харадж, вручает аромат. Ни кипарис, ни пальмы, ни цветы —Иная цель у юной красоты. Ей надо уголок найти такой,Чтоб поделиться с кем-нибудь тоской. Быть может, соловей ее поймет.Иль ветерок, что средь ветвей снует. Он в цветнике, порхая там и здесь,О том, кто вдалеке, прошепчет весть. Уняв ее волненье и печаль.Вновь легковейный унесется вдаль. Туда свой шаг направила Лейли,Где пальмы аравийские росли, Казалось, что художниксоздавалРезное совершенство опахал. И высились они на зависть всем,Движеньем указуя путь в Ирем. Нет уголка чудесней этих мест!Лейли пришла туда с толпой невест. На зелени травы тотчас возникБлагоуханный розовый цветник. И роза, видя прелесть юных дев,От зависти склонилась, побледнев. Там, где в росе омыла лик Лейли,Казалось, кипарисы возросли. Докучен для Лейли подружек смех,Намного лучше ей покинуть всех. Под движущейся тенью НавеснойНаедине мечтает быть с весной. Как соловьиный стон невыразим,Был плач ее о том, кто столь любим. Так, убиваясь, плакала она,Что сострадала ей сама весна. «Любимый мой, где ты, в какой дали?Мы на беду друг друга обрели. О, благородный, стройный кипарис,Приди ко мне, хоть раз один явись! О, если б ты цветник мой посетилИ сердца жар дыханьем охладил! Пусть к кипарису припадет платанВ счастливый день, что солнцем осиян. Неужто ты разлуку превозмогИ посетить раздумал мой чертог? Но все равно, пришли хотя б тайкомМне весточку с попутным ветерком!» Вдруг вдалеке, разборчиво едва,Знакомые послышались слова. Пел чей-то голос, будто для двоих,Меджнуном сочиненный грустный стих: «Меня добронравья лишает Лейли.Надежда меня вдохновляет Лейли. Меджнун утопает в кровавых волнах,Спокойно на муки взирает Лейли. Отверстые раны на сердце его,Их солью, смеясь, посыпает Лейли, Шагает по терниям жгучим Меджнун,В шатре на шелках засыпает Лейли. Он стонами грудь разрывает свою,О играх беспечных мечтает Лейли. Меджнун изнывает на знойном песке,В весеннем саду пребывает Лейли. Нуждою гонимый, он верит в любовь,В чьи очи с улыбкой взирает Лейли? Меджнуна разлука лишила ума,Неужто блаженство вкушает Лейли?» Лейли внимала. Капли жарких слезМогли расплавить каменный утес. Одна из бывших с нею стройных девВзирала на нее, оторопев. И прияла, сколь тяжело двоим,Разлуки гнет обоим нестерпим. Лейли замкнулась, возвратясь домой,Так в раковине жемчуг дорогой Красу свою запрятать норовитИ тайну сокровенную хранит. Но та, которой стал секрет знаком,Все нашептала матери тайком. «Ведь только мать вольна в беде помочь,Отыщет средство и утешит дочь!» И мать, узнав, исполнившись тоски,Забилась птицей, пойманной в силки. «Один безумен! — плакала она,—Хмельна другая, словно от вина. Как вразумить? Аллах, где сил мне взять?Дочь я могу навеки потерять!» Но поняла, что здесь помочь нельзя,И горевала, молча боль снося. Лейли таиться от родных должна,Так в паланкине облачном луна Туман вдыхает, что вокруг нее.Кинжал вонзает в сердце острие. Она в страданьях дни влачит свои.Тот, кто любил, тот знает власть любви! СВАТОВСТВО ИБН-САЛАМА Сад радости, где счастью должно быть,Вдруг сочинитель вздумал заклеймить, — В тот день, когда Лейли, войдя в цветник,Явила миру лучезарный лик, Узрев ее средь шелеста весны,Померкли розы, зависти полны. При виде кос, что по плечам вились,Душистыми цепями завились… В тот самый день забрел в цветущий садОдин араб, чей род Бану-Асад. Был молод он, пригож и сановит,Среди арабов чтим и знаменит. Роднёю достославной окружен,О процветанье рода пекся он. Успех его сопутствовал делам,И звался он «Сын мира» — Ибн-Салам. Он был удачлив, как никто иной,И обладал несметною казной. Увидев свет пылающей свечи,Он вздумал поступить, как вихрь в ночи. Но об одном забыл он на беду,Что ветер со свечою не в ладу. Он, возвратясь с дороги в край родной,Соединиться жаждал с той луной. Но истина забыта им одна —Не про него затеплена луна. Настойчивый в решенье до конца,Араб нашел надежного гонца. Чтоб тот, старанье проявив, помогЛуну упрятать в свадебный чертог, Чтоб, умоляя у отца в ногах,Динары рассыпал, как жалкий прах. И в уговорах, не жалея сил,Несметные сокровища сулил… Гонец, искусный в деле сватовства,Не поскупясь на льстивые слова. Униженно склоняясь до земли,Стал у родных просить руки Лейли. И благосклонно обойдясь с гонцом,Так свату отвечали мать с отцом: «Пускай аллах твои продолжит дни,Мы ценим просьбу, но повремени, — Подул в цветник студеный ветерок,Наш первоцветный розан занемог. Поправится, дай бог, она вот-вот.Пускай жених со свадьбой подождет. Для общей пользы их соединим,Да будет небо милостиво к ним! Но только не сейчас, минует срок,Еще недужен утренний цветок. На радость нам болезнь избудет он,И расцветет на радость наш бутон. Пусть увенчает свадебный венецСоюз счастливый любящих сердец, Благоразумным этим вняв словам,Терпения набрался Ибн-Салам. Стал женихом, исполненным надежд,Пыль ожиданья отряхнув с одежд. НАУФАЛ ПОСЕЩАЕТ МЕДЖНУНА Не ведала Лейли, что делать ей,Любовь скрывать чем дольше, тем трудней. Девичья честь во власти пересуд,Ославили ее и чанг, и руд. О ней судачит и шумит базар,Газели распевают млад и стар, — Усердствуют заезжие певцы,И шепчутся безусые юнцы. В тревоге и смятении она,Днем нет покоя, ночью не до сна. Меж тем Меджнун, слепой судьбой гоним,Пустыней брел, отчаяньем томим. В седых песках его терялся след,И хищники за ним бежали вслед. Спешил он к Неджду, длани простерев,Выкрикивая бейты нараспев. Любовь его в тот горный край влекла,Он шел как дух добра, не гений зла. По терниям ступал он босиком,Как кеманча, стеная под смычком. И слыша безысходный этот зов,Любой ему сочувствовал без слов. В краю пустынном мирно проживалДостойный муж, чье имя Науфал. Он добрым был, хоть с виду и суров —Защитник вдов, радетель бедняков. Но этот кроткий муж, впадая в гнев,Врагов своих крушил, как ярый лев. Он был богат и не считал казны,Но не о том мы рассказать должны. Однажды, в окруженье гончих свор,Он для охоты выбрал тот простор, Где средь забытых богом голых скалЗверь дикий рыскал и приют искал. Вдруг пред собой он юношу узрел,Страданья перешедшего предел. Стоял он на израненных ногах,С горящим взором, изможден и наг. Вокруг него — поверить в то нельзя! —Лежали звери мирно, как друзья. Расспрашивать стал ловчих Науфал,И с удивленьем повесть услыхал: «Мол, так и так, любовь повинна в том,Что распростился юноша с умом. Слагает бейты средь песков сухихИ ветеркам вверяет каждый стих. Тем ветеркам, что донести смоглиБлагоуханный вздох его Лейли. Он облакам, свершающим полет,Стихи читает сладкие как мёд. Все странники спешат сюда свернуть,Чтоб на страдальца нищего взглянуть. С ним делятся последнею едой,Коль пищи нет, то чашею с водой. Ту чашу поднимает он с трудом,К ней припадает пересохшим ртом. И пьет во здравье той, кто всех милей,Не думая об участи своей». Сочувствием проникся Науфал.«Как поступиться знаю, — он сказал,— Коль возлюбивший сам в ответ любим,Мы любящих сердца соединим». И тут с коня, чьи ноги, как бамбук,Проворно наземь соскочил он вдруг. Меджнун обласкан был и тотчас званС ним разделить походный дастархан. Муж утешать больного начал так,Что от горячих слов Меджнун размяк. Вдруг Науфал заметил, в свой черед,Что юноша съестного не берет. Не пробует изысканнейших блюд,Хоть, словно тень, и немощен и худ. О чем бы речь они ни завели,Он говорить мог только о Лейли. С участливым терпеньем НауфалРасспрашивать тогда Меджнуна стал. И, слушателя доброго найдя,Меджнун, поев, стал кротким, как дитя. Он друга обретенного дивитДвустишьями газелей и касыд. На шутки шуткой отвечал при всех,Все радостней его, все звонче смех. А тот, который этого достиг,Обитель упования воздвиг, Так говоря: «Далек твой свет живой,Но не растай свечою восковой. Я на весы богатство положу,А не поможет, силу приложу. Схвачу Лейли, как птицу на лету,Соединю двойную красоту. Кремень запрятал таинство огня, —Сталь высекает искры из кремня. Пока с луной не заключишь союз,Аркан из рук не выпущу, клянусь!» И, возрожденья чувствуя канун,Пал на колени перед ним Меджнун: «Надежда — услаждение души,Коль в обещаньях этих нету лжи. Но я безумен, разве вправе матьРодную дочь безумному отдать? Сломает розу вихрь, задев крылом,Она — луна, я — див, рожденный злом. И если злобный див владеет мной,Не совместим я с дивною луной. Напрасно тщились рубище отмыть,Я весь в грязи, мне грех не замолить! Ты черный коврик долго отскребал —Напрасный труд — белее он не стал! Иль чудотворна у тебя рука,Что ты спасти задумал бедняка? Довериться тебе страшусь, мой друг,Ты обещанья не исполнишь вдруг, — Того, кто за тобой посмел пойти,Без помощи оставишь на пути. Я не смогу желанною достичь,И ускользнет непойманная дичь. Грохочет барабан, но посмотри,Сколь важен с виду — пуст зато внутри. Коль счастье мне сулишь не на словах,Пускай тебя благословит аллах. Но если все — один мираж пустой,Оставь меня с безумною мечтой. Не поступай судьбе наперекор,Дозволь мне жить, как жил до этих пор!» И, причитаньям внемля, НауфалПомочь ему немедля возжелал. Он, благородной жалостью объят,Поклялся и как сверстник, и как брат, Господством всемогущего творца,С Меджнуном быть до самого конца: «Свидетелям да будет в том пророк,Я поступлю как лев, а не как волк, Забуду я про сон и про еду,Но обещанье свято соблюду. Прошу тебя, в спокойствии живи,Оставь безумства дикие свои, Увещеваньям ласковым внимай,Мятущееся сердце обуздай. Верь, клятва нерушима и свята,Тебе открою райские врата!» Вино надежды он сумел налить,И жаждущий безумец начал пить. Он укротить сумел свой буйный нрав,Спокойным с виду и послушным став. И, всей душой поверя в уговор,Сумел залить пылавший в нем костер. Надеждою счастливой осиян,Поехал к Науфалу в дальний стан. В горячей бане смыв и пыль и прах,С ним восседал на дружеских пирах. Стал пить вино, и повязал чалму,И сладкозвучный чанг играл ему. И с восхищеньем слушать все моглиГазели, что слагал он в честь Лейли. Щедрей дождя, что льется на луга,Дарил хозяин гостю жемчуга. Меджнун в парче, он вдосталь ест и пьет,Похорошев от дружеских забот. Согбенный стан вновь строен, как бамбук,Лик восковой стал розов и упруг. Вновь, словно месяц средь лучей светло,Средь мускусных кудрей сквозит чело. Зефир в его дыхание привнесТот аромат, что похищал у роз. И, как улыбка солнечной весны,Сверкают зубы снежной белизны. Пустыня, что бесплодна и гола,Связующую цепь оборвала. Цветник, что, как в ознобе, трепетал,Воскресшей розе рдяный кубок дал. В Меджнуне ум и сдержанность слились,Мудрец он, украшающий меджлис. Гостеприимства полный НауфалНа все лады любимца ублажал. Он веселился только с ним вдвоем,За гостя поднимал бокал с вином, Для двух друзей в беседах о Лейли.Три месяца мгновенно протекли. МЕДЖНУН УПРЕКАЕТ НАУФАЛА Друзья однажды в час вечеровойЗа чашею сидели пировой. Но потемнев лицом, став грустным вдруг,Читать Меджнун двустишья начал вслух: «Стон, словно дым, клубится в небесах,Обмана ветер мой развеял прах. Ты клялся мне, давал святой обет,Но в обещаньях громких правды нет. Сулил нектар преподнести мне в дар,Но где же твой обещанный нектар? Ты предал сердце, улестил меня,Теперь я понял — это западня! Я долго ждал, — смиренней быть нельзя,Что ж ты молчишь и опустил глаза? Не верю я красивым словесам, —Душевных ран не вылечит бальзам. Довольно мне покорным быть судьбе,Пойми меня — опять я не в себе. Трепещет сердце, вновь оно в крови,Виною — обещания твои! Где благородства светоносный дух?На помощь другу не приходит друг! Что ж обещанья не исполнил ты,Правдивый муж, поборник доброты? Я разлучен, судьба моя горька,Я истомлен, нет рядом родника. Дать воду истомленному — закон,Дать денег разоренному — закон. Цепь, что была разъята на беду,Соедини, иль я с ума сойду! Добудь Лейли, святой обет сдержи,Иль в муках умереть мне прикажи!» БИТВА НАУФАЛА С ПЛЕМЕНЕМ ЛЕЙЛИ И от упреков горьких НауфалПодатливей свечного воска стал. И на ноги вскочил, и сам не свойНадел поспешно панцирь боевой. Сто ратников избрал он для войны,Чьи, словно птицы, быстры скакуны. Он предвкушеньем битвы упоен,Так за добычей мчится лев в до год. К становью он подъехал, но сперваПослал гонца, чтоб передал слова: «На ваше племя я иду войной.Обиды пламя овладело мной. Желаем мы, чтоб тотчас привелиПред наши очи юную Лейли. И я ее доставлю в свой чередТому, кто возлюбил и счастья ждет. Кто жаждущему в зной подаст воды,Того аллах избавит от беды!» Угрюмо племя слушало посла,Разбив добрососедства зеркала. «Пусть знает угрожающий войной,Что небо не расстанется с луной, Дотронуться до блещущей луныРукою дерзкой люди не вольны. Сиять ей вечно, землю озарив,Пусть сгинет посягатель, черный див. Сосуд скудельный; громом разобьет,—Кто поднял меч, сам от меча падет!» Пришлось послу везти дурную весть,Дословно передать, что слышал здесь. Отказом уязвленный НауфалВторично в стан Лейли гонца послал. «Им передай, — кричал он сгоряча,—Скакун мой резв, сверкает сталь меча, Я на врагов обрушу ураган,Смету с дороги супротивный стан!» Посол вернулся вскоре, — в этот разВдвойне был оскорбителен отказ. Гнев Науфала, столь он был велик,Что взмыл из сердца огненный язык. Казалось, ярость в бой полки вела,И сталь из ножен вырвалась, гола. Воинственные клики слышит высь,Гор снеговые пики затряслись. Все воины в крутящейся пыли,Как львы, рванулись на родных Лейли. Как в многошумном море две волны,На поле боя сшиблись скакуны. С мечей струилась кровь, красней вина,Земная твердь тряслась, опьянена. Все в дело шло — и копья, и клинки,И в рукопашной схватке — кулаки. Рой стрел пернатых, злобой обуян,Пил птичьим клювом кровь смертельных ран. Разила сталь со всею силой злой,И головы слетали с плеч долой. Арабские ретивы скакуны,Их ржанье долетает до луны. От молний смерти, озаривших день,Ломалась сталь и плавился кремень. Отточен остро блещущий клинок,Он тонок, как дейлемца волосок. Как луч восхода, с десяти сторонЛучились диски на концах знамен. И черный лев, и гневный белый дивЯрят коней, пески пустыни взрыв. За каждого, вступающего в бой,Меджнун готов пожертвовать собой, Скакун бойца копытами топтал, —Меджнун от состраданья трепетал. Жалел друзей он гибнущих своихИ сокрушался, видя смерть чужих. Кружился, как паломник в хадже он,И примиренья жаждал для сторон. И только стыд безумца смог сберечь.Чтоб на друзей он не обрушил меч. И если б не осуда, был готовОн перейти на сторону врагов. Когда б не насмехалась вражья рать,Друзьям он стал бы головы срубать. Когда б посмел, то умолил бы рок,Чтоб он на смерть сподвижников обрек. Он, если б в сердце не было преград,Соратников сразил бы всех подряд. И, возбужденный, страстно уповал,Чтоб проиграл сраженье Науфал. Молился он, рассудку вопреки,Чтоб взяли верх враждебные клинки. Убит его сторонник наповал —Меджнун убийце руку целовал. А мёртвого из племени ЛейлиОплакивал, склоняясь до земли. Держал свое копье он, как слепой,Желая проиграть скорее бой. Шла в наступленье Науфала рать —Меджнун врагов пытался заслонять. Противник рвался в битву, осмелев, —Меджнун торжествовал, рыча, как лев. Один боец спросил его в сердцах:«Что вертишься, суди тебя аллах! Я жизни для тебя не берегу,А ты, видать, способствуешь врагу!» Меджнун в ответ: «Постичь тебе нельзя,Мне не враги возлюбленной друзья. С врагом сражаться должно на войне,Но близких убивать возможно ль мне? На поле боя, там, где тлен и смрад,Вдыхаю я покоя аромат. Те, кто покой предвечный обрели,Сражались за спасение Лейли. Всем сердцем ей одной принадлежу…За счастье милой душу положу. И если я к любви приговорен —«Жизнь за любовь!» — таков любви закон. Коль за Лейли мне жизнь не жаль отдать,Неужто вам я стану сострадать?» Сраженьем опьяненный Науфал,Как разъяренный слон, вперед шагал. Стрела свистела, души унося,Меч опускался, воинов разя. Хлестали струи крови, горячи,И головы скакали, как мячи. Его бойцы, хвастливы и сильны,Сражались до восшествия луны. И амброй ночи окропив чело,Сиянье дня померкло и ушло. Грузинка меч взметнула, чтоб скорейУ русской срезать светлый шелк кудрей. Отгрохотала до утра война,И поле боя стало полем сна. К утру свернулся черный змей кольцомЗаххак рассвета посветлел лицом. И копья снова стали жалить так,Как будто лютых змей кормил Заххак. Но конники из племени ЛейлиГромоздкой тучей, двинувшись, пошли, Как молнии грозовою порой,Взметнулся стрел неутоленный рой. Тут Науфал почувствовал:«Беда, Для мира надо распахнуть врата!» Посредника направил из родных,Чтобы просить о мире для живых, «Мол, бесполезен был кровавый спор,Начнем любезный сердцу разговор. Ведь пери виновата в том сама,Что юношу смогла свести с ума. Не жаль мне ни сокровищ, ни казны,Но те, кто, любит, вместе быть должны. Да будет сладок ваш ответ, как мед.Бог за добро сторицей воздает. Коль сахару вкусить нам не дано,Не стоит пить прокисшее вино. Решенья справедливые нужны,За благо будет спрятать меч в ножны!» С вниманием был выслушан гонец, —Жестокой распре наступил конец, Коней вражды решая расседлать,Враги отряды возвратили вспять. Смолк грохот боя, стихло, все кругом,Мир стал на страже с поднятым копьем. МЕДЖНУН УПРЕКАЕТ НАУФАЛА Узнав о мире, яростью ведом,Меджнун помчался на коне гнедом. Упрек его вонзился, как клинок:«Влюбленным ты воистину помог! Хвала тебе — обет сдержал сполна!Невелика ему, видать, цена! Ты потрясал воинственно мечом,Чтоб оказаться после ни при чем. Не ты ли клялся, важен и хвастлив,Что будет связан и наказан див, Что конь помчится, словно ураган,Что захлестнет любого твой аркан? Святой обет нарушив, на беду,Ты у врагов пошел на поводу. Тот, кто врагом был только на словах,Теперь меня готов втоптать во прах. Дверь, пред которой я молиться мог,Ты предо мною запер на замок. Спасибо, друг, все чаянья мертвы,Я луком стал, лишенным тетивы. Нить дружбы оборвав, победе рад,Конь сделал королю и шах и мат. Пастух стрелу на волка навострил,Но в пса сторожевого угодил. Хоть ты за благородство вознесен,Но на поверку — праздный пустозвон!» Насмешкой уязвленный НауфалМеджнуну так резонно отвечал: «Увидев, что победа не близка,Мои немногочисленны войска, Я хитростью решил врага отвлечьИ до поры упрятать в ножны меч. Я кликну клич — на зов со всех сторонПридут бойцы из родственных племен, На ишаков я снова двину рать,С дороги нашей их, клянусь, убрать». И на призыв Медина и БагдадНа помощь за отрядом шлют отряд. Со всех краев спешат на ратный сбор,Чтоб разрешить в бою кровавый спор. И ночью, от горы и до горы,Заполыхали заревом костры. ВТОРАЯ БИТВА НАУФАЛА Кто сберегал в душе несметный клад,Воистину был царственно богат. Громаду войска двинул Науфал,И созерцавших ужас обуял. Пыль от шагов до неба поднялась,Абу-Кубайс вершина затряслась. Услышав приближение беды,Враг содрогнулся и сомкнул рядьц Старейшины из племени ЛейлиНа гору сопредельную взошли. Увидел вождь, в отчаянье немом,Войска заполонили окоем. Сверкает меч, нацелен грозно лук,И барабана непрерывен стук. Все ближе длинных труб надрывный вой.«Как поступить? Неравным будет бой». Бездонный ров разверзся перед ним,Поток ревущий был неотвратим. С лица земли живых он может сместь, —Но отступить не дозволяет честь! И воины столкнулись, грудью в грудь, —Мечи нашли свой смертоносный путь. Там, где песок кровавый ток вобрал,Рубин, переливаясь, вырастал. Казалось, даже меч был устыженОт злодеяний, что свершает он. Устали все, но только НауфалНи устали, ни жалости не знал. Сражался он, как яростный дракон,Удар мгновенный — и боец сражен. И булавы его тяжелый брусМог многоглавый сокрушить Эльбрус. Обрушит меч булатный с высоты —Из книги жизни вырваны листы. Был в смертной схватке воин не одинПоложен в погребальный паланкин. Пословица гласит: «Разящий мечСпособен воду из кремня извлечь». Когда единство движет в бой войска,Победа неизбежна и близка. Для Науфала и бойцов: егоВсе предвещало вскоре торжество. Ожесточась, без жалости в сердцах,Они своих врагов разбили в прах. Кто не убит был сразу наповал,Тог кровью ран смертельных истекал. Старейшины из племени Лейли,Прах сыпя на главы, к врагам пошли. Пред Науфалом, ползая у ног,Запричитали: «Вождь, не будь жесток! Не продолжай губительной войны,Мы все убиты или пленены. Копье и меч воздетый опусти,Подай нам длань, поверженных прости. Зачем казнить безвинный наш народ,Есть высший суд, он всех живущих ждет. Коль мы обет нарушим — горе нам,—Пусть вновь запляшет меч по головам. Повергли мы щиты к стопам твоим,О, снизойди, будь милостив к живым. Зачем терзать нас, причиняя боль,И добивать нас, беззащитных, столь!» Исполнясь состраданьем, НауфалИх причитаньям и моленьям внял, Промолвив так: «Я спрячу меч в ножны,Но вы невесту привести должны!» И серым став с лица, как серый прах,Отец невесты отвечал в слезах: «Храбрейший муж, чей славе нет конца,Достоин ты престола и венца. Пусть безмятежно длятся дни твои.Я немощен, душа моя в крови. Меня арабы честные корят,С аджамцем злонамеренным ровнят. И мучает, и совесть мне гнететСудьба детей, надрывный плач сирот. В молящие глаза страшусь взглянуть,Кровь в жилах трудно бьется, словно ртуть. Своей добычей дочь мою считай,С рабом ничтожным в браке сочетай. Я счастлив буду выполнить приказ,Лейли тебе доставлю в тот же час. Коль ты костер палящий разведешьИ, словно руту, дочь мою сожжешь, В колодец бросишь, где бездонно дно,Или мечом казнишь — мне все равно. Я все снесу и в случае любомТвоим останусь преданным рабом. Но диву не отдам родную дщерь,Он на цепи быть должен, словно зверь. Она — сиянье дня, он — мрак слепой,Огонь не может ладить со щепой. Безумец жалкий, бесом одержим,Он презираем всеми и гоним, Бродящий по пустыням и горамС такими отщепенцами, как сам. С ним куролесит непотребный сброд,Позоря и пятная славный род. Бесчестья несмываемо пятно,В глазах моих он мертв давным-давно. И аравийский ветер, друг степей,Позор разносит дочери моей. Лейли невинна, но о ней кругомСудачат люди праздным языком. Меджнуну дочь отдам и вместе с нейПозор влачить мне до скончанья дней. Не лучше ль угодить дракону в пасть,Чем испытать насмешек злобных власть? Внемли мольбам скорбящего отца,Не дай позор изведать до конца. Откажешь мне, и бог свидетель в том,Судить я буду дочь своим судом. Расправиться с луной сумею сам,Ее останки брошу алчным псам. Чтоб нам бесчестья злого не терпетьИ о войне не думать больше впредь, Пусть бедное дитя терзает пес,Чем лютый див, что горе всем принес. Укусит пес — но в этом нет стыда,Бальзам излечит раны без следа. От ядовитых языков людскихПротивоядий нету никаких». Он кончил речь и скорбно замолчал.С вниманьем слушал старца Науфал. И, милосердья простирая длань,Растроганно промолвил: «Будет, встань, Я — победитель, зла не совершу,Я дочь отдать по-доброму прошу. Коль ты не хочешь, что ж, да будет так, —Насильно не свершится этот брак. Старинная пословица права:«Хлеб плесневелый, горькая халва — Та женщина, которую силком,Насилье совершая, вводят в дом. Вершить с молитвой свадьбу надлежит.Военной распрей я по горло сыт!» И те, кто слышать эту речь могли,Жалели от души отца Лейли: «Меджнун безумной страстью одержим,Пусть он простится с помыслом дурным. Он, все права утративши свои,Не смеет стать хранителем семьи. Мы шли в сраженье за него, а онМолился, чтобы друг был побежден. Для стрел мишенью каждый воин стал,А он нас и ругал и проклинал. Тем, у кого сознание темно,Смеяться или плакать — все одно. Ведь тот союз, что кровью окроплен,Несчастьем для двоих сопровожден, Ей жизнь прожить с безумцем надлежит,Тебе всю жизнь влачить за это стыд! Мы имя наше в славе сохранимИ вмешиваться дальше не хотим». И Науфал, разумным вняв словам,Бойцов своих отправил по домам. …Меджнуну вновь по прихоти судьбыВонзились в сердце острые шипы. На Науфала он в слезах напал,И гнев его, как лава, клокотал. «О ты, который верным другом был,Свои обеты ныне позабыл. Зачем решил сияющий восходТы променять на мрачный день невзгод? Мою добычу выпустил из рук,Так чем же ты помог, ответствуй, друг? Подвел меня туда, где тек Евфрат,Не дав испить воды, низвергнул в ад. Ты, нацедив в пиалы мед густой,Дал мне полынный отхлебнуть настой, Сам предложил мне сахар, а потомСмахнул, как муху дерзкую, платком. Неопытной рукою нить сучилИ превосходный хлопок загубил». Все высказал Меджнун, судьбу кляня,Рванув уздечку, вскачь погнал коня, Не видя ничего перед собой,Мрачнее черной тучи грозовой. Он влагой слез пустыню орошалИ этим жар душевный утишал, А Науфал, вернувшись в свой предел,С друзьями о страдальце сожалел. Он, неизменный б дружбе до конца,Людей послал по следу беглеца. Но тщетно, словно в вечность, канул он,И след его песками заметен. И понял каждый, кто понять желал,Причину, по которой он пропал. СТАРУХА ВЕДЕТ МЕДЖНУНА К ШАТРУ ЛЕЙЛИ Когда небесный странник свет зажег,Зарозовел предутренний восток. И лишь в зрачках чернеть осталея мрак,Как сокровенный камень Шаб-Чираг. Меджнун, как ворон, вдруг затрепетал,Как мотылек, что свечку увидал, И мысленно шипы убрав с пути,В край, где жила Лейли, решил пойти. Ее становья дым вдохнув с тоской,Он побледнел, за грудь схватясь рукой. Протяжный вздох похожим был на стон.Так стонет тот, кто к жизни пробужден. Вдруг он увидел — нищенка бредет,А вслед за ней на привязи юрод. В оковах тяжких с головы до пят,Казалось, он судьбе подобной рад. Старуха, торопясь, дорогой шла,И на веревке бедного влекла. Меджнун пред нищей в удивленье всталИ вопрошать ее в смятенье стал: «Кто этот муж, что, на свою беду,Вслед за тобой идет на поводу?» И услыхал ответные слова:«Перед тобой злосчастная вдова. Тот, кто оковы вынужден таскать,Не сумасшедший вовсе и не тать. Мы за собой не ведаем вины, —До нищенства нуждой доведены. Друг на аркане вслед за мной идет,Поет и пляшет у чужих ворот. Той малостью, что вместе соберем,И живы мы, и кормимся вдвоем. Стараемся дарованное намВсе разделить по-братски, пополам. Крупинкой самой малой дорожим,Дележ по справедливости вершим». Когда Меджнун признанья смысл постиг,К ногам старухи Он с мольбой приник. Он стал взывать: «С бедняги цепь сними,Свяжи меня, в товарищи возьми. Знай, это я безумьем заклеймен,Я заслужил оковы, а не он. Меня води с собою по дворам,Я заслужил бесчестие и срам. Все, что добуду, на цепи влеком,Тебе пусть достается целиком!» Воспрянула старуха всей душой,И, в предвкушенье выгоды большой, От спутника немедля отрекласьИ связывать Меджнуна принялась. Веревкой ловко окрутила стан,Вкруг шеи обвила тугой аркан. За побирушкой он, вздымая прах,Побрел с цепями на худых ногах. Как будто пьяный шел под звон оков,И хохотал, и прыгал у шатров. «Лейли», — он звал, людей смеша до слез,В него кидавших камни и навоз. Он устремлялся к Неджду, в тот простор,Где цвел надеждой и манил шатер. И наконец залетный ветерокДонес становья близкого дымок. Меджнун пал наземь, вровень став с травой,В рыданьях схожий с тучей грозовой Он бился лбом о камни, вопия:«О ты, из-за которой гибну я! Я, возлюбив тебя, презрел закон,От всех мирских забот освобожден. Но, скован по рукам и по ногам,Истерзанный, я ныне счастлив сам. Свершая грех, не милости ищу,Я сам себе злодейства не прощу. Тебя я умоляю об одном:Суди меня, но собственным судом. Хоть я из лука целился в бою,Но поразили стрелы грудь мою. Я на твоих сородичей напал,Но своего меча я жертвой стал. Я, став причиной учиненных зол,К тебе с повинной, скованный, пришел. Теперь от цепи цепенеет, глянь,Лук против вас нацелившая длань. За грех я расплатился тяжело —Ужасное возмездие пришло. Не снисходи ко мне и не жалей,В твоей я власти, — кровь мою пролей! Я без тебя живу, меня виниИ на кресте преступника распни. О ты, что и в неверности верна,Невинность пред тобой вины полна, Безвинен я и не содеял грех,Но пред тобою я виновней всех. Иль в милосердье вдруг ты снизойдешь,Или вонзишь в меня презренья нож. Подай мне весть, пока еще живу,Длань возложи на скорбную главу. Готов погибнуть я из-за тебя,Чтоб ты предлог нашла прийти, скорбя. Казни меня — благословенен меч,На твой порог он дал мне жертвой лечь. Я все прощу, не ведая обид,Я — Исмаил, а не исмаилит. В моей груди свеча горит светло,Но это пламя сердце обожгло. Коль голова моя — свечной нагар,Обрежь фитиль, пусть ярче вспыхнет жар. У ног твоих мне умереть дозволь,Жить не могу, невыносима боль. Ты недоступна до скончанья дней,И жизнь все безнадежней и темней. На что мне голова? Она больна,Страданьями и ревностью полна. Твори, что хочешь, тело обезглавь,Счастливой будь, а горе мне оставь!» И цепи на себе порвав рывком,Стрелою взвившись, пущенной стрелком, Молниеносно, словно метеор,Он поспешил бегом к отрогам гор. На Неджд взобрался, по камням скользя,Себе удары с воплем нанося. Его сумели все же разыскать,Узрели то, что лучше не видать. Рыдающая мать, седой отецВ отчаянье постигли наконец: «Возврата нет, родных Меджнун забыл,И, одичавший, он оставлен был. Воспоминанья стерлись и ушли,Мир потускнел пред именем Лейли. А если говорили об ином,Он убегал иль забывался сном. ОТЕЦ ВЫДАЕТ ЛЕЙЛИ ЗА ИБН-САЛАМА Ловец жемчужин свой продолжил сказ,Медоточиво речь его лилась, Когда с войной покончил Науфал,А одержимый в горы убежал, Отец Лейли, войдя в ее шатер,Такой повел обманный разговор, Он криво повязал свою чалму,Все изложив, как надобно ему: «Узнай, Лейли, народ обязан мне,Что пораженье избежал в войне. Ведь Науфал — казни его господь! —Нас не сумел в сраженье побороть. Твой полоумный, что навлек беду,Им изгнан был, мы кончили вражду. В горах теперь скрывается беглец,Он от тебя отрекся наконец!» Не поднимая бледного лица,Лейли в молчанье слушала отца. Семейные обычаи блюла,Но слезы в одиночестве лила. И от пролитых втайне жгучих слезНарциссы робких глаз — краснее роз. Дорожки слез легли вдоль нежных щек,Посолонел от них сухой песок. Вокруг бамбука слезный водоемКроваво-красным полнился огнем. Кто ей поможет, кто подаст совет,Когда друзей и близких рядом нет? На плоской крыше, как змея в мешке,Она металась в ноющей тоске. Ее дыханья трепетный зефирБлагоуханьем взбудоражил мир. Мужи из ближних и далеких местШли сватать ту, что краше всех невест. Чтоб завладеть манящей красотой,Не жаль казны звенящей золотой. Друг перед другом проявляли прыть,Жемчужину пытаясь раздобыть. К ней тянут руки, ведь не зря влечетЕще сокрытый в улье сладкий мед. Но, дорожа жемчужиной, отецОт посягательств охранял ларец. Сама Лейли, как ваза из стекла,Себя от хищных взоров берегла. На людях притворяться ей даноИ улыбаться, даже пить вино. Так свет струит свеча во тьме ночной,Дотла в тоске сгорая неземной. Нет, не двулична роза, коль шипыХранят ее от прихотей судьбы. Лейли, страданья не чиня родным,Терпела муку, улыбаясь им. А между тем, вокруг ее шатраТолпились свахи с самого утра. И, услыхав об этом, Ибн-СаламРешил не мешкать и приехал сам. Тщеславием кичливым обуян,Он свадебный возглавил караван. В подарок для родных и для гостейВез маны амбры и тюки сластей. И черный мускус, и багряный лал.Он роскошью хвастливой удивлял. Сам для ночных рубах цветной атласРачительно он выбрал про запас. Пригнал верблюдов тысячу числомИ скакунов арабских под седлом. За золото вступают в бой полки —А у него с собою сундуки. Метал перед гостями на коврахКазну горстями, как сыпучий прах. Столь он безмерно щедрость распростер,Что золотом засыпан был шатер. С дороги отдохнув денек илъ два,Он вестника призвал для сватовства. Велеречивый муж, искусный сват,Смягчить мог камень, затупить булат. Такие совершал он чудеса,Что мог бы позавидовать Иса. Все, чем гордятся Чин, Таиф и Рум, —Изделья, восхищающие ум, Сокровища, которым нет цены,Родителям Лейли привезены. Сват, красноречья завладев ключом,Похвальные слова струил ручьем: «Наш Ибн-Салам средь храбрых львом слывет,Арабов он и гордость, и оплот. Мечом проелавя свой высокий сан,Муж знаками величья осиян. Коль крови жаждешь — он прольет поток,Захочешь злата — сыплет как песок. Тебя избавит от осуды зять,Твоей казне оскуды не знавать!» Так много ловкий сват наговорил,Что бедного отца ошеломил. Тут, сколь не исхитряйся, не крути, —Пришлось ему к согласию прийти. Увы, отец не отвратил напастьИ вверг свою луну дракону в пасть. Когда невеста дня, восстав светла.Из рук Джамшида чашу приняла, И русский отрок, юн, русоволос,Арабу дал накидку ярче роз, Отец невесты с раннего утраЗа украшенье принялся шатра. Был сам жених и весь приезжий кланЗа праздничный усажен дастархан. Дивя размахом весь арабский мир,Под музыку и песни грянул пир. Он длился долго, как велит закон,Союз венчая дружеских племен. Росла дирхемов груда высоко —Дань матери Лейли за молоко. В опочивальню, как заведено,Снесли на блюдах сласти и вино. Злосчастная металась, как во сне,Сгорала, как алоэ на огне. Слезинки, затмевая звездный взгляд,Ей розы щек без устали кропят. Рубиновые стиснуты уста, —Изнемогает в муке красота. Ждет новобрачный, празднично одет;Невесте мрачной опостылел свет. Разбилась чаша возле уст ее,Полыни горче сладкое питье. На шип наступишь — ногу занозишь,На пламя дунешь — губы опалишь. Род в единенье — словно кисть руки,Беда, коль палец отсекут враги. Кто оскорбляет своевольем род,Того родным он боле не сочтет. Змея ужалит палец — ждать невмочь,Отсечь его немедля надо прочь. Гармония спасает нас от бед,Смерть наступает, коль согласья нет. Лейли теперь в томительной тоске —От гибели душа на волоске! ИБН-САЛАМ ПРИВОДИТ ЛЕЙЛИ В СВОИ ДОМ Когда в лазурном небе распростерСвое сиянье утренний шатер И челн полночный, белых взяв рабынь,За окоем уплыл в густую синь. Жених, как полномочный властелин,Украсил для невесты паланкин. И с пышностью, чтоб видеть все могли,В нем понесли торжественно Лейли. Ее супруг, руководим добром,Вручил господство над своим добром. Стремился он супруге угодить,Воск лаской и терпеньем растопить. С восторгом юной пальмы видя стать,Он попытался финики достать. Но чуть рукою тронул гибкий ствол,Как шип ему все пальцы исколол. Пощечины удар столь крепок был,Что чуть супруга наземь не свалил. «Не подходи! — она схватила нож. —Себя убью, но ты сперва умрешь! Клянусь аллахом, богом всех времен,Не для тебя кумир был сотворен, Мечом, коль жаждешь, кровь мою пролей,Знай, никогда не буду я твоей!» Был Ибн-Салам доволен, отступив,Хотя бы тем, что уцелел и жив. Он понял, что отвергнут неспроста —Не для него сияет красота. Все ж от Лейли, настойчив и упрям,Решил не отступаться Ибн-Салам. Он, с двухнедельной встретившись луной,Плененный, сердце отдал ей одной. Он был в нее без памяти влюблен.«Не преступлю запрета — рмыял он, — Ее сочту за счастье лицезреть,Уйдет она — мне лучше умереть». И осознав, что груб был и неправ,Просить стал о прощенье, зарыдав: «Да будет так! Коль преступлю обет,То незаконным я рожден на свет!» И с той поры он соблюдал зарок:Вздыхал, не смея преступить порог. А роза, украшающая сад,С дороги не сводила грустный взгляд. Ждала, что ветер, сжалясь в свой черед,Весть из пещеры горной принесет. И вечером, и с раннего утраСпешила на дорогу из шатра, Вдали от всех над участью своейСтенать, как безутешный соловей. Хватило бы ей весточки одной.Чтоб утешенье дать душе больной. Терпения в разлуке лишена,Неутоленно плакала она. И тайна, проступившая клеймом,Всем стала явной, словно ясным днем. Столь нестерпима боль душевных мук,Что ни отец не страшен, ни супруг. Когда любовь бессмертна в небесах,Бессильны здесь упреки или страх. МЕДЖНУН ДРУЖИТ СО ЗВЕРЯМИ Сказитель вдохновенный начал сказ,Все изложив правдиво, без прикрас: Тот, кто от взоров прятал скорбный лик,Иссушенный пустыней базилик, Отца оплакав, полный скорбных дум,Вновь колесил в пустыне, как самум. Его дороги бедствий привелиТуда, где обитал народ Лейли. Вдруг свиток он увидел, а на нем«Лейли», «Меджнун» начертано пером. Но имя той, которую любил,С пергамента он ногтем соскоблил. Ему сказали: «Видеть нам чудно —Из двух имен оставлено одно». Он возразил: «Кто любит и любим,Довольствуется именем одним. Кто истинно и преданно влюблен,С любимою вовек неразделен». Тут некто в удивленье вопросил:«Зачем себя оставить ты решил?» Он отвечал: «Назначено судьбойЕй быть ядром, мне — крепкой скорлупой Я — скорлупа, лишенная ядра,Без сердца я — пустая кожура». Так вымолвив, он, в грудь себя бия,В пустыне скрылся, словно Рабия. И долго вдалеке, как слезный всхлип,Звучал уныло песенный насиб. Он как онагр, поводья оборвав,Бежал к зверям, закон людской поправ. Без пищи и воды, полуживой,Кореньями питался и травой. Среди зверей, их дружбой дорожа,Нашла покой мятежная душа. И звери шли к нему издалека,Служа ему, как верные войска. Рога и обнаженные клыкиНадежнее, чем воинов клинки. Звериный лагерь вкруг него залегИ жизнь его заботливо берег. Он для зверей — властительный султан,Премудрый, добрый, словно Сулейман. В жару над ним орел, слетая с гор,Широких крыльев раскрывал шатер. Его увещеваньям кротким вняв,Избыли звери свой свирепый нрав. Клыкастый волк ягненка стал щадить,Лев за онагром перестал следить. Козу вскормила львица молоком,Волк вылизал зайчонка языком. Он брел в песках, ладонь прижав к грудиА звери рядом шли и впереди. Когда ложился спать он, утомясь,Лиса с него хвостом стирала грязь. И на ногах следы кровавых ранЗаботливо зализывал джейран. С оленями устроясь на ночлег,Лицом он зарывался в теплый мех. И когти меченосные воздев,Ночной покой стерег косматый лев. Волк, как дозорный, колесил кругом,Чтоб враг на лагерь не напал тайком. Свирепый тигр, забыв, что он жесток,Доверчиво лежал у самых ног. В пустыне звери бросили враждуЖивя отныне в мире и в ладу. Средь хищников Меджнун, оставя страх,Царил как полновластный падишах. А между тем молва прошла окрест,И люди опасались этих мест. Ведь если б враг пришел сюда со злом,То был бы вмиг наказан поделом. Но отступал зверей ворчащий круг,Когда являлся настоящий друг. Покорны мановению руки,Вмиг убирались когти и клыки. Так жил он, благодатью осиян,Как стадо охраняющий чабан. От хищников двуногих в стороне,Судьбой своей довольствуясь вполне. А люди надивиться не могли,И если караваны мимо шли, Не в силах любопытства одолеть,Хотелось всем на чудо поглядеть. И странники прервать спешили путь,Чтоб на него хоть издали взглянуть. И пребывал в надежде пилигрим,Что трапезу разделит вместе с ним. А тот сидел средь тигров и пантер,Являвших послушания пример. Едва один кусок отведав сам,Все остальное отдавал зверям. Зимою долгой, слабый, чуть живой,Делил с зверями хлеб насущный свой. И хищники пустынь со всех сторонШли к своему кормильцу на поклон, Возрадовались звери, что всегдаУ них есть и защита и еда. Свободных, с независимым умом,Благодеянье делает рабом. Огнепоклонник бросил псу мосол,И пес за ним на край земли пошел. ПРИТЧА Преданье мне запомнилось одно:Жил в Мерве властелин давным-давно. Держал он лютых псов сторожевых —Шайтанов сущих, яростных и злых. Как дикие лесные кабаны,Псы были и свирепы, и страшны. Одним прыжком они, являя прыть,Могли верблюда навзничь повалить. Во гневе шах себя не помнил сам,Он слуг бросал на растерзанье псам. Был среди слуг один, хоть с виду тих,Но дальновидней и умней других. В его душе гнездился тайный страх,Что и его, неверный в дружбе шах Швырнет собакам, гневом обуян,И разорвут клыки газелий стан. И загодя, все взвесив и учтя,С псарями шаха дружбу заведя, На черный двор, где псы рычали, злы,Он стал носить и мясо и мослы. Кормил собак он, робость позабыв,К себе голодных злыдней приучив. И псы, приход кормильца сторожа,У ног вертелись, ласково визжа. Шах дурно спал и рассердился вдругНа этого тишайшего из слуг. Велел он тем, чьи как у псов сердца,На растерзанье псам отдать юнца. Те, кто собак опасней в много раз,С охотою исполнили приказ. Его швырнули в клеть, чтоб там клыкиСтрадальца разорвали на клоки. С рычаньем псы, что ростом больше льва,К бедняге, щерясь, бросились сперва. Но своего любимца распознав,Запрыгали, хвостами завиляв. И, головы на лапы положив,Легли, кольцом лохматым окружив. Питомца няни сберегают так…День миновал, ночной сгустился мрак. Когда заря затеплила свечу,Небесную окрасила парчу, Шах, пробудясь, постиг, что был не прав,И каяться стал, подданных призвав: «Я был мгновенным гневом ослеплен,Невинный джейраненок мной казнен. Скорей на псарню надо поспешить,Чтоб хоть останки у собак отбить!» Тут к шаху во дворец вбежавший псарьПромолвил так: «Великий государь, Сей отрок, видно, ангел во плоти,И сам господь решил его спасти! Встань, погляди на чудо из чудес:Растерзанный собаками воскрес. Сидит, по счастью, и здоров и жив,На пасти псов печати наложив. Твоих драконов дружба высока —Не тронули они ни волоска!» Счастливый тем, что отрок уцелел,Шах во дворец его вести велел. И тот, кто к смерти был приговорен,Из псарни вновь в чертоги водворен. Властитель видит, что предстал пред нимСпасенный отрок, жив и невредим. Тут, с трона встав, раскаявшийся шахВымаливать прощенье стал в слезах. «Ответствуй, — он спросил, — могло ли стать,Как лютой смерти смог ты избежать?» Тот отвечал: «О шах, с недавних порС подачкой я ходил на псовый двор. Я заслужил любовь у лютых псов,И зубы их замкнулись на засов. Тебе рабом служил за годом год —Смерть в благодарность получил в расчет. Ведь друга ты, сердясь по пустякам,Швырнул на растерзание клыкам. Но преданность — отличие собак,Пес — верный друг, а ты — заклятый враг. Пес дружбу подарил мне за мосол.А ты меня в могилу чуть не свел!» Так случай удивительный помогДать шаху человечности урок. Тиран проснулся, будто долго спал,Собак и псарню впредь не вспоминал. Постигнуть смысл сей притчи поспеши:«Благодеянье — крепость для души». Меджнун кормил зверей, за это онБыл как стеной их дружбой огражден. Нет крепости надежней и верней,Чем окруженье преданных зверей. Он шел пустыней — горя пилигрим,Косматогривой свитою храним. Таким же будь, спеши добро творить,Чтоб слез кровавых после не пролить. Делись последним, всем, что даст судьба,И тем халифа превратишь в раба! ПИСЬМО ЛЕЙЛИ К МЕДЖНУНУ Он в изначальных прочитал строках:Да будет милосерден к нам аллах! Господне имя во главе письма —Прибежище и чувства и ума. Мудрее мудрых, истинно великПостиг он безъязыкого язык. Он разделил десницей свет и мрак,Он всех насытил, ласков и всеблаг. Возжег на небе хор ночных светил,Людьми он твердь земную расцветил. Нетленной жизнью душу наделив,Величием предвечным осенив, Он людям мир вручил — заветный клад,Что всех сокровищ выше во сто крат. И разума огонь в душе возжег,И осветил им двух миров порог. Как скатный жемчуг мысли расцвели,Когда любовь вела калам Лейли: «В письме моем, как шелк, слова нежны,И утешеньем стать они должны. От пленницы послание тому,Чей дух восстал и сокрушил тюрьму. Как ты живешь, о странник, на земле,Семи небес посланник на земле? О верный в дружбе, истины оплот,Тот, от кого любовь свой свет берет. О кровью обагривший горный скат,От взоров затаившийся агат, О мотылек трепещущей свечи,Источник Хызра, блещущий в ночи, О ты, кто мир в волнение привел,Когда в песках с оленем дружбу свел, Цель для насмешек, плачущий навзрыд,День воскресенья нас соединит. О беспощадно изнуривший плоть,Чью жизнь беда смогла перемолоть. Из-за меня ты сердце сжег дотла,Вокруг тебя осуды и хула. Кому верна я до скончанья дней,Кто сам священной верности верней. О жизнь моя, блаженный свет души,С тобою я, а ты, с кем ты, скажи? С мечтой о счастье я разлучена,Но я твоя невеста и жена. Муж, что меня скрывает под замком,До сей поры мне чужд и незнаком. Жемчужиной алмаз не завладел,И заповедный жемчуг уцелел. Поныне запечатан тайный клад,Бутон не тронут, недоступен сад. Муж величав, и знатен, и велик,Но пред тобой ничтожен и безлик, Кичился белой луковкой чеснок,Но расцвести, как лилия, не мог. Так огурец, который перезрел,Лимоном желтым зваться захотел, — Хоть кислый он и так же желт на цвет,Но аромата в нем и вкуса нет. Мечтала в этом мире я и в томОдно гнездо с тобою свить вдвоем. О, если б знал ты, как я не права, —Зачем дышу, зачем еще жива? Пускай сурово покарает рокТого, кто горе на тебя навлек. Твой каждый волосок дороже мне,Чем целый мир, расцветший по весне. Ты чист, как Хызр, о, милость прояви,И, словно Хызр, мне душу оживи. Я — тусклая луна, ты — солнце дня,Издалека молю, прости меня! Прости, что не могу к тебе прийти,Невольный грех, любимый, отпусти! Отец твой умер, страшной весть была,Одежду я, рыдая, порвала, Царапала себе лицо и грудь,Когда ушел он в свой последний путь. Шипами проколола я глаза,Плащ траурный мой был, как бирюза. И слезы я, как дочь, над ним лилаИ весь обряд печальный соблюла. Но робость не сумела победить —Тебя я не посмела навестить. Здесь в жизни бренной путь влачу земной,Душой нетленной я с тобой, родной. Возлюбленный, я знаю, ты чуть жив,Будь, умоляю, многотерпелив. Земная наша временна юдоль,Со временем поладь, смиряя боль. Прикрой глаза, мой плачущий бедняк,Чтоб над слезами не смеялся враг. Будь мудрым и тоску превозмоги,Чтоб над тобой не тешились враги. Там, где весной бросали зерна в грязь,Стеной шуршащей нива поднялась. Забудут все, что пальмы ствол шершав,В корзины сладких фиников собрав. Шипами стебель розы окружен,Настанет срок — распустится бутон. И не горюй, что нет друзей вокруг,Я — друг твой верный, беззаветный друг. Не жалуйся на то, что одинок,Друг одиноких и заблудших — бог. В слезах, как туча, утопаешь ты,Как молния, свой дух сжигаешь ты. Отец ушел, но жизнь продолжил сын,Рудник иссяк, но найден в нем рубин». Меджнун прочел письмо, зарделся он,Как розы расцветающий бутон. «О мой аллах, о господи!» — твердил,От радости в себя не приходил. И новых сил почувствовал исток, —Жизнь возвратил божественный листок. Он вестника в своих объятьях сжал,Благоговейно руки лобызал. Вдруг спохватился: «Как писать ответ?Коль нет бумаги и калама нет?» Мгновенно, с расторопностью писца,Гость, вынув из походного ларца Калам, бумагу и пузырь чернил,Меджнуну их почтительно вручил. Из-под калама строчки полились,Тончайшими узорами сплелись. Слова, как ожерелье, он низал,О пережитом горе рассказал. Ответное письмо вложив в ларец,В обратный путь отправился гонец. Как вихрь пустыни, скрылся он вдали,Спеша вручить послание Лейли. И обмерла она, письмо схватив,Его листы слезами оросив. ОТВЕТ МЕДЖНУНА НА ПИСЬМО ЛЕЙЛИ Молитвенно звучит начало строк:«Нет бога, кроме бога, — вечен бог! Он видит явь и скрытое от глаз,Он создал перл и огранил алмаз. Властитель неба и Семи планет,Серебряным созвездьям давший свет. Он мрак ночной сияньем дня сменил.Любовью наше сердце окрылил. Садам и пашням вешний дождь послал,Помощником нуждающихся стал». И торопясь, едва успев вздохнуть,Меджнун стал излагать посланья суть: «Покой утратив, я письмо пишуТой, в чьей душе прибежище ищу. Нет, я ошибся, — кровь в груди кипит,Пишу я той, что мной не дорожит. Ты, счастья потерявшая ключи,Посланье от страдальца получи. Я — мелкий прах, растоптанный бедой,Чью жажду утоляешь ты водой? У ног твоих лежу, не в силах встать,Чей пояс ты решила развязать? Я мучаюсь от тайной маеты:Кого в печали утешаешь ты? Сияет мне в мечтах твое лицо,Чужое у тебя в ушах кольцо. Твой лик — Кааба, я — твой верный раб;Порог твоей обители — михраб. О, мой бальзам, ты недоступна мне…Не погуби, стань жемчугом в вине! Корона — ты, но не моей главы,Не для меня похищена, увы! Сокровище захвачено врагом,А пред друзьями свился змей клубком. О сад Ирема, царство красоты,Мой рай небесный, недоступна ты. О ключ от кандалов и от цепей,Бальзам от страсти пагубной моей. О сострадай, ведь я — ничтожный прах,Не добивай, я — придорожный прах. Согрей, приветь сей скудный прах земной,Чтоб цвел он впредь, как будто ветвь весной. Земля цветет от дружеских забот,В пыли завянут розы от невзгод. У ног твоих простертый я лежу,Не будь жестокой, — об одном прошу. Кто жалостлив к несчастным стать не смог,Мучитель тот, бесстыден и жесток. Прославлен я, как раб твой и слуга,Меня отвергнув, обретешь врага. Влачить любую тяжесть прикажи,Знай, кротость — украшенье госпожи. К твоим ногам слагаю щит и меч,Но изменившей жизни не сберечь. Оружие свое бросаешь ты,Врагам тем самым помогаешь ты. Когда себя кинжалом ранишь в грудь,Тем убиваешь друга, не забудь! Приветливостью, лаской и добромСвободолюбца сделаешь рабом. Кто куплен за дирхем, не верь тому,Он даже с глаз готов украсть сурьму. Власть над рабами не имеет тот,Кто в рабстве у земных страстей живет. Твори добро во имя доброты,И подчинить людей сумеешь ты. И я — твой раб, я в ухо вдел серьгу,Не продавай покорного слугу. О ты, в стране живущая чужойС избранником и новою родней, Ты не дала пригубить мне вина,Как горный лед, со мною холодна. Что ж, повелев, чтоб день сменила тьма,Теперь рыдаешь надо мной сама? Ты жизнь мою и душу отнялаИ позабыть меня легко смогла. Ты, пожалев подковы для коня,Велишь скакать мне в капище огня. Слова сжигают пламени сильней,И головни я сделался черней. Но коль меня язвить тебе не жаль,Себя, будь осторожна, не ужаль. У лилии был долог язычок,Его садовник лезвием отсек. Влюбленных выдает, так говорят,Невольный вздох, улыбка, полувзгляд. Но холодом полны черты твои,Ты равнодушна, нет примет любви. Презрев любви священный договор,Ты счастлива с другим с недавних пор. Обманщица, тобою он любим,А я осмеян, предан и гоним. Где наши вздохи, клятвы в тишине,Где счастье то, что ты сулила мне? Коль преступила верности обет,То нет любви и преданности нет. Тебе не жаль меня, — едва живойС разбитым сердцем я навеки твой. А я — все тот же: дух мой изнемог,Но головой припал на твой порог. Я жду, как чуда, чтобы вдруг возникТвой светозарный, твой лучистый лик. Кто лицезрит — блаженство познает,Несчастлив тот, кто безнадежно ждет. Счастливец он и баловень удач —Жемчужиной владеющий богач. Сад соловья весною звал на пир,Но ворон, налетев, склевал инжир. Гранат в саду взлелеял садовод,Но прокаженный пожирает плод. Несправедливым мир был с давних пор,Сокровище скрывая в недрах гор. О, неужели розовый рубинНе вырвется из каменных теснин? Когда луну, что свет дает очам,Дракон терзать не будет по ночам? И шершень улетит, не тронув мед,И вновь луна свободу обретет? Ключ от казны мне в руки попадет,И казначей докучный прочь уйдет? Умрет дракон, не тронув тайный клад,И зеркала, как прежде, заблестят. И разбегутся в страхе сторожа,И выйдет из темницы госпожа. О светоч мой, супруг твой — мотылек,Не мудрено, что свет его привлек. Хоть от твоих упреков гибну сам,Пусть здравствует достойный Ибн-Салам. Добро и зло исходят от тебя,О лекарь мой, зачем лечить, губя? Железные у крепости врата?Жемчужина в ракушке заперта. Хоть локоны твои сплелись в силок —Страшусь, чтоб змей тебя не подстерег. И подозренье, медленно и зло,Мне в любящее сердце заползло. Ведь я ревную в гибельной тоске.К ничтожной мошке на твоей щеке. И мнит влюбленный в ревности слепой,Что это коршун кружит над тобой. Метаться буду смыслу вопреки,Покуда мошку не сгоню с щеки. Меня, как в притче, с тем купцом сравнишь,Кто, не продав товара, ждет барыш. Я горевал, что розу не сорвал,Жемчужину чужую сберегал. О мой жасмин, бреду тропой невзгод,От слез ослеп, от жажды сохнет рот. Когда б ты знала: разум мой погас,Еще безумней я во много раз. Я без тебя давно уже не «я» —Бесплотный призрак, отсвет бытия. Любовь — коль ей не отдана душа,Безделица, не стоит ни гроша. Твоя любовь явила мне чело,И даже без тебя мне жить светло. Со мной всегда твой тайный свет живой,Я счастлив тем, что ранен был тобой. Бальзама нет от смертных ран любви.Любимая, будь счастлива, живи!» ЛЕЙЛИ ПРИЗЫВАЕТ МЕДЖНУНА Лейли — игрушка в чьей-то злой игреБыла рабыней в собственном шатре. Единственного друга лишена,Неведеньем измучена, она, Став пленницей судьбы, в ночи и днемГрустила о возлюбленном своем. Как дальше жить? Все нестерпимей ейТяжелый груз невидимых цепей. Супруг в ночи бессонной до утраГлаз не спускал с заветного шатра. Страшился одного, что вдруг женаСбежит в кумирню, от любви пьяна. Весь день он ей старался услужить,Подарками и лаской ублажить. Напрасно он старался, каждый раз —В глазах Лейли презрительный отказ. Однажды ночь темней других была,И возле меда не вилась пчела. В полночном мраке видеть не могли,Как ускользнула из шатра Лейли. И встала на скрещенье тех дорог,Где соглядатай подстеречь не мог. «Прохожий попадется здесь, бог даст,И о любимом вести передаст». Так и случилось… Странник вдруг возник —Услужливый и ласковый старик. На Хызра старец походил во всем, —Он для заблудших был проводником. Игрушка рока, пленница невзгодЕго спросила: «Мудрый звездочет, Ты много знаешь, всюду побывал,Неужто ты Меджнуна не видал?» Ответил добрый старец: «О луна,Юсуф в колодце, где вода темна. И в сердце у него бушует шквал —Ведь лунный свет затмился и пропал. Знай, по кочевьям он бредет в пыли…«Лейли, — взывает он, и вновь: — Лейли!» Тоскливый вопль сопровождает шаг:«Лейли, Лейли!» — звучит во всех ушах. Он одичал, как зверь бредет во мгле,Не помышляя о добре и зле». И от рыданий стан Лейли прямойСогнулся долу, как тростник речной. С ее очей, мерцавших, как нарцисс,Агаты слез на щеки полились. Воскликнула она: «Вини меня,Из-за меня затмилось солнце дня! Я, как Меджнун, с бедой обручена,Но между нами разница одна: Он бродит там в нагорной вышине,А я в колодце на глубинном дне». И бусы сорвала, а жемчугаНасыпала в ладони старика. «Возьми, — сказала, — и пускайся в путь,Найди страдальца, вместе с ним побудь. Прийти хоть ненадолго умоли,Чтоб светоч свой увидела Лейли. Укрой его в укромном уголкеОт любопытных взоров вдалеке. Где будет он, — мне скажешь шепотком,Чтоб я взглянула на него тайком. И с полувзгляда сразу я пойму,Любима ль я, нужна ль еще ему. Быть может, он прочтет мне о любвиГазели вдохновенные свои. Чтобы стихи распутать помоглиУзлы судьбы измученной Лейли». И старец, жемчуга забрав без слов,Покинул ту, что чище жемтугов. С собой одежду взял, чтоб хоть слегкаОдеть полунагого бедняка. Пустыню, горы из конца в конец —Все обыскал рачительный гонец. Нигде Меджнуна не найдя следов,Отчаяться уже он был готов. И наконец в ущелье, среди скал,Простертого недвижно отыскал. Вкруг хищники свирепые рычат.Его оберегают, словно клад. Меджнун вскочил, он рад был старику,Как сосунок грудному молоку. Прикрикнул на зверей, и звери вмигУняли свой недружелюбный рык. Тогда старик, одолевая страх,К Меджнуну, торопясь, направил шаг. Почтительный сперва отдав поклон,С учтивой речью обратился он: «О ты, подвижник истинной любви,Пока любовь жива, и ты живи! Лейли, чья совершенна красота,Хранит любовь и в верности тверда. Она, не видя блеск твоих очей,Не внемля звуку ласковых речей, Поверь, мечтает только об одном:Наедине с тобой побыть вдвоем. И ты, увидя светозарный лик,С себя разлуки цепи сбросив вмиг, Прочтешь газели дивные свои,И вновь начнется празднество любви. Растут там пальмы, и, вздымаясь ввысь,Резные листья, как шатер, сплелись. Под ними травы стелятся ковром,Родник вскипает звонким серебром. В уединенной заросли леснойТы встретишься с Лейли, с твоей весной!» С поклоном старец, как волшебный джинн,С одеждой новой развязал хурджин. Меджнун, руководимый стариком,Смиренья обвязался кушаком. И, торопясь, последовал за ним…Так, истомленный жаждой пилигрим Стремится, нетерпением объят,К тем берегам, где плещется Евфрат. А вслед за ним, следя издалека,Шли звери, словно верные войска. На этот раз, умилосердясь, рокЕму достичь желанного помог. Под пальмой лег он, звери отошли,И в нетерпенье начал ждать Лейли. А старец встал неслышно у шатраИ прошептал: «Лейли, ступай, пора!» Она рванулась птицей из тенет,Спеша к тому, кто, изнывая, ждет. Вдруг сердце у нее зашлось в груди, —Лейли стоит, не в силах подойти. И шепчет тихо старцу: «Как мне быть?Я шагу дальше не могу ступить. Пылает светоч мой таким огнем,Что, ближе подойдя, я вспыхну в нем. Я чувствую, что гибель мне грозит —Любовь грехопаденья не простит. Возвышенная книга мне дана, —Грехом не запятнаю письмена, Чтоб от стыда не мучаться потомИ непорочной встать перед Судом. Но если друг мой истинно влюбленИ совершенством духа наделен, Запретную пускай оставит цельИ, удостоив нас, прочтет газель. Из уст сладчайших будет сужденоИспить стихов пьянящее вино!» Весну оставя, старец поспешилК тому, кто ждал, уже лишенный сил. Меджнун лежал под пальмою ничкомВ беспамятстве глубоком и немом. Над юношей склонясь, старик седойЕго обрызгал слезною водой. Простертый на земле очнулся вдругИ, увидав, что рядом добрый друг, Он голосом, звенящим как свирель,Запел печально дивную газель. МЕДЖНУН ПОЕТ ГАЗЕЛЬ ЛЕЙЛИ «О, где ты, где? Ты чья? И где все мы?Навек твои, бредем в объятьях тьмы. Аллаху слава, — суждено нам петьО том страданье, что нельзя терпеть. Мы каемся, не совершив греха;Дерюгу носим, разорвав меха. Блаженный в горе дух наш окрылен,Освобожденный от цепей времен. Летучей мышью с солнцем подружась,В воде мы тонем, жаждою томясь. Мы — побежденной рати главари,Слепого стали звать в поводыри. Нас род отверг, а мы горды родней;Кичился месяц тем, что был луной. Не выйдет трюк, коль опьянен трюкач,Без ног и без стремян несемся вскачь. Тоскуя по тебе, влачимся вдаль,Ты, только ты — и горе, и печаль. Пусть мы живем неспешно в мире сем,Но быстро мы в объятья тьмы уйдем. Ты приказала: «От тоски умри!»В слезах я умираю, о, смотри! И если знак тобою будет дан,Ударю я в предсмертный барабан. Волков зимой страшат мороз и снег,И потому столь тепел волчий мех. Напрасно «Доброй ночи!» мне желать, —Ночь без тебя не может доброй стать. Уходишь ты, явиться не успев:Ты пожинаешь не окончив сев. Одной душой мы были на беду,Что ж наши души ныне не в ладу? Я должен преступить земной порог,Чтоб ты прийти ко мне нашла предлог. Душа моя безмерный гнет влачит,Избавь ее от бремени обид. Она тоской истерзана в груди —-Мне поцелуем душу возроди! Душа, не одержимая мечтой,Пускай слетает с уст, как вздох пустой. Твоя уста сокровище таят:Исток блаженства, вечной жизни клад. Весь мир — твоя невольничья ладья,Мы все — рабы, но всех смиренней я. Любимая, ты есть, пусть не со мной,Но ты живешь, и в этом смысл земной. Коль в сердце я тебя не сберегу,Пускай оно достанется врагу. Мы — это я, одно мы существо,Двоим достанет сердца одного! Мое страдает в ранах и крови,Отдай свое мне, милость прояви! Ты — солнце, я горю в твоем огне,С тобою я всей сутью бытия, О, если бы найти такую нить,Чтоб нас навек смогла соединить! Где мы с тобой такой чекан найдем,Чтоб отчеканить нас сумел вдвоем? Мы сходны с миндалем в своей судьбе,Два ядрышка в единой скорлупе. Я без тебя — ничто, утратил лик, —Упавший в грязь, изношенный чарыг. С тобою я всей сутью бытия,Что ты отвергнешь, отвергаю я. Я изнурен, и сам смогу наврядСебя на твой перечеканить лад. Мой бедный разум ослабел от бед,Мне даже думать о тебе не след. Душа моя, как тонкий лист, дрожит.Она не мне — тебе принадлежит. Собаки бродят у твоих шатров,Я — пес бродячий, потерявший кров. Возьми меня, определи в псари,Вели мне: «За собаками смотри!» Знай: звери есть, что пострашней собак,Они подстерегают каждый шаг. К чему мне блеск дирхемов золотых,Мне родинки твои дороже их. За родинку манящую одну,Всю отдал бы звенящую казну. Дождь плачет, чтобы весны расцвели;Меджнун льет слезы о своей Лейли. Луна моя, твой ярок ореол,И от него свой свет Меджнун обрел Следят индусы за шатром твоим,Меджнун средь них, но он для глаз незрим. Я — опьяненный страстью соловей,Рыдающий над розою своей. Рубины ищут люди в недрах скал,Я драгоценность в сердце отыскал, О мой аллах, чудесный миг пошли,Пусть призовет меня моя Лейли. И вспыхнет ночь, прозрачная, как день,И мы уйдем под лиственную сень. Ушко в ушко шептаться там начнем,Наполнив чаши праздничным вином. Тебя прижав к груди, как кеманчу,В душе сберечь, как дивный лал, хочу. Хмелея от нарциссов глаз твоих,От гиацинтов локонов витых, На пальцы их хотел бы навивать,Нахмуренные бровки распрямлять. И знать, что в лунном тающем дымуТы мне навек досталась одному. И подбородок — округленный плод,И взор стыдливый, и румяный рот Ласкать хочу нежнее ветерка,Сережек бремя вынув из ушка. Слезами орошая твой касаб,Стихи слагал бы, как влюбленный раб. К твоим стопам повергнув целый сад,Цветущих роз дурманный аромат, В объятья заключив тебя свои,Поведал бы о мытарствах любви. Пока мы дышим, любим и живем,Любимая, приди, зачем мы ждем? Не будь фантомом средь пустынь глухих,Стань чистой влагой на устах сухих! Я жажду, и душа изнемогла:Она в груди, как зернышко, мала. Ты зернышка надежды не дала,Но кровь мою харварами лила. Я горем пьян не по своей вине,Ты отказала в райском мне вине. Но праведным в раю разрешеноПить в небесах священное вино». И страстотерпец, мученик судьбыВ пустыню устремил своя стопы. А та, чья с кипарисом схожа стать,В шатер печально возвратилась вспять. КОНЧИНА ИБН-САЛАМА, МУЖА ЛЕЙЛИ Миг миновавший нам понять дает,Что все непрочно в мире, все пройдет. Все сущее, с начала до конца,Послушно указанию Творца. Пергамент тот, который нам вручен,Судьбой давно заполнен с двух сторон. Что наш рассудок в список занесет,То провиденье не берет в расчет. И редко эти совпадут счета, —Выходит, жизнь напрасно прожита. Бывает, к розе тянешься рукой,А на поверку — это шип нагой. Иль виноград — пусть зелен он на цветЗато на вкус спелей и слаще нет. И голод тот, что столь несносен нам,Желудка боль врачует, как бальзам. Во всем противоречья есть зерно, —Стихией управлять нам не дано. Коль так, благоразумье проявиИ кислый уксус медом назови. Лейли, что похищала все сердца,Страданиям не ведала конца. Сокровище — она, но зоркий змейВезде ревниво следовал за ней. О, неужель жемчужине пропасть,Не выпустит луну драконья пасть? И дух ее в томленье изнывал,Как в грубом камне драгоценный лал. Она, судьбы удары вынося,Терпела то, что вынести нельзя. Муж дни и ночи был настороже,Жена таила боль в своей душе. Она, как пери, скована была,Не устояв пред темной силой зла. В уединенье плача каждый раз,При муже слезы смахивала с глаз. Пила вино печали, в том винеОсадок горьких слез мутнел на дне. Как ей мечталось хоть единый мигОткрыто плакать, не скрывая лик. Подтачивает душу боль души,Как ни таи печаль и ни глуши. Стыдясь супруга и его родни,Она тоскливо проводила дни. Чуть муж уйдет, весь день она с утраСтоит, как изваянье, у шатра. Потом в слезах, кляня неправый рок,Бессильно опускалась на песок. Но быстро поднималась, стон уняв,Шаги супруга издали узнав. И, опуская долу грустный взор,Поддерживала робко разговор. Сыграл с ней шутку самовластный рок,На муку нестерпимую обрек. …Но беспощадной волею временКруговорот судьбы был завершен. Отвергнутый супруг, кляня удел,От униженья вскоре заболел. Стал чахнуть не по дням, а по часамНадломленный печалью Ибн-Салам. Жар, возрастая, мог с ума свести,Пронизывая тело до кости. Сосуд с душою треснул пополам,В беспамятстве метался Ибн-Салам. Искусный лекарь делал все, что мог:Он щупал пульс, давал лекарства в срок. И наконец, усильем лекарейБольной стал оживленней и бодрей. Свершилось чудо, иль помог бальзам,Но поправляться начал Ибн-Салам. Когда в подушках начал он сидетьИ, отощавший, снова стал полнеть, Забыл про воздержания зарок,Он на еду и на питье налег. Умеренность и длительный покойПорой недуг снимают как рукой, И стойкости примерной научив,Дают здоровье тем, кто терпелив. Но Ибн-Салам, почуяв сил приток,Советами благими пренебрег. Муж стал застольем злоупотреблять,И лихорадка возвратилась вспять. Сжигая тело, омрачая ум,Кружиться начал огненный самум. Из глинозема сложенный дувалПред натиском стихий не устоял, — Землетрясенья первая волнаУдарила — и треснула стена. Второй удар еще сильнее былИ треснувшую стену завалил. Еще два дня, хрипя, дышал больной,Измаявшись в обители земной. Но, погружаясь медленно во мглу,Сосуд души разбился о скалу. Супруг ушел, переступив порог,В тот мир, где нет ни скорби, ни тревог, В предвечный край, куда уйдем и мы…Мир все возьмет, что нам давал взаймы. В долг не бери травинку — выйдет срокИ возвращать тебе придется стог. А если взял, то, не вступив в торги,Заимодавцу в срок верни долги. Работай, каждым мигом дорожа.Лень точит душу, как железо — ржа. Разбей ларец, где мыслей жемчуга,Как голубь, с башни взвейся в облака. Ведь семь берез на четырех корнях,Где звезды, как заклепки на щитах. Коль войско смерти вызовут на бой,То упадут, рассыпавшись трухой. Когда наутро, пробудясь, востокЗажжет своим огнем огромный ток, А на закате наших вздохов дымОденет небо пологом седым, — Жизнь учит нас: весь мир, что явлен нам,Наполненный огнем и дымом храм. …Лейли свободной стала, но онаБыла кончиной мужа смущена. Хоть из ловушки вырвался джейран,Но муж — есть муж, и он судьбою дан. То не притворство: жаль супруга ей,Но о любимом скорбь еще сильней. Вдова на людях волосы рвала,Но слезы о возлюбленном лила. Смерть Ибн-Салама — грустный был предлог,Чтоб истину никто узнать не мог. Рыдая возле мужнего одра,Она желала милому добра. Он был ее ядром, ее судьбой,Муж — оболочкой, тонкой скорлупой. Все ж ей обычай нужно соблюдать,Ни перед кем лица не открывать. Должна теперь не год, а целых дваВ шатре сидеть безвыходно вдова. Просить аллаха отпустить грехи,В слезах читать печальные стихи. Обычаям покорна и верна,Она должна в печали быть одна. И, соблюдая траур, с этих пор —Чужих людей не допускать в шатер. Теперь ей осужденья не страшны,Сочувствовать ей близкие должны. Так причитала над своей судьбой,Что содрогался купол голубой. Страданью отдалась она во властьИ плакала отныне не таясь. Лейли свободна, ей дышать легко,Страх и опасность скрылись далеко. ПРИБЛИЖЕНИЕ ОСЕНИ И КОНЧИНА ЛЕЙЛИ Настала осень, и на землю внизКапелью рдяной листья сорвались. Казалось, кровь ветвей из малых порСочится, вырываясь на простор. Садов желтеет худосочный лик.Водой проточной не звенит родник. То золото, что блещет на земле,Зимою уподобится золе. Нарцисс озябший спрятаться спешит,Сошел с престола царственный самшит. Жасмин увял, и роза отцвела,Как будто книгу горести прочла. Шквал лепестков над вянущей травой,Как змеи у Заххака над главой. Извечный круг природы завершен,Сад оскудел, он пуст и обнажен. Так пред стихией, в ужасе дрожа,Бросают скарб, ничем не дорожа. Слабея сердцем, изнывает сад,Но пьяным соком полон виноград. Индус-садовник, всюду, где пришлось,Развесил гроздья виноградных лоз. И эти гроздья так черны на взгляд,Как головы кудрявых негритят. Головки их, покорно свесясь вниз,Орнаментом украсили карниз. Гранату шепчет персик: «Берегись,Эй, увалень, на землю не свались!» Гранат, как печень, треснув поперек,Кроваво-красный источает сок. Фисташка клюв раскрыла: «Не губи!» —К ней состраданья полон уннаби. Над цветником, над пышностью егоПобедно осень правит торжество. Лейли с престола вешней красотыУпала в черный кладезь маеты. Цветник не в срок сгубил недобрый сглаз,Светильник жизни на ветру угас. И золото повязки головнойЗаменено косынкою льняной. Стан, облаченный белоснежным льном.Слабей тростинки, чахнет с каждым днем. Как месяц молодой, Лейли тонка,Стан-кипарис дрожит от ветерка. Страсть сердца, овладев ее умом,Сжигает тело гибельным огнем. Роса померкла, обратясь в туман,Ланит бледнеет розовый тюльпан. Бросает лихорадка в жар и в стынь,И сахар уст стал горек, как полынь. Лейли больна — она изнемогла, —Нашла фазана острая стрела! Посев сжигает знойный суховей…И матери пришлось открыться ей. Ту тайну тайн, что мучает и жжет,Лишь сердце материнское поймет! «О мать моя, кто в этом виноват.Что с молоком ягненок выпил яд! Мой караван идет в последний путь,Слабею я, суровою не будь. Чем кровь свою с дыханьем каждым пить,Зачем терзаться, для чего мне жить? Страданья горечь молча я пила,Отрава эта губы мне сожгла, Чуть вздох трепещет, и чуть внятна речь —Мне тайну сердца больше не сберечь. С нее завесу мне сорвать пора —О мать моя, в дорогу мне пора! Прости меня, прости и обними,Последний вздох, последний взгляд прими! Разлука с милым виновата в том,Что я незримым ухожу путем. Моим глазам послужит пусть сурьмойПрах тех дорог, где шел любимый мой. Пусть на прощанье мой омоет ликОн розовой водою слез своих. Пусть вместо роз у скорбного одраЕго дыханья веет камфара. Пусть капли крови саван окропят,Он для меня как свадебный наряд. Венчальную на дочь надень фату,—Невестою под землю я сойду. Когда мой странник, что бредет вдали,Услышит весть, что больше нет Лейли, Он поспешит застать меня в тщете,Увидев погребальную тахтэ, Он упадет в отчаянье немомНа холм, где спит луна могильным сном. Над прахом он, похожий сам на прах,Забьется в причитаньях и слезах. Едины мы и в горе, и в судьбе…Его оставлю в память о себе. Во имя неба, не терзай его,О мать, молю, не презирай его. Не упрекай страдальца, я прошу,Поведай то, что я тебе скажу: Ласкай его, заботой окружи,Он мне дороже собственной души. «Когда Лейли ушла, — промолви так, —В безвестный край, в глухой подземный мрак, В предсмертное впадая забытье,«О мой Меджнун!» — слетело с уст ее. Своей любви единственной верна,В небытие взяла любовь она. А как ушла? Не спрашивай о том:Лишь о тебе кручинилась одном. Пока жила, до окончанья дней,Грусть по тебе сопутствовала ей. В последний путь судьба вручила вьюк —В нем боль утраты и тоска разлук. Земля сомкнула тяжкий свой покров,Но в глубине не умолкает зов. Так на скрещенье жизненных дорогЖдут весть от тех, кто дорог и далек. Оглядываясь, вдаль она бредет,И страшно ей идти одной вперед. Ступай за ней, в томленье ждет онаВ предвечности, в сокровищнице сна». Сорвался вздох, чуть слышно шелестя,Последняя слеза скользит, блестя. Доверив тайну той, что всех родней,Лейли ушла беззвучно в мир теней. И матери безмерная бедаНемилосердней Страшного суда. С волос седых мать сбросила чадру,Их разметала с воплем на ветру. В невыразимой муке и тоскеСебя, отчаясь, била по щеке. Рыдая в голос, волосы рвалаИ, причитая, доченьку звала. Как дальше жить ей — старой и седой?Иссяк родник с живительной водой. Щекою грела хладное чело,Но все напрасно, не вернуть тепло. Нет, не водой омыла дочь она,А влагой слез, что словно кровь красна. Так безысходно убивалась мать,Что небеса ей стали сострадать. От слез багряных, окропивших лик,Кровавым камень стал, как сердолик. В мерцанье скорбных слез была лунаКак в ожерелье звезд погребена. Дочь умастив, не примирясь с бедой,И амброю, и розовой водой, Мать отдала, уже избывши страх,Земле — земное, праху — мертвый прах. Зашла луна, померкла в тьме ночей,Один остался горя казначей. ТРАУРНАЯ ПЕСНЬ МЕДЖНУНА «Друзья, глядите на теченье дней,Глядите на печаль души моей! О, поглядите, навсегда ушлаТа, что с собою жизнь мою взяла! Тот, кто не видел, поглядеть спешиНа плоть мою, лишенную души! Глядите, звезды, с горней вышиныСколь своды склепа мрачны и тесны! Павлин прекрасный в красоте своей,—Теперь, глядите, — пиршество червей! Та, что несла покой всем на земле,Глядите, спит теперь в могильной мгле! Ту красоту, что мир смутить могла,Глядите все, — могила отняла! Ту, чьим владеньем стала красота,Могильная сдавила теснота! Глядите, перл по чьей-то воле злойМогильною навек укрыт землей! Глядите, перл по чьей-то воле злойИзмученный невзгодами, поблек! Где лунный кипарис, — спросите вы,—Повержен вниз, на пыль, глядите вы! Глядите, ужасаясь без конца,На небосвод, терзающий сердца! Глядите, люди, сколь азартен он —В игре бесчестной ставит жизнь на кон! На небо гляньте, сколь обманна высь, —Разрушит все, за что б мы не взялись! На лик мой гляньте, он от слез кровав,Разлуку с милым ликом испытав! Ее тюльпанный я не вижу лик,Глядите — желт я, как зимой цветник! В тоске по цветнику ее ланит,Глядите, сколь я жалок стал на вид! Глядите, хищный зверь в сухих пескахСо мною здесь в сочувственных слезах! Глядите, дни навеки отцвели,Сгустилась ночь, тоскуя по Лейли! Глядите, если силы есть взглянуть,На горем изувеченную грудь! Глядите все, сколь безысходна грусть,И жалость вам сердца наполнит пусть. Могила, что священна и чиста,Глядите, кровью сердца залита! Глядите, здесь, под сенью гробовой,Та, что судьбу мою взяла с собой! Укрыла смерть ее крылом своим,Глядите, мертв я, хоть слыву живым! Я жаждал смерти, но зашла луна,Глядите, сколь судьба моя темпа, Глядите, нить любви оборвалась,Живой, горячей кровью запеклась! В драконьей пасти сгинула луна,Шипом, глядите, роза казнена! Глядите, мир открыл ворота тьмы,Он пожирает нас, и гибнем мы! Глядите, славой здесь позор зовут,Честь презирают и позором чтут! Глядите, я у смерти на весах,Крупицей невесомой лег мой прах! Смотрели все, — я жизнь от смерти спас,Глядите, погибаю я сейчас! Глядите, люди, пери умерла,И оглянитесь на свои дела! В поступках ваших, гляньте, нет цены —Дела господни вы свершить должны! Глядите все, кого вы погребли,Бог милосерд — уйду я вслед Лейли! Она, глядите, к господу ушла,Всем милостям господним нет числа! Я задержался, не ушел вослед,Глядите на меня — презренней нет! Но день грядет, и, сжалившись, аллахСоединит наш дух на небесах!» * * * Все горькие слова он исчерпал,И сетовал, и плакал, и стенал. Он о каменья бился головой,Стал каждый камень красным, как живой. И тернии, возросшие кругом,От жарких вздохов вспыхнули огнем. Не только камни, но и каждый следКроваво-красный обозначил цвет, Тоскующий, от слез изнеможен,С трудом огромным шаг направил он, Неудержимо, как поток речной,К могиле заповедной и родной. И, руки распластав, на холм он лег,Лобзая солнцем выжженный песок. Бесплотный, словно тень и легкий прах,На жизнь свою он сетовал в слезах. И только звери рыскали кругом,Печалуясь о друге дорогом, Вплотную подойдя к тому холму,Не подпуская никого к нему. И люди, проходившие окрест,С опаской избегали этих мест. Не только люди, даже муравейСтрашился преступить заслон зверей. Так, в смертных муках, без еды и снаСтирал он в книге жизни письмена. В юдоли скорби, в пагубе страстейПеречеркнул листы он жизни всей. Дня два иль три бедняк полуживойПромыкался средь псов деревни той, Кыблой могила стала для него,Не замечал он больше ничего. С могилы слезных глаз не отводил,Вставал, кружился, чтоб упасть без сил. Последняя страница прочтенаТой книги жизни, что нам всем дана. КОНЧИНА МЕДЖНУНА У МОГИЛЫ ЛЕЙЛИ Пришла пора избраннику-певцуСвое сказанье подвести к концу. Тот слезный урожай был столь высокЗерном соленым он наполнил ток. И небо, запуская жернова,Глотало слезы, их смолов сперва. А тот, который слезы проливал,Так исхудал, что тенью тени стал. Вздох еле тлел на сомкнутых устах,И день его померкнул и зачах. Изнеможенный, встал он над холмом,Там, где спала невеста вечным сном. Его ладью кружила водоверть,Неотвратимо надвигалась смерть. В предсмертной отрешенности, своей,Раздавленный судьбою муравей. Воздев с укором длани в небеса,Разжав ладони и закрыв глаза, Сквозь слезы, испустив чуть слышный вздет,Три бейта прочитать с трудом он мог: «Тебя я заклинаю, о аллах,Величьем сил в надзвездных небесах. Молю, от мук меня освободи,К возлюбленной невесте приведи. Избавь от жизни тягостной земной,Дорогой трудной в мир веди иной!» Промолвив тихо головой склонясь,Могильный холм обнял в последний раз. «Любимая!» — раздался тяжкий стон,И с жизнью навсегда расстался он. Покинул перекресток тех дорог,Откуда мы уйдем в недолгий срок. Стезею той, велением творца,В небытие уходят все сердца. Нет ран таких, чтоб их глухую больНе растравляла слез пролитых соль. Ты — охромевший мельничный ишак,Стал желт с лица, источник, сил иссяк, Беги отсюда, если плоть жива, —Все равнодушно смелят жернова. Оставь сей дом, переступи порог,Поторопись, грядет, бурля, поток! Седлай верблюда, собирайся в путь,Мост должен рухнуть, это не забудь! ПЛЕМЯ МЕДЖНУНА УЗНАЕТ О ЕГО КОНЧИНЕ Когда Меджнун покинул мир земной,Упреки и осуду взяв с собой, Когда на холм невесты пав ничком,Сомкнул глаза, заснув предвечным сном, В чертоге чадном счастье не найдя,Ушел, покой предвечный обретя. Он на могиле милой, — слух идет, —Лежал непогребенный целый год. Кольцом сидели звери вкруг него,На миг не оставляя одного. Спал величаво он, как шахиншах,А звери сторожили стылый прах, Как со святыни не сводя очей —Ни ясным днем, ни в темноте ночей. И человек уйти спешил скорей,Едва заслыша грозный рык зверей. Казалось людям издали порой,Что у могил кишит пчелиный рой. И полагали, что Меджнун, как встарь,Среди зверей царит как государь. И нет почетней цели у зверья,Чем охранять звериного царя! Не знали, что царю пришел конец —Вихрь разметал корону и венец… Что в мертвых жилах капли крови нет,Что бел, как жемчуг, высохший скелет. От солнечных лучей распалась плоть,Осталась праха бренная щепоть. И перл созданья, светоч жизни сей —Всего лишь связка высохших костей. Но волки неусыпно стереглиНадгробье над могилою Лейли, Чтоб посетитель не вступил ногойНа скорбный прах могилы дорогой. Друг друга люди защищать должны,Не странно ли, что звери столь верны? Но год прошел, и звери разбрелись,И страхи постепенно улеглись. Страж времени, стоящий возле врат,Сорвав замок, открыл заветный клад. И люди вскоре, смелость обретя,На место заповедное придя, Узрели, что средь высохшей травыБелеют кости, пусты .и мертвы. И по наитью, внутренним чутьемМеджнуна угадали в прахе том. Молва по всей Аравии прошла,И о влюбленных память ожила. К святилищу проторена стезя,Там собрались родные и друзья. И, присмотревшись, стали причитать,И на себе одежду разрывать. Его останки в траурной тиши, —Ракушку без жемчужины души, Очистили, слезами оросив,И мускусом, и амброй умастив. Сам прах его благоуханным был,Дыхание любви он затаил. Все сокрушенно плакали о нем,Слезами Кейс омыт был, как дождем. Подняв благоговейно на руках,Земному праху возвратили прах. И рядом с той могилой погребли,Где вечным сном спала его Лейли. Исчезло осужденье навсегда, —Им в мире спать до Страшного суда. Покоиться в обители одной,В тишайшей колыбели земляной. А в память об ушедших, говорят,Вокруг могил чудесный вырос сад. Он расцветая в укор садам иным, —Приют для тех, кто любит и любим. И каждый, кто страданьем истомлен,Придя сюда, был тотчас исцелен. Касался он надгробных плит рукой —И обретал отраду и покой. Не покидал священный тот цветникДо исполненья чаяний своих. Конец

О проникновении в сущность этой книги От снов моей души я ныне недалече.Под сводом замыслов я словно слышу речи: «Спеши, о Низами, а то минует срок —Неверны времена и вероломен рок. Из животворных вод весну исторгни сноваИ облеки весну весенней тканью слова. Свой звонкий саз возьми, — твой короток привал,Напев твой по тебе давно затосковал. В путь опоздаешь, — глядь: ночь сумрак распростерла.Некстати запоешь — под нож подставишь горло. Как роза, говори лишь только должный срок,Болтливой лилии привязан язычок. Слова — булат. Чекан подобный сыщем где мы?Чеканом слов своих чекань свои дирхемы. Хоть выкован клинок, но трудность впереди:До блеска лезвие ты камнем доведи. Писать не надо слов, идущих не от мысли,Их говорить нельзя. Своими их не числи. Несложно нанизать слова свои на стих,Но крепость дай стихам, чтоб устоять на них. Слов много у тебя, — пусть будет их немного!Сто вправь в одно, — в одно сто обращая строго! Коль забурлит река неудержимых стоп,Не полноводие увидим, а потоп. Коль крови через край и слишком жадно тело,Ты накажи его ножом врачебным смело. Не много говори, дай речи удила.Знай: изобилье слов есть изобилье зла. Сдержи потоки слов, им предназначив грани,Иль скажут: «Помолчи!» — и нет постыдней брани. В словах — душа. Душа на все возьмет права.Твоя бесценна жизнь — бесценны и слова. Ты скудоумных брось, и жадных ты не слушай;Взгляни: они продать за хлеб готовы душу. Слова — жемчужины. Поэт — он водолаз.И труден темный путь к ним устремленных глаз. Страшатся мастера: им долгий опыт нужен,Ведь бережно сверлят ядро таких жемчужин. Строги сверлильщики к своим ученикам,С опаской жемчуга вручая их рукам. Ты трезв иль разум твой весь в опьяненье сладком,Ты пищи не давай безудержным нападкам. Ведь соглядатаев до сотни у тебя,Они снуют вокруг, подол твой теребя. Будь осмотрителен и не дохни беспечно.Не думай про людей: глядят они беспечно. И вот, заслышав звук тех потаенных слов,Ушел я, словно дух, под свой безлюдный кров В уединении, в котором сердце — море,Бьют все источники, с душой твоей не споря. И сказку начал я с того благого дня,В сад райский обратил я капище огня. Но это капище, вновь явленное взорам,Я лишь разрисовал мной созданным узором. Хоть все вмещать в слова живущим и дано,И может в их ключе все быть заключено, — Но если отражать в них истину мы можем,То небылицы мы с их помощью не множим, От неправдивых слов честь мигом утечет,Предназначается правдивому почет. Правдивый всем очам с лучами мнится схожимПриемля золото, подобен он вельможам. Зеленый кипарис лишь потому, что прям,Не предан осенью осенним янтарям. «Сокровищницу тайн» создать я был во власти,К чему ж мне вновь страдать, изображая страсти? Но нет ведь никого из смертных в наших днях,Кто б страсти не питал к страницам о страстях. И страсть я замесил со сладостной приправойДля всех отравленных любовною отравой. С какою ясностью я всем являю страсть!К ней пристрастившимся — к моим стихам припасть! Я взял такой сучок, каких и не бывало.И фиников на нем нанизано немало. Известен всем Хосров и знают о Ширин.Какой рассказ милей и слаще? Ни один. Но хоть предания отраднее не знали,Оно, как лик невест, скрывалось в покрывале, И списки не были известны. И БердаТаила этот сказ немалые года. И в книге древних дней, мне некогда врученнойВ той местности, сей сказ прочел я, восхищенный. И старцы, жившие поблизости, меняВвели в старинный сказ, исполненный огня. И книга о Ширин людьми сочтется дивом,В ней все для мудрого покажется правдивым. И как же правдою всю правду нам не счесть?Есть письмена о ней и памятники есть: И очертания Шебдиза в сердцевинеСкалы, и Бисутун, и замок в Медаине. Безводное русло, что выдолбил Ферхад,Скупой приют Ширин меж каменных оград, И город меж двух рек, и царственные взлетыДворцов хосрововых, и край его охоты, Варбеда памятен десятиструнный саз,И чтут Шахруд, Хосров там отдыхал не раз. Мудрец сказал о них, но не дал он рассказуК сказанью о любви приблизиться ни разу. Тогда достигнул он шестидесяти лет,И от стрелы любви уже забыл он след. О том, как сладких стрел неистова отвага,Повествовать в стихах он счесть не мог за благо. К рассказу мудреца не тронулся я вспять:Уже звучавших слов не должно повторять. Я молвлю о делах, опущенных великим,Велениям любви внимая многоликим. Несколько слов о любви Всех зовов сладостней любви всевластный зов,И я одной любви покорствовать готов! Любовь — михраб ветров, к зениту вознесенных,И смерть иссушит мир без вод страны влюбленных. Явись рабом любви, заботы нет иной.Для доблестных блеснет какой же свет иной? Все ложь, одна любовь — указ беспрекословный,И в мире все игра, что вне игры любовной. Когда бы без любви была душа миров, —Кого бы зрел живым сей круголетный кров? Кто стынет без любви, да внемлет укоризне:Он мертв, хотя б сто крат он был исполнен жизни. Хоть над любовью, знай, не властна ворожба,Пред ворожбой любви — душа твоя слаба. У снеди и у сна одни ослы во власти.Хоть в кошку, да влюбись. Любой отдайся страсти! Дерись хоть за нее, ну что ж — достойный гнев!Ты без любви ничто, хоть ты и мощный лев. Нет, без любви ничьи не прорастают зерна,Лишь в доме любящих спокойно и просторно. Без пламени любви, что все живые чтут,Не плачут облака и розы не цветут. И гебры чтут огонь, его живую силу,Лишь только из любви к полдневному светилу. Ты сердце не считай властителем души:Душа души — любовь, найти ее слеши! Любовь поет кыблу, но помнит и о Лате,К Каабе льнет, торит в языческой палате. И в камне — если в нем горит любовный жар —Сверкнет в добычу нам бесценный гаухар. И если бы магнит был не исполнен страсти,Железо привлекать он не был бы во власти. И если бы весь мир не охватила ярь,Не мог бы привлекать соломинку янтарь. Но сколько есть камней, которые не в силахПривлечь соломинку, — бездушных и застылых. И в веществах во всех — а можно ли их счесть? —Стремленье страстное к сосредоточью есть. Огонь вскипит в земле, и вот в минуту ту жеРасколет землю он, чтоб взвихриться снаружи. И если в воздухе и держится вода.Все ж пасть в стремлении придет ей череда. Для тяготения в чем сыщется преграда?А тяготение назвать любовью надо. О смертный, разум свой к раздумью призови,И ты постигнешь: мир воздвигнут на любви. Когда на небесах любви возникла сила,Она для бытия нам землю сотворила. Был в жизни дорог мне любви блаженный пыл, —И сердце продал я, и душу я купил. С пожарища любви дым бросил я по странам,И очи разума задернул я туманом. Я препоясался, пылая, — и постичьЛюбовь сумеет мир, услышавший мой клич. Не для презренных он! Мой стих о них не тужит.Сладкочитающим, взыскательным он служит. Вот сказ, но исказит мои стихи писец.Страшусь: припишет мне свои грехи писец. В оправдание сочинения этой книги Когда, замкнувши дверь, в беседе с небосводомЯ время проводил, по звездным переходам В раздумье странствуя, ища свои путиМеж ангельских завес, чтоб скрытое найти, — Я друга верного имел, и не случайноЕму была ясна моих мечтаний тайна. И в благочестье лев, он был — я знал о том —Для всех врагов мечом, а для меня — щитом. Лишь знание он чтил, в котором нет мирского.Лишь знание он взял из всех сует мирского. Вся серебрилась ночь под неземным кольцом,И стал серебрян перст, гремя дверным кольцом. Но светлый гость вошел не с миром, а для спора,И речь его была исполнена укора: «Да славишься вовек, ты, миродержец слов,Кому счастливый рок способствовать готов! Тебе ведь сорок лет, — раздел всей жизни ломкой,Ты благостный свой лист сей повестью не комкай. Ты соблюдал посты, ты благочестья свет,Ты костью падали не разговляйся, нет! Ведь не влеклось к тебе мирское вожделенье,И ты к мирским делам не мчал свое стремленье. Когда твое перо, горящее как луч,От всех сокровищниц тебе врученный ключ. Зачем на бронзу ты наводишь позолоту?Искать лишь золото найди в себе охоту! Зачем карунов клад скрыл в недрах ты?Зачем Ты не учитель всех создателей поэм? В дверь господа стучись, всем ведом ты в отчизне,Поклонников огня зачем зовешь ты к жизни? Ты дух свой умертвил, хоть был он огневым,Лишь Зенд-Авесты чтец найдет его живым!» И я внимал словам и горестным и ярым.Но не обижен был я другом этим старым. И я прочел пред ним, не терпящим грехи,О сладостной Ширин отменные стихи. Свой златотканый шелк явил я, над которымТрудился, лишь начав работу над узором. Когда увидел друг всю живопись Мани, —Сей огнедышащий забыл свои огни. Я молвил: «Почему молчишь ты? Или словоДля изъявления хвалений не готово?» И вот воскликнул он: «Язык мой только рабТебе несущий дань. Все выразить он слаб. Слово о Сладостной услышал я. Молчанье —Единственный ответ на слов твоих звучанье. Свои заклятия бессчетно множишь ты!Каабу идолам воздвигнуть сможешь ты! Так много сладости рука твоя простерла,Что сахаром твоим мое застлалось горло. И коль от сахара язык я прикусил, —Да льется сахар твой! Да не утратит сил! Дойди же до конца, коль выступил в дорогу.Основа есть, весь дом достроишь понемногу. Пускай же небеса твои труды хранятИ сладость вечную твои плоды хранят! Что медлишь тут? Зачем ждать зова или знака?Есть у тебя казна с чеканкою Ирака. Ты справишься со львом; от этих стен ГянджиТы своего коня поспешно отвяжи. Стреми коня. Ты свеж, а наше сердце нежимНа утренних путях мы ароматом свежим. В дни наши, Низами, красноречивых нет,А коль и есть, таких, как ты, счастливых нет. Тень счастья, как Хума, брось на свои деянья,На филинов обрушь всю тяжесть воздаянья. Пусть жалкие певцы и блещут, как свеча,Лишь крылышки свои сжигают сгоряча. Их свет — в дому; уйдут лишь на два перехода,И не видны, но ты — совсем иного рода! Ты — солнце. Полный день огнистое кольцоПылает над землей; всем ведом ты в лицо. Когда ты выйдешь в путь, твои заслышав речи,Глупцы в свои углы пугливо спрячут плечи. Всех дарований грань не станет ли ясна?И всадника почтит поэзии страна!» И молвил я ему, взглянув как можно строже:«Ты с мясником не схож, и я с бараном — тоже. Светильник мой горит, не дуй на светоч сей.От веянья Исы не вздрогнет Моисей. Я — пламень. Пламени воспламенять не надо.В самосжигании одна моя отрада! Я хрупкое стекло; кинь камень — и обидУслышу много я, меня покроет стыд. Ты бронзой чтишь меня под легкой позолотой,Ты в розах падалью зовешь меня с охотой. Ты мнишь, что снедь моя — мне лакомая смесьИз самомнения, в котором есть и спесь. Мой знаешь гороскоп? В нем — лев, но я сын персти,И если я и лев, я только лев из шерсти. И мне ли на врага, его губя, идти?Я лев, который смог лишь на себя идти! Где жизнерадостность? И снов о ней не стало.И всей кичливости весенних дней не стало. Слов юных похвальба, самовлюбленный бред —Лишь опьянение; его потерян след. Лет тридцать проживешь иль хоть бы только двадцать,С былой беспечностью куда тебе деваться? Еще под сорок лет нам радости даны,А после — крыльев нет иль крылья не вольны! А минет пятьдесят — ушло здоровье; очиОслабли. И для ног пути уже короче. И неподвижны все, когда им шестьдесят,И тело в семьдесят как бы впитало яд. А в восемьдесят лет иль больше — в девяностоКак одолеть нам жизнь и жить нам как непросто! Коль дальше выйдешь в путь, и ты дойдешь до ста, —Со смертью схожи дни, и жизнь, как смерть, пуста. Столетье проживешь иль только день единый, —Все ж разлучишься ты с пожизненной долиной. Что ж, радостным пребудь на всем своем путиИ этой радостью создателя почти! Будь, как свеча: она в своем восторге яраИ тает радостно от радостного жара. Сверканье радости ты помни, как свеча, —Та, что погашена и уж не горяча. И так как радости не сыщешь ты без горя,И так как льется смех, с твоей печалью споря, Я дам тебе совет — я знаю, ты толков —Лишь радости знавать. Послушай, он таков: Коль осчастливлен ты благой судьбой, — умелоТы бедняка, о друг, счастливым также сделай. Ведь солнце радостно, а радостно оноЗатем, что радовать весь мир ему дано». Начало рассказа Так начал свой рассказ неведомый сказитель —Повествования о канувшем хранитель: Когда луна Кесры во мрак укрылась, онВ наследье передал Ормузу царский трон. Мир озарив, Ормуз державно создал право,И правом созданным прочна была держава. Обычаи отца на месте он держал.И веру с милостями вместе он держал. И, рода своего желая продолженья,Он посвящал творцу все жертвоприношенъя. Творец, его мольбы отринуть не хотя,Дал мальчика ему. О дивное дитя! Он был жемчужиной из царственного моря.Как Светоч, он светил, светилам божьим вторя. Был гороскоп хорош и благостен престол:Соизволеньем звезд свой трон он приобрел Его отец, что знал судьбы предначертанье,Ему «Хосров Парвиз» дал светлое прозванье. Парвизом назван был затем царевич мой,Что для родных он был красивой бахромой. Его, как мускус, в шелк кормилица укрыла,В пушистый хлопок перл бесценный уложила. И лик его сиял, все горести гоня,Улыбка сладкая была прекрасней дня. Уста из сахара так молоко любили!И сахар с молоком младенцу пищей были. Как роза, он сиял на пиршествах царя,В руках пирующих над кубками паря. Когда же свой покой он люлечный нарушил,Мир положил его в свою большую душу. Был в те года храним он сменою удач,Всему нежданному был ум его — толмач. Уже в пять лет все то, что дивно в нашем мире,Он постигал, и мир пред ним раскрылся шире. Парвизу стройному лет наступило шесть,И всех шести сторон мог свойства он учесть. Его, прекрасного, увидевши однажды,«Юсуф Египетский!» — шептал в восторге каждый. И к мальчику отец призвал учителей,Чтоб жизнь его была полезней и светлей. Когда немного дней чредою миновало, —Искусства каждого Хосров познал начало. И речь подросшего всем стала дорога:Как море, рассыпать умел он жемчуга. И всякий краснобай, чья речь ручьем бурлила,Был должен спорить с ним, держа в руках мерило. Он волос в зоркости пронизывал насквозь,Ему сплетать слова тончайше довелось. Девятилетним он покинул школу; змеяОн побеждал, со львом идти на схватку смея. Когда ж он кирпичи десятилетья стлал, —Тридцатилетних ум он по ветру пускал. Была его рука сильнее лапы львиной,И столп рассечь мечом умел он в миг единый. Он узел из волос развязывал стрелой.Копьем кольцо срывал с кольчуги боевой. Как лучник, превращал, на бранном целясь поле,Он барабан Зухре в свой барабан соколий. Тот, кто бы натянул с десяток луков, — лукХосров гнуть не мог всей силой мощных рук. Взметнув аркан, с толпой он не боялся схваток,Обхват его стрелы был в девять рукояток. Он зло пронзал стрелой — будь тут хоть Белый див.Не диво — див пред ним дрожал, как листья ив. Коль в скалы он метал копья летучий пламень, —Мог острие копья он вбить глубоко в камень. А лет четырнадцать к пределу донеслись —У птицы знания взметнулись крылья ввысь. Он всё укрытое хотел окинуть взором,Добро и зло своим отметить приговором. Один ученый жил: звался Бузург-Умид.Сам разум — знали все — на мудрого глядит. Все небо по частям постичь он был во власти,И вся земля пред ним свои вскрывала части. И были тайны тайн даны ему в удел.Сокровищниц небес ключами он владел. Хосров его призвал. В саду, к чертогам близким,Тот речью засверкал, — мечом своим индийским. Он в море знания жемчужины искал,Руками их ловил, царевичу вручал. Он озаренный дух овеял светом новым, —И было многое усвоено Хосровом. Кольца Кейвана свет и весь хребет земли —Весь мир именовать слова его могли. В недолгий срок во власть морские взял он недра,Все знал он, что открыл ему учитель щедро. К Познанью дух пришел из безраздумных дней.В своем пути достиг он царских ступеней. Когда же для него — пределов звездных друга —Открылись все круги крутящегося круга, — Он понял: долга нет отраднее, чем долгСлужения отцу, и пред отцом он молк. Отец его любил сильнее всей вселенной —Да что вселенная! — сильней души нетленной. Чтоб длительную жизнь на свете сын узнал,У длинноруких всех он руки обкарнал. И, укрощая зло, гласил стране глашатай:«Беда злокозненным!» — и никнул, виноватый. Гласил: «Пасти коней в чужих полях нельзя,К плодам чужих садов заказана стезя. Смотреть на жен чужих — срамнее нету срама.Не пребывай в дому турецкого гуляма. Иль кару понесешь достойную». Не разШах в этом поклялся, — да помнят все наказ! Он к справедливости не погашал стремленья, —И в эти дни земля достигла исцеленья. И выпустило мир из рук ослабших Зло.Не стало злых людей, спасение пришло. Выезд Хосрова на охоту Был весел день. Хосров в час утренней молитвыПоехал по местам, пригодным для ловитвы. Всем любовался он, стрелял зверей, и вотСеленье вдалеке веселое встает. И тут над росами зеленого покроваРаскинут был ковер велением Хосрова. Пил алое вино на травах он, и, глядь, —Златая роза вдаль уж стала уплывать. Вот солнце в крепости лазоревой на стеныВзнесло свой желтый стяг. Но быстры перемены: Оно — бегущий царь — алоэ разожгло,Раскрыло мрак шатра, а знамя унесло. И под гору оно коня, пылая, гнало,Мечами небосвод, ярясь, полосовало. Но, ослабев, ушло, ушло с земли больнойИ свой простерло щит, как лотос, над водой. В селении Хосров потребовал приюта,Для пира все собрать пришла теперь минута. Он тут среди друзей ночную встретил тень.Пил яркое вино, ночь обращая в день. Под органона гул — о, звуков преизбыток! —Пил аргаванный он пурпуровый напиток. Во фляге булькал смех. Была она хмельна.И сыну царскому с ней было не до сна. С зарей Хосровов конь — безудержный по нравуМеж чьих-то тучных трав был схвачен за потраву. А гурский нежный раб, всем услаждавший взгляд,Через ограду крал незрелый виноград. И вот лишь солнце вновь над миром засиялоИ ночи голову от тела дня отъяло, — Уж кое-кто из тех, что носят яд в устах,Умчались во дворец, и там услышал шах, Что беззаконие свершил Хосров, что, верно,Ему не страшен шах, что шепот будет скверный. Промолвил шахиншах: «Не знаю, в чем вина»,Сказали: «Пусть его — неправедность одна. И для его коня не создана отрада,И раб его желал чужого винограда. И на ночь бедняка лишил он ложа сна,И арфа звонкая всю ночь была слышна. Ведь если бы он был не отпрыск шахиншаха, —Он потерял бы все, наведался бы страха. Врач в длань болящего вонзает острие,А тело острием он тронет ли свое?» «Меч тотчас принести!» — раздался голос строгий.И быстрому коню немедля рубят ноги. А гурского раба владельцу лоз дают, —Сок розы сладостной в поток соленый льют. Оставили жилье, где пили в ночь охоты, Как дар, хосровов трон искуснейшей работы. Арфисту ногти — прочь, чтоб голос арфы смолк,А с арфы смолкнувшей сорвать велели шелк. Взгляни — вот древний суд, для всех неукоснимый,Суд даже над своей жемчужиной творимый. Где ж правосудье днесь великое, как рок?Кто б сыну в наши дни подобный дал урок? Служил Ормуз огню. Свое забудем чванство!Ведь нынешних времен постыдно мусульманство. Да, мусульмане мы, а он язычник был.Коль то — язычество, в чем мусульманства пыл? Но слушай, Низами, пусть повесть вновь струится:Безрадостно поет нравоучений птица. Хосров со старцами идет к своему отцу Когда Хосров Парвиз увидел свой позор, —Он призадумался, его померкнул взор. Он понял: для себя он в прошлом не был другом.Он понял: прав отец — воздал он по заслугам. Все дело рук своих! И вот руками онБил голову свою, собою возмущен. Двум старцам он сказал, не ощущая страха:«Ведите кипарис к престолу шахиншаха. Быть может, вашему заступничеству вняв,Шах снизойдет ко мне, хоть я и был неправ», И саван он надел и поднял меч, — и в мире,Как в Судный день, шел плач, звуча все шире, шире. С мольбою старцы шли. Смотря смиренно вниз,Подобно пленнику, за ними шел Парвиз. Лишь к трону подошли, не умеряя стона,В прах, грешник горестный, царевич пал у трона. «Так много горести, о шах, мне не снести!Великим будь — вину ничтожному прости. Юсуфа не считай ты оскверненным волком.Он грешен, но он юн, он свет не понял толком. Ведь рот мой в молоке, и все мне в мире вновь.Что ж мощный лев испить мою желает кровь? Пощады! Я — дитя! Сразит меня кручина,Не в силах вынести я гнева властелина! Коль провинился я — вот шея, вот мой меч.Тебе — разить, а мне — сраженным наземь лечь. Я всякий гнет снесу на перепутьях жизни, —Лишь только б царственной не внять мне укоризне». Так молвил чистый перл и начал вновь стенать.И голову свою склонил к земле опять. Покорность мудрая толпу людей сразила,И вновь раздался плач — его взрастила сила, — И вопли понеслись, как шум листвы в ветрах,И жало жалости пачуял шахиншах. Он видит: сын его, хоть молод он и нежен,Уж постигает путь, что в мире неизбежен. Он, для кого судьба не хочет вовсе зла,Сам хочет одного — чтоб скорбь отца прошла. Подумай: как с тобой поступит сын, — он то жеУвидит от того, кто всех ему дороже. Для сына ты не будь истоком зла и мук,Преемником ему ведь твой же будет внук. И на сыновний лик склонился взор Ормуза,Он понял: сын ему — целенье, не обуза. Он благороден, мудр, и как не разгадать,Что божия на нем почила благодать. Целуя сына в лоб, обвив его руками,Ормуз повелевать велит ему войсками. Когда, сойдя с крыльца, на двор ступил Хосров,Мир засиял опять: с него упал покров. Гадал хосровов лик — он был для взоров пиром, —Дано ли в будущем сиять ему над миром? Утешен будешь ты сверкающим престолом.Он деревом златым возвысится над долом. Четвертое: за то, что, пылкий, не вспылил.Хоть шах прогнал певца и струн тебя лишил, — Барбеда ты найдешь; внимать ему услада, —Припомнившим о нем сладка и чаша яда. Утратив камешки — клад золотой найдешь,Костяшки потеряв — ты перлов рой найдешь. Стряхнул царевич тьму дремотного туманаИ встал, и вновь хвалой прославил он Яздана. Он целый день молчал, был думой взор одет.Он будто все внимал тому, что молвил дед. И, мудрецов созвав, он рассказал им ночьюО том, что видел он как будто бы воочью. Рассказ Шапура о Ширин И некий жил Шапур, Хосрова лучший друг,Лахор он знал, Магриб прошел он весь вокруг. Знай: от картин его Мани была б обида.Как рисовальщик он мог победить Эвклида. Он был калама царь, был в ликописи скор,Без кисти мысль его могла сплетать узор. Столь тонко создавал он нежные творенья,Что мог бы на воде рождать изображенья. Он перед троном пал, — и услыхал Хосров,Как зажурчал ручей отрадных сердцу слов: «Когда бы слух царя хотел ко мне склониться,Познанья моего явилась бы крупица». Дал знак ему Парвиз: «О честный человек!Яви свое тепло, не остужай наш век!» Разверз уста Шапур. В струенье слов богатомОн цветом наделил слова и ароматом. «Пока живет земля — ей быть твоей рабой!Да будет месяц, год и век блажен тобой! Да будет молодость красе твоей сожитель!Твоим желаньям всем да будет исполнитель! Да будет грустен тот, кто грусть в тебе родил!Тебя печалящий — чтоб в горести бродил! По шестисводному шатру моя дорога.Во всех краях земли чудес я видел много. Там, за чредою гор, где весь простер красив,Где радостный Дербент, и море, и залив, — Есть женщина. На ней блеск царственного сана,Кипенье войск ее достигло Исфахана. Вплоть до Армении Аррана мощный крайЕй повинуется. Мой повелитель, знай: Немало областей шлют ей покорно дани.На свете, может быть, счастливей нет созданий. Без счета крепостей есть у нее в горах,Как велика казна — то ведает аллах. Четвероногих там исчислить не могли бы.Ну, сколько в небе птиц? Ну, сколько в море рыбы? Нет мужа у нее, но есть почет и власть.И жить ей весело: ей все на свете всласть. Она — ей от мужчин в отваге нет отличья —Великой госпожой зовется за величье. Шемору видел я, прибывши в ту страну.«Шемора» — так у них звучит «Михин-Бану». Для месяцев любых, в земли широтах разных,Пристанищ у нее не счесть многообразных. В дни розы Госпожа отправится в Мугань,Чтоб росы попирать, весны приемля дань. В горах Армении она блуждает летомМеж роз и тучных нив, пленясь их ярким цветом. А осень желтая надвинется — и вотНа дичь в Абхазии вершит она налет. Зимой она в Барде. Презревши смены года,Живет она, забыв, что значит непогода. Там дышит радостней, где легче дышит грудь,Отрадный обретя в делах житейских путь. И вот в ее дворце, в плену его красивом,Живет племянница. Ее ты счел бы дивом. Она — что гурия! О нет! Она — луна!Владычица венца укрытая она! Лик — месяц молодой, и взор прекрасен черный.Верь: черноокая — источник животворный. А косы блещущей, — ведь это негры ввысьДля сбора фиников по пальме поднялись. Все финики твердят про сладость уст румяных,И рты их в сахаре от их мечтаний пьяных. А жемчуга зубов, горящие лучом!Жемчужины морей им не равны ни в чем. Два алых сахарца, два в ясной влаге — лала.Арканы кос ее чернеют небывало. Извивы локонов влекут сердца в силки,Спустив на розы щек побегов завитки. Дыханьем мускусным она свой взор согрела,-И сердцевина глаз агатом заблестела. Сказала: «Будь, мой взор, что черный чародей.Шепни свой заговор всех дурноглазых злей». Чтоб чарами в сердца бросать огонь далече,Сто языков во рту, и каждый сахар мечет. Улыбка уст ее всечасно солона.Хоть сладкой соли нет — соль сладкая она. А носик! Прямотой с ним равен меч единый,И яблоко рассек он на две половины. Сто трещин есть в сердцах от сладостной луны,А на самой луне они ведь не видны. Всех бабочек влекут свечи ее сверканья,Но в ней не сыщешь к ним лукавого вниманья. Ей нежит ветерок и лик и мглу кудрей,То мил ему бобер, то горностай милей. Приманкою очей разит она украдкой.А подбородок, ах, как яблочко, он сладкий! Ее прекрасный лик запутал строй планет,Луну он победил и победил рассвет. А груди — серебро, два маленьких граната,Дирхемами двух роз украшены богато. Не вскроет поцелуй ее уста — строга:Рубины разомкнешь — рассыплешь жемчуга. Пред шеей девушки лань опускает шею,Сказав: «Лишь слезы лить у этих ног я смею». Источник сладостный! Очей газельих видТем, кто сильнее льва, сном заячьим грозит. Она немало рук шипами наполняла:Кто розу мнил сорвать, не преуспел нимало. Хоть зрят ее во сне сто сотен человек, —Им въявь ее не зреть, как солнца в ночь, вовек. Она, браня свой взор, ища исток дурманов,В глазах газелевых находит сто изъянов. Узрев нарциссы глаз, в восторге стал бы немСраженный садовод, хоть знал бы он Ирем. Как месяц, бровь ее украсит праздник каждый,Отдаст ей душу тот, с кем встретится однажды, Меджнуна бы смутить мечты о ней могли, —Ведь красота ее страшна красе Лейли. Пятью каламами рука ее владеетИ подписать приказ: «Казнить влюбленных» — смеет. Луна себя сочтет лишь родинкой пред ней,По родинкам ее предскажешь путь ночей. А ушки нежные! Перл прошептал: «НедуженМой блеск! Хвала купцу! Каких набрал жемчужин!» Слова красавицы — поток отрадных смут,А губы — сотням губ свой нежный сахар шлют. Игривостью полны кудрей ее побеги.И лал и жемчуг рта зовут к истомной неге. И лал и жемчуг тот, смеясь, она взялаИ от различных бед лекарство создала. Луной ее лица в смятенье ввержен разум.Кудрями взвихрены душа и сердце разом. Красой ее души искусство смущено,А мускус пал к ногам: «Я раб ее давно». Она прекрасней роз. Ее назвали Сладкой:Она — Ширин. Взглянув на лик ее украдкой, Всю сладость я вкусил, вдохнул я всю веснуНаследницей она слывет Михин-Бану. Рой знатных девушек, явившихся из рая,Ей служит, угодить желанием сгорая. Их ровно семьдесят, прекрасных, как луна,Ей так покорны все, ей каждая верна. Покой души найдешь, коль их увидишь лики.От луноликих мир в восторг пришел великий. У каждой чаша есть, у каждой арфа есть.Повсюду свет от них, они — о звездах весть. Порой на круг луны свисает мускус; винаТам пьют они порой, где в розах вся долина. На светлых лицах их нет гнета покрывал.Над ними глаз дурной в бессилье б изнывал. На свете их красы хмельнее нету зелья.Им целый свет — ничто, им дайте лишь веселья. Но вырвут в должный час — они ведь так ловки, —И когти все у льва, и у слона — клыки. Вселенной душу жгут они набегом грознымИ копьями очей грозят мерцаньям звездным. О гуриях твердят, что ими славен рай.Нет, не в раю они — сей украшают край. Но все ж Михин-Бану, владея всей страною,Владеет не одной подобною казною. Привязан в стойле конь. Дивись его ногам:Летит — и пыль от ног не ухватить ветрам. Его стремительность не уловить рассудком.Он в волны бросится, подобно диким уткам. Он к солнцу вскинется — так что ему до стен!Он перепрыгнет вмиг небесных семь арен. В горах взрыхлят скалу железные копыта,А в море пена волн с хвостом волнистым слита. Как мысли — бег его, движенья — бег времен.Как ночь — всезнающий, как утро — бодрый он. Зовут его Шебдиз, им целый мир гордится,О нем грустят, как в ночь грустит ночная птица». Умолк Шапур, чья речь свершила все сполна:Покой свалился с ног, а страсть — пробуждена. «Ширин, — сказали все, — должны почесть мы дивом».Охотно вторят все устам сладкоречивым: «Все, что возносит он, возвышенным считай:Ведь живописью он прельстил бы и Китай». В мечтах за повестью Хосров несется следом.Стал сон ему не в сон и отдых стал неведом. Слов о Ширин он ждет, и в них — она одна,Уму давали плод лишь эти семена. Дней несколько о ней он был охвачен думой,Речами ублажен. Но час настал. Угрюмый, Он руки заломил. Весь мир пред ним померк,В тоске он под ноги терпение поверг. Шапура он зовет, ему внимает снова.Но после сам к нему он обращает слово: «Все дело, о Шапур, кипучих полный сил,Ты прибери к рукам, я — руки опустил. Ты зданье заложил искусно и красиво.Все заверши. Всегда твои созданья — диво. Молчи о сахаре. Твой сказ не зря возник.Будь там, где насажден сей сахарный тростник. Иди паломником туда, где этот идол.Хочу, чтоб хитростью ты идола мне выдал. Узнай, добра ль, узнай, — мне сердца не томи, —Общаться может ли со смертными людьми. И коль она, как воск, приемлет отпечаток, —Оттисни образ мой. Внимай! Наказ мой краток: Коль сердце жестко в ней, — лети назад, как шквал,Чтоб я холодное железо не ковал». Поездка Шапура в Армению за Ширин И мастер слов, Шапур, поклон земной отвесил.«Да будет наш Хосров и радостен и весел! Чтоб добрый глаз всегда был на его пути,Чтоб глаз дурной к нему не мог бы подойти!» Воздал хвалу Шапур — отборных слов хранитель —И вот дает ответ: «О мира повелитель! Когда любой узор мой делает калам,То славою с Мани делюсь я пополам. Я напишу людей — они задышат. Птица,Написанная мной, в небесный свод помчится. Мне с сердца твоего пылинки сдуть позволь,Когда на сердце — пыль, в глубинах сердца — боль. Все, что задумал я, всегда я завершаю,Я все несчастия от власти отрешаю. Утихни, веселись, не думай ни о чем.За дело я взялся — забьет оно ключом. Мой не замедлят путь ни усталь и ни хворость.У птиц полет возьму, а у онагров — скорость. Я не усну, пока твой жар не усыплю,Приду, когда Ширин прийти я умолю. Пусть, как огонь, она скует чертог железныйИль будет, как алмаз, скалистой скрыта бездной. Я силою ее иль хитростью возьму,Схвачу алмаз, смету железную тюрьму. Я стану действовать то розами, то терном.Все огляжу и все свершу ударом верным. Коль счастье в Сладостной, — найду добычу я.Тебе должна служить удачливость моя. А коль увижу я, что не свершу я дела, —Вернусь к царю царей и в том признаюсь смело». Едва сказав сие, сказавший быстро всталИ нужное в пути поспешно он собрал. Пустыню пересек, скакал в другой пустыне,Спешил к Армении, к возвышенной долине. Ведь там красавицы, бродившие толпой,В нагорьях дни вели, покинув тяжкий зной. Поднялся ввысь Шапур, там были в травах склоны.Там базиликам путь открыли анемоны. Там каждый склон горы цветов окраску взял И в складках красных был иль желтых покрывал. К вершинам этих гор подъем свершая трудный,Луга приподняли ковер свой изумрудный. До пажитей Бугра с большой горы ДжирамЦветы сплетали вязь, подобясь письменам. В михрабе каменном — а он — устой ИракаИ мощный пояс он вершины Анхарака, — Вздымался монастырь, он был — один гранит.Монахи мудрые устроили в нем скит. И спешился Шапур у каменного входа:Знавал обычаи он каждого народа. О происхождении Шебдиза И вот о чем ему там рассказал монах,Слов жемчуга сверля в струящихся речах: «Вблизи монастыря находится пещера.В ней камень схож с конем; того же он размера. В дни зрелых фиников спешит из РемгелеСюда кобыла. Ждет — зачнет она во мгле. Она, свершив свой путь, в полуночную поруВ пещерный лезет вход, как змеи лезут в нору. И к камню черному в ней страстный жар горит.Трепещет, бурная, и трется о гранит. Ей волею творца от камня ждать приплода.Что дивного? Творцу подчинена природа. А конь, что здесь зачат, — всего быстрее он,Свой взмах у ветра взяв, а скорость — у времен». Так был зачат Шебдиз. Уж камня нету ныне.Исчез и монастырь, как легкий прах в пустыне. Вершины Анхарак скатилась голова,У ног ее легла; тут не видна трава. В одеждах сумрачных по златоцветным взгорьямКаменьев черный рой сидит, сраженный горем. И небо в пьяный жар от стонов их пришло,Об их кремнистый стан разбив свое стекло. Был роком черный рой отчаянью завещан.Не заросли окрест — одни провалы трещин. У бога множество есть назидании; тутОн внятно говорит: «Узрите страшный суд!» Столетий нескольких, быть может, приговорыСпособны повергать взгордившиеся горы. Ты ж, глиняный ломоть, замешанный водой,Все алчешь вечности в кичливости пустой! О Низами, вернись к забытому рассказу,Чтоб в будущем о нем не забывать ни разу. Шапур в первый раз показывает Ширин изображение Хосрова Когда ночных кудрей раскинулся поток,А жаркий светоч дня сгорел, как мотылек, И черною доской, промолвив: «Нарды бросьте!»,Закрыли желтые сверкающие кости, Всплыл яркий Муштари, держа в руках указ:«Шах — выбрался из пут, Шапуру — добрый час». И вот в монастыре передохнул немногоШапур прославленный: трудна была дорога. И старцам, знающим небес круговорот,Шапур почтительный вопросы задает. Не скажут ли они, куда пойдет походомС зарей красавиц рой, к каким лугам и водам? Велеречивые сказали старики:«Для неги дивных жен места недалеки. Под грузною горой, там, на дремучих скатах,Есть луг, укрывшийся меж зарослей богатых. И кипарисов рой сберется на лужок,Лишь их проснувшийся овеет ветерок». Шапур, опередить стремясь кумиры эти,Свой пояс затянул, проснувшись на рассвете. И ринулся он в лес, что вкруг лужайки рос,Чтоб с россыпью сойтись багряных этих роз. Взяв листик худжесте, руки движеньем самымСкупым хосровов лик он набросал каламом. Рисунок довершил и в сладостную теньЕго он поместил, вложив в щербатый пень. И будто бы пери, унесся он отсюда.И вот пери сошлись, они чудесней чуда. Со смехом на лужке они уселись в круг,То вязь плетя из роз, то заплетая бук, То выжимая сок из розы ручкой гибкой,Сияя сахарной и розовой улыбкой. И нежит их сердца сок виноградных лоз,И розы клонятся к охапкам нежных роз. И, зная, что лужок чужим запретен взорам,В хмельной пустились пляс, живым сплетясь узором. Меж сладкоустых лиц Ширин прельщала взгляд,Сияя, как луна меж блещущих Плеяд. Подруг любимых чтя, Ширин запировала,Сама пила вино и милым пить давала. Прекрасная, гордясь, что лик ее — луна,Глядит, — и худжесте увидела она. Промолвила Ширин: «Рисунок мне подайте,Кто начертал его? Скажите, не скрывайте». Рисунок подали. Красавица над нимСклонилась; время шло… весь мир ей стал незрим. Она от милых черт отвлечь свой дух не в силах,Но и не должно ей тех черт касаться милых. И каждый взгляд пьянит, он — что глоток вина.За чашей чашу пьет в беспамятстве она. Рисунок видела — и сердце в ней слабело,А прятали его — искала оробело. И стражи поняли, признав свою вину:Ширин прекрасная окажется в плену. И в клочья рвут они утонченный рисунок:Бледнит китайский он законченный рисунок. И говорят они, поспешно клочья скрыв:«Поверь, его унес какой-то здешний див. Тут властвует пери! С лужайки — быстрым бегом,Вставайте! Новый луг отыщем нашим негам». Сия кадильница в них бросила огонь,И окурились все, как бы от злых погонь, И, дымом от огня затмив звезду несчастий,Конец погнали в степь, спасаясь от напастей, Шапур во второй раз показывает Ширин изображение Хосрова Лишь только красный конь копытом на гореВзрыл огненную пыль, пророча о заре, И в каждой щели он отрыл багрянец клада,В тот час, когда гора парче пурпурной рада, — Шапур свой начал день; он снова под горойБыл прежде, чем туда примчался райский рой. Еще заранее, достав бумагу, сноваОн начертал на ней красивый лик Хосрова. И, услаждая дух, в тени большой горыЦепь роз опять сплелась для песен и игры. Посрамлена луна, лишь спало покрывало —Египетская ткань, что их полускрывала. Как будто нехотя вошли в игру. РослоВеселье медленно, — ив пляске расцвело. Но только увлеклись они живой игрою, —Над ними начал рок шутить своей игрою. Едва Ширин свой взор приподняла опять, —Дано ей было вновь Хосрова созерцать. Глядит: ее души затрепетала птица,Язык утратил речь. Иль этот лик ей снится? Для опьяненного немного нужно сна.Дал глине горсть воды — насыщена она. Зовет она подруг: «Что там? Что значит это?Игра моей мечты? Игра теней и света? Картину дайте мне». Рисунок скрыли вмиг.Но солнца не укрыть! Кто сей забудет лик? И девы молвили: «Здесь духи смяли травы.Поверь, им не чужды подобные забавы». И утварь подняли, стремясь от мнимых гроз,И луг испуганно очистили от роз. Шапур в третий раз показывает Ширин изображение Хосрова Вот Анка черная, исполненная гнева,Зерно лучистое в свое внедрила чрево, Вот гурии в степи, что Анджарак зовут,Вновь обретя покой, вино тго чашам льют. В хмелю, меж трав степных, заснули девы наши,У ножек — базилик, в руках — пустые чаши. День поднял голову из тканей мглы. КонецЛуне пришел. Весь мир златой надел венец. И венценосные на троне бирюзовомВино преподнесли его испить готовым, И мчатся в монастырь — он звался Перисуз, —В день путь свой совершив, ни в чем не зная уз. И там, где небеса как цвет глазури синий,Бродили, протянув узор волнистых линий, Как души мудрецов — зеленые ковры,А воздух — ласковость младенческой поры. Прохладный ветерок приятней ветров рая,Лужайка в лютиках от края и до края. Каменья словно храм; обвили их вьюнка.Причесывая луг, струятся ветерки. И говор горлинок и рокот соловьиныйМеж пламенных цветов сплелись в напев единый. Пернатых волен лёт, не страшно им людей,Порхают радостно меж трепетных ветвей. Две пташки здесь и там, прижавшись друг ко другу,Дают пример цветам, дают отраду лугу. На луг пришел Шапур, и для услады глазХосрова светлый лик он создал в третий раз. Узрев безбурный луг под куполом лазури,Здесь гурия вино решила пить меж гурий. И вновь увидели красавицы глазаТо, чем смирилась бы души ее гроза. Она поражена подобной ворожбою,Уж дев играющих не видит пред собою. Сосредоточен взор, встает она, идет,Изображение в объятия берет. Ведь в нем отражено ее души мечтанье,И вот оно в руках! И счастье и страданье! Она в беспамятстве, она стоит едва,Шепча недолжные — забудем их! — слова. Да! Коль все меры взять и слить все меры эти,И дивов, как людей, в свои поймаем сети. Лишь те, чей лик из роз и что подобны дню,Столепестковую увидели родню, Как стало ясно им, что облик сей красивый —Не зло, что не грешны тут сумрачные дивы. В работу мастера вгляделись, — не скрыватьХотят ее теперь — смотреть и восхвалять. Кричат красавицы: «Пусть все придет в движенье, —Клянемся разузнать, чье здесь изображенье!» Увидела Ширин, что их правдива речьИ что хотят они печаль ее пресечь. «Ах, окажите мне, — она взывает, — помощь!Ведь от друзей друзьям всегда бывает помощь. Чтоб дело подогнать, порою нужен друг,Порою нужен он, чтоб дел сомкнулся круг. Лишь с другом не темна житейская дорога.Нет ни подобия, ни друга лишь у бога». Промолвила Ширин с великою тоской:«Навек утрачены терпенье и покой. Подруги! Этот лик мы от людей не скроем.Так выпьем за него! Веселие утроим». И снова на лугу — веселие одно.Пир начинается, вино принесено. И за газелями поются вновь газели,И голос кравчего приятней пьяных зелий. Напиток горький пьет сладчайшая Ширин.О горечь сладкая! Властнее нету вин. И с каждой чашею в томлении великомШирин целует прах, склонясь пред милым ликом. Когда же страсть и хмель ей крепче сжали грудь, —Терпенье тронулось нетерпеливо в путь. Ширин, одну Луну поставя при дороге, —«Кто ни прошел бы здесь, — приказ дает ей строгий, — Узнай, что делает он в этой стороне,Об этом облике что может молвить мне?» Одних спросили вслух, других спросили тайно.Что ж? Все таинственно и все необычайно! И тело Сладостной ослабло в злой тоске,И все от истины блуждали вдалеке. И, как змея, Ширин в тоске сгибалась грозной,Из раковины глаз теряя жемчуг слезный. Появление Шапура в одежде мага-жреца Все души Птица чар измучила вконец.Но вот является. Ее обличье — жрец. И лишь прошел Шапур три иль четыре шага,Почудилось Ширин: встречала где-то мага. Шапур приятен ей: хоть кисть он позабыл,-Рисунок черт своих ей в сердце он вложил. «Позвать его сюда, — слова ее приказа. —Чтоб здесь он все узнал из нашего рассказа. Быть может, знает он, кто нарисован тут,И где его страна, и как его зовут». И вот прислужницы путь истоптали: словоШапуру вымолвят — к Ширин несутся снова. Шапур, потупя взор, неслышно прошептал:«Я далеко зашел, но все ж далек привал». Но уж в своих сетях они видит лапки дичи.В их беге видит он, что ждать ему добычи. Он молвил: «Этот перл не надлежит сверлить,А если и сверлить, то надо спесь забыть. И вот бегут к Ширин служительницы снова, —То, что сказал им жрец, сказать ей слово в слово. Лишь луноликая услышала их — вмигВ ней закипела кровь: в душе огонь возник. Сверкая серебром, жреца покорна власти.До гор вздымая звон ножных своих запястий, Ширин летит к нему, волнуясь и спеша,Как тополь, стройная, плавна и хороша. Хрусталь прекрасных рук опишешь ли каламом!И схожи локоны с буддийским черным храмом. А косы, обратя в закрученный аркан,Как бросила она? Обвила ими стан. И, видя стан ее, и лик ее и плечи, —Художник рук своих лишается и речи. Она — игрушка, да! Но странно… не понять:Играет тем она, кто ею мнил играть. Индус! Ты сердце взял рукою ловкой, дерзкий!Она, как тюрк, за ним! Не быть с обновкой, дерзкий! О тюркская напасть! Покорствуя красе,Индусами пред ней склонились тюрки все. Откинула покров. Жемчугоносным ухом, Блестя как ракушкой, премудрость ловит слухом. В ее речах есть соль, в очах лукавство естьТак с магом говорит, как понуждает честь. «Хоть на кратчайший срок ты будь к моим услугам,Хоть на мгновение ты стань мне добрым другом». Сей голос услыхав, как опытный хитрец,Замедлить свой ответ замыслил мнимый жрец. Но, ведавший язык нарциссов томных, все жеСвой разум он забыл и речь утратил тоже. Вознес хвалу он той, что всех пери милей,И, как велит пери, садится рядом с ней. «Откуда ты, скажи, и где твоя обитель, —Она промолвила, — и здешний ли ты житель?» Тут опытная речь Шапура расцвела:«Я много знал добра и много ведал зла. Я — избран; для меня нет тайны ни единойНи у подножий гор, ни у одной вершины. Я запад ведаю и ведаю восток.Все страны я познал, познать всю землю смог. Да что земля! О всем, что от Луны до Рыбы,Мои уста, поверь тебе сказать могли бы». Увидела Ширин: самоуверен он, —И задает вопрос: «Кто здесь изображен?» И отвечает ей художник тонкий, мудрый:«Да будет глаз дурной далек от пышнокудрой! Сказ о начертанном завел бы в долгий лес.Но тайна образа за тьмой моих завес. Я все события, что в сердце мной хранимы,Тебе поведаю, но здесь ведь не одни мы». И вот велит кумир кумирам быть вдали,Велит, чтоб звездный круг вдали они плели. И звезды растеклись. Шапур не медлил боле, —Пустил словесный мяч он на пустое поле: «Пред этим ликом лик померкнул бы любой.Здесь областей семи светило пред тобой. Он мощью — Искендер, своим огнем он — Дарий,Он — Искендер, и вновь скажу о нем: он — Дарий. В сознании небес он с блеском солнца слит.Он — семя, что земле оставил сам Джемшид. Он — царь царей — Хосров, и вымолвлю я смело:Того, где он царит, счастливей нет предела». С душой он говорил, текли его слова,На душу гурии он простирал права. Текли его слова. Ширин ему внимала,И речь отрадная ей сердце обнимала. В реченье каждое вникала, и опятьВсе о Хосрове должен был он повторять, И слово каждое в душе ее пылало,Преображенное, как рдяный пламень лала. Уж тайны не было, с нее совлек покров Шапур,явя Ширин ручей прозрачных слов: «Напрасно от меня ты тайну укрывала.Что держишь речь свою за тенью покрывала? О роза, распустись, чтоб сделались видныВсе лепестки. Слова открыто течь должны. Когда ты обрести желаешь исцеленье,От лекаря скрывать недуг свой — преступленье». В кудрях чуть видимый, потупился кумир.Милей смущения еще не видел мир. То за полу беря, то в грудь вонзая жало,Любовь ее слова на привязи держала. Но, на него взглянув, она решила вдругС сосуда крышку снять: пред ней надежный друг. Шапура не страшась, к нему подсела ближе.Со рта сняла печать и жемчуг речи нижет: «Чтобы господь всегда доволен был тобой,Ты сжалься над моей печальною судьбой. Мою сжигают кровь черты изображенья,Целую вновь и вновь черты изображенья. Рок спутал дни мои, спокойствие круша,Как кудри, скручена, запутана душа. Мне помоги в любви, о друг мой, хоть немного.И от меня, дай срок, придет тебе помога. Все скрытое в душе я в твой вложила слух.И ты мне все открой, мой дух не будет глух». И чародей Шапур уж не считает лживостьОружьем, что верней и лучше, чем правдивость. И, как запястья, он припал к ее рукам.И, как запястья, он упал к ее ногам. И восклицает он: «О светоча сиянье!О всех увенчанных надежда и мечтанье! Мрачнее сумрака тебе хотящий зла!Как месяц молодой, твоя душа светла! Покорно чту того, кто служит мне защитой,Тебе открою все, с твоим желаньем слитый. Рисунок этот мой, и мною создан он.На нем Хосров Парвиз был мной изображен. Обличья уловил я каждую примету,Но лишь рисунок тут, души в нем все же нету. Я знаю живопись, ей обучился я,Но душу принести не смог в твои края. В подобье влюблена! Оно — лишь тень! Взгляни-каНа прелесть тонкую его живого лика! Увидишь целый мир, что создан из лучей,Свет, озаривший мир, но все еще — ничей. Могуч и ловок он, искусен в каждом деле.Во гневе — лютый лев, в любви — нежней газели. Он роза, что зимы не ведала невзгод.Он юность, в нем весна сияет круглый год. Вкруг розовых ланит еще не видно тени,И с лилией он схож, с нежнейшим из растений. Дохнет — и сто дверей пред ним раскроет рай.Луну повергнет ниц ланит расцветший май. Он сядет на коня — и он Рустема краше,Он Кей-Кобад, когда в его деснице — чаша. Когда дары сберег для любящих сердец, —Каруновых богатств разломится венец. Реченьем извлечет жемчужины из лала,Его рука сердца из барсов извлекала. Когда же тронет он в порыве стремена, —Ему погоня бурь уж будет не страшна. Спроси — откуда он? Он от Джемшида родом.Спроси про сан его — он царь земле и водам. На небе стяг его, нет, не в земной пыли!И для его коня узки пути земли. Однажды он во сне твои увидел очи,И потерял он сон с блаженной этой ночи. Не поднимает чаш, ни с кем не пьет вина.Забыл дневной покой, и нет ночного сна. Друзей покинул он; лишь ты в померкшем взоре,Пусть никого не жжет такое злое горе! Я от него пришел, я лишь его гонец.Я все тебе открыл — моим словам конец». Так он жемчужину сверлил многообразно.Немало ловких слов пред ней рассыпал разных. И, сладкоречнем смущенная, ШиринВкушала речь его, как сладость лучших вин. Изнемогла она, сто раз была готоваУпасть, — и превозмочь себя умела снова. Помедлила, потом промолвила:«Мудрец, Как нашей горести положишь ты конец? «Ты солнца яркого внимаешь укоризне:Ты ярче, — рек Шапур, — знай только счастье в жизни! Ты помыслов своих Бану не дай постичь,А завтра ты скажи: «Стрелять желаю дичь». Ты на Шебдиза сядь, и, будто без заботы,Ты на охоту мчись, а там беги с охоты. Твой не задержат бег ни воины, ни знать:Их резвым скакунам Шебдиза не догнать. Пространство пролетай, как быстрое светило,И мчаться за тобой дана мне будет сила». С Хосрова именем он перстень ей дает:«Возьми и совершай поспешный свой поход. Коль юного царя увидишь ты дорогой,Яви свою луну, не будь напрасно строгой. Златоподкованный под ним гарцует конь,В рубинах весь наряд, их радостен огонь. В рубинах плащ его, в венце его — рубины,И рот — рубин, и все — рубинный блеск единый. Не встретишь ты царя, — узнай, где Медаин,Спроси про верный путь меж взгорий и долин. Когда отыщешь путь в пределы Медаина,Увидишь: Медаин — сокровищниц долина. Там замок у царя — пред ним ничто Фархар,Рабыни в нем полны необычайных чар. У входа встанет конь, в прах ноги врыв с размаха,Привратнику яви горящий перстень птаха. О кипарис! Тот сад принять тебя готов.Будь радостной, как ветвь под тяжестью плодов. К Парвиза красоте простри свободно дланиИ подведи итог томлений и желаний. Но я — лишь только тень, венцу я не под стать,И как же смею я тебя увещевать!» Бегство Ширин от Михин-Бану в Медаин Умолк Шапур, и вот Луну объяли чары,А хитрость в гурии раздула пламень ярый. И он ушел, решив: «Надежда мне дана»,Луну покинул он; луна была одна. Бегут прекрасные к своей Ширин и радыС ней рядом заблистать, как светлые Плеяды. И месяц приказал блестящим звездам: «ПрочьОтсюда всем бежать, пока не минет ночь, Подковами коней гороподобных горыРазрыть, как рудники, побег начавши скорый!» Целительницы душ, отправив паланкин,Пустились в путь, блестя над ширями долин. Беседуя, смеясь, речам не зная края,Путь провели, — и вот луга родного края. Всем отдохнуть дает родной приветный кров.Но сердце Сладостной под тяжестью оков. Вот полночь. Целый мир наполнен дымом ночи,И сном наполнены ночного мира очи. Навесили покров над солнечной главой,Цветок пылающий укрыли под листвой. Ширин пришла к Бану: «Я к солнцу, я к величъюПришла. Позволь с зарей мне выехать за дичью. Назавтра прикажи — о ты, чье имя чтут! —Шебдиза бурного освободить от пут. Помчусь я на коне, стреляя дичь проворно,А вечером к тебе приду служить покорно». «О светлая Луна! — в ответ Михин-Бану, —Что конь! Тебе отдать могла б я всю страну. Но вороной Шебдиз, запомнить это надо,Неудержим. Скакать — одна его отрада. Грохочет скок его, что громыханье бурь.Он бешеней ветров, всклокочивших лазурь. Шебдиз! Нет ничего быстрее у природы.В огонь он обратит своим кипеньем волы. Ну что ж! Коль на него ты все же хочешь сесть. —Он — полночь, ты — луна, твоих красот не счесть. Взнуздай коня уздой в серебряной оправеИ приучи к своей уверенной управе». Розоволикая, как роза, расцвела.Склонилась ниц, ушла, — и сладостно спала. Вот синему лапцу с узором из жемчужин —Так порешил Китай — замок червонный нужен. Выходит из ларца мечта китайских нег.В мечтаньях начертав поспешный свой побег. Явились ей служить китайские издельяИль кипарисов ряд — очей благое зелье. Увидела Ширин черты любимых лицИ молвит ласково склоняющимся ниц: «В степь, ради лучшего, что есть на нашем свете,Помчимся: сотни птиц хочу поймать я в сети». Повязки сбросили красавицы с голов,Чтоб по-мужски внимать звучанью властных слов. Надев мужской кулах на головы, охотноУкрыли под плащом тончайшие полотна. Так должно: девушки, охотясь по степям,По виду каждая должна быть, как гулям. И вот пришли к Ширин, одетые пригоже,Вот на седле Ширин, они на седлах тоже. Вот выехали в ширь с дворцового двора,И каждая, как Хызр, нашедший ключ, бодра. И мчатся по степи своей веселой цепью,В одной степи летят, летят другою степью. Рой гурий сладостных, быстрее быстрых бурь,На луг проник, а луг был яркая глазурь — Земля зеленая! Тут носятся газели,Порывы ветерков тут просятся в «газели». И вскачь пустились вновь прибывшие сюда,Для скачки отпустив свободно повода. Шебдизом правящий был смелостью богатыйИ опытный ездок, а конь под ним — крылатый. Все горячит коня Ширин моя и вдругСвернула — и летит от скачущих подруг. Подруги говорят: «Шебдиз понес». Не знали,Что в ней самой желанья бунтовали. Как тени, спутницы летят за нею вслед,Хоть тень ее поймать, — но даже тени нет. Подруги рыскали за ней до самой ночи,И вот надежды нет, и мчаться нету мочи. Водительница их во мраке, далеко.Устали их тела, их душам нелегко. К дворцу Михин-Бану стеклись порой ночноюСозвездья. Их луна — за черной пеленою. Они, к престолу путь очами подметя,Сказали о Ширин, волнуясь и грустя, Сказали, не щадя ее судьбы каприза:«Она не в силах, видно, удержать Шебдиза». Встает Михин-Бану, внимает им, клянетНесущий бедствия судьбы круговорот. Сошла со ступеней, полна тоски и страха,-И в прахе голова, склоненная до праха. И, руки заломив над горестной главой,Потоки слез лила, страх не скрывая свой. Все плачет о Ширин, все поминает брата, —Отца Ширин. Иль вновь к ней близится утрата? «Не дурноглазым ли, — в сердцах твердит она, —Я к одиночеству, к тоске присуждена? О роза милая, ты сорвана! В какиеТы брошена шипы и бедствия людские? Иль более твоей не стою я любви?За кем ты следуешь? Ты мне их назови! О лань! Тебе свои наскучили газели?Иль ты в плену у льва? О милая! Ужели? Луна, зачем же ты ушла от звезд своих?Не солнце ты, — луна. Ты быть должна меж них! Моя душа — твой сад, о кипарис мой!Жаждой Я по тебе томлюсь, грущу о ветке каждой. Кому твой светит лик, о милая Луна?Я горем и бедой рассудка лишена!» Так до зари она стенала, и взрасталиЕе тоска и боль и возгласы печали. Когда ж из кладезя, где замкнут был Бижен,Светило дня взошло, свой расторгая плен, — Войска к Михин-Бану явились и стоялиИ приказания безмолвно ожидали. Когда бы повелеть решила им Бану —На молниях-конях обшарили б страну. Но молвила Бану, что покидать не надо —Подобно ей самой — отрад родного града. Предвидела, она сию беду во сне:Умчался сокол прочь, блестя в дневном огне. Но только сожалеть она об этом стала,-Уселся сокол вновь ей на руку устало. Бану сказала им: «Хоть птицами нам стать,Хоть знать все тайное нам было бы, под стать, Но ведь не отыскать нам даже водопоя,Где побыл мой Шебдиз, копытом землю роя, За птицей быстрою не следует лететь.Поймать не сможем дичь, увидевшую сеть. Не плачь, что голубь твой твои покинул рукиОн — твой, он прилетит, не вытерпит разлуки. Я молнии узрю, терпение храня,Из-под копыт ее строптивого коня. Сокровище мое отыщется, и сноваЯ буду счастлива. Я к радости готова; В сокровищницу вновь сокровище верну,Даров на радости немало разверну. И вот войска Бану, услышав эти речи,Ей повинуются. А где Ширин? Далече. Да, той порой Ширин кипучий нес Шебдиз,А в мире для Ширин был «только лишь Парвиз. С планетой схожая, неслась она; привалаНе делала нигде, неслась, не уставала. Как будто бы гулям, свой повязавши плащ,Селеньями неслась, и ветер был свистящ. Грозили ей враги, неслась она в тревогеПо взгорьям, по степям, дорогой, без дороги. Гороподобный конь был, словно ветер, скор.Был ветер позади, как ряд мелькнувших гор. Ведь, верно, знаешь ты старинное преданье,Как встарь ворожея свершала волхнованье. Не здесь ли зеркало она и гребешокНа землю бросила, и небо долгий срок Их не могло найти: одно воздвигло горы,Другой лесами стал, а ведьма, что просторы Су мела преградить, вошла в стволы деревИ в камни этих гор, — в свой колдовской посев. Но путь все ж поддался наездницы усилью,И взгорий и лесов она покрылась пылью. Ее усталый лик стал призрачен и бел,А нежный нрав ее в скитаньях погрубел. Четырнадцатый день, сияя светлым ликом,Луна свершала путь в горении великом. Она спешит вперед — ей остановки нет, —Расспрашивая всех, сама ища примет. И побеждал скакун ветров прыгучих племя,Сказав земле: «Забудь, что есть на свете время». Лазурью скрытые, чуть виделись Плеяды.Шиповник с лотосом сплетаться были рады. Вот всю ее стеной обводит синева,Луны над синевой сияет голова. Сеть, свитую из кос, влачит она в затоне,Не рыба, а луна попалась ей в ладони. О мускус черных кос над бледной камфарой!Мир гаснул пред ее победной камфарой. Иль час грядущего ее душе был ведом?Иль знала, кто за ней сюда прибудет следом? Из вод ключа Ширин, что сладостней всего,Готовила джуляб для гостя своего. Купанье Ширин в источнике Рассвет. Уже вдали мерцает бледный свет,А изнуренной мгле уже надежды нет. Нарциссов тысячи с крутящихся просторовСкатились. Всплыл рубин меж облачных уборов. Полна и горечи и страстного огня.Ширин торопит бег прекрасного коня. И распростерся луг, мерцающий росою,И чистый ключ сверкнул эдемскою красою. Стыдясь блестящих вод источника, поник;Померк живой воды прославленный родник. Скиталица Ширин! Ее разбито тело.Пыль с головы до ног прекрасную одела. Вокруг источника — услады этих мест —Все кружится она; безлюдие окрест. И спешилась Ширин, и скакуна — на привязь,И взор ее блеснул, безлюдьем осчастливясь. Источник радости к источнику идет,Блестя; он взор небес своим блистаньем жжет. Вот сахарный Сухейль освобожден от шерсти,И вскрикнул Тиштрия, увидев прелесть персти. Лазурная вилась вкруг чресел ткань. КумирВошел в ручей, и вот — огнем охвачен мир. Хосров видит Ширин в источнике Рассказчик на фарси о канувшем читавший,Рассказывал; узнал рассказчику внимавший: Когда Хосров послал Шапура в дальний край,Сказав: «Ты о мечтах Прекрасной разузнай», И день и ночь он был в покорном ожиданье,Что будет сладкое назначено свиданье. С зарей и в сумерках — как солнце и луна —Он службу нес отцу; душа была ясна. И юный был Хосров, согласно древним сказам,Отцовского венца излюбленным алмазом. Но хоть сиял отцу сей сладостный алмаз,Вмиг изменилось все: дурной вмешался глаз. Тот враг, что кознями весь край бы заарканил,Дирхемы с именем Парвиза отчеканил. Он их пустил гулять во многих областях.Тревогой был объят персидский старый шах. Он мыслит: сын игру затеял не без толка.Захватит юный лев престол седого волка. И царь задумался: какой же сделать ход?Вот первый: юношу в ловушку он запрет. О мерах думал он, он думал неглубоко:Не ведал он игры играющего рока. Не ведал, что всегда Хосров отыщет путь,Что месяц молодой в оковы не замкнуть, Что каждый, истину избрав своим кумиром,Мир победит, ни в чем не побежденный миром, О шахских замыслах узнал Бузург-Умид.Он юношу сыскал, спасая от обид. «Взгляни, твоя звезда плывет по небу книзу,Царь в гневе на тебя, — промолвил он Парвизу. Пока не схвачен ты, покинь родимый край,От кары удались и голову спасай. Быть может, пламень сей останется без дыма,Взойдет твоя звезда, вернешься в край родимый». Хосров глядит: беда, плетя за нитью нить,Ему готовит сеть, желая полонить. К мускуснокудрым он, в спокойствии великом,Пошел. И вымолвил Хосров месяцеликим: «Из замка скучного я на немного днейУеду: пострелять мне хочется зверей. Желаю, чтобы дни вы весело встречали.Играйте. Никакой не ведайте печали. Когда ж прибудет та, чей дивен черный конь,Осанка — что павлин, улыбка — что огонь, — О луны! Вы ее приветствуйте, в оконцеВзгляните-ка! Она светлей, чем это солнце. Ее примите вы и станьте с ней близки,Чтоб знала радости, не ведала б тоски. Когда ж взгрустнет она в Дворце моем зеленом,Прельщенная иным: лугов зеленым лоном, Вы луг пленительный найдите, и дворецПостройте на лугу владычице сердец». Уже душа ему пророчила о многом,И, говоря, Хосров был вдохновляем богом. Слова он вымолвил, как ветер, и — смотри! —Пошел, как Сулейман, со свитою пери. Он взвил коня, чтоб бил он менее дорогу,Он проторил себе к Армении дорогу. Чтоб только не узреть отеческих седин,Два перехода он, летя, сливал в один. Но обессилели его гулямов кониТам, где Луна свой лик видела в затоне. Гулямам он сказал: «Тут сделаем привал,Чтоб каждый скакуну тут корма задавал». Хосров Парвиз один, без этой свиты верной,Направился к ручью; рысцой он ехал мерной. И луг он пересек, и вот его глазаУвидели: блестит затона бирюза. Орел на привязи — и где восторгу мера? —Не дивный ли фазан у чистых вод Ковсера? Конь тихо ел траву у золотых подков,И тихо, чуть дыша, в тиши сказал Хосров: «Когда б сей образ лун был мой, — о, что бы стало!Когда бы сей скакун был мой, — о, что бы стало!» Не знал он, что Луну вот этот воронойПримчит к нему, что с ней он слит судьбой одной. Влюбленных множество приходит к нашей двери,Но словно слепы мы: глядим, любви не веря. И счастье хочет к нам в ворота завернуть,Но не покличь его — оно забудет путь. Повел царевич взор небрежно по просторам,И вот Луна в ручье его предстала взорам. И он увидел сеть, что рок ему постлал:Чем дольше он взирал, тем больше он пылал. Луну прекрасную его узрели взгляды.И место ей не здесь, а в небе, где Плеяды! Нет, не луна она, а зеркало и ртуть.Луны Нехшебской — стан. Взглянуть! Еще взглянуть! Не роза ль из воды возникла, полукроясь,Лазурной пеленой окутана по пояс. И миндаля цветком, отрадное суля,Была вода. Ширин — орешком миндаля. В воде сверкающей и роза станет краше.Еще нежней Ширин в прозрачной водной чаще На розу — на себя — она фиалки кос,Их расплетая мглу, бросала в брызгах рос. Но кудри вихрились: «Ты тронуть нас посмей-ка!Ведь в каждом волоске есть мускусная змейка!» Как будто их слова над ухом слышал шах.«Ты — раб, мы — господа, пред нами чувствуй страх!» Она была что клад, а змеи, тайны кладаХраня, шептали всем: «Касаться их не надо». Нет в руки их не брал, колдуя, чародей.Сражали колдунов клубки опасных змей. Наверно, выпал ключ из пальцев садовода, —Гранаты двух грудей открыли дверцы входа. То сердце, что узрит их даже вдалеке, —Растрескается все — как бы гранат — в тоске. И Солнце в этот день с дороги повернулоЗатем, что на Луну и на воду взглянуло. Вот струи на чело льет девушки рука, —То жемчуг на луну бросают облака. Как чистый снег вершин, ее сверкает тело.Страсть шаха снежных вод изведать захотела. Парвиз, улицезрев сей блещущий хрусталь,Стал солнцем, стал огнем, пылая несся вдаль. Из глаз его — из туч — шел дождь. Он плакал, млея:Ведь поднялась луна из знака Водолея. Жасминогрудая не видела егоИз змеекудрого покрова своего. Когда ж прошла луна сквозь мускусные тучи,Глядит Ширин — пред ней сам царь царей могучий. Глядит пред ней Хумой оседланный фазан,И кипарис вознес над тополем свой стан. Она, стыдясь его, — уж тут ли до отваги! —Дрожит, как лунный луч дрожит в струистой влаге. Не знала Сладкая, как стыд свой превозмочь,И кудри на луну набросила, как ночь; Скрыв амброю луну — светило синей ночи.Мглой солнце спрятала, дня затемнила очи. Свой обнаженный стан покрыла черным вмиг.Рисунок чернью вмиг на серебре возник. И сердце юноши, кипением объято,Бурлило; так бурлит расплавленное злато. Но, видя, что от льва взалкавшего оленьПришел в смятение, глазами ищет сень, — Не пожелал Хосров приманчивой добычи:Не поражает лев уже сраженной дичи. В пристойности своей найдя источник сил,Он пламень пламенных желаний погасил. Скрыть терпеливо страсть ему хватает мочи,И от стыдливой честь его отводит очи. Но бросил сердце он у берега ручья.Чья ж новая краса взор утолит? Ничья. Взгляни: две розы тут у двух истоков страсти.Здесь двое жаждущих у двух глубин во власти. Хосрову в первый день путь преградил поток,Луну во глубь любви ручей любви повлек. Скитальцы у ручьев свои снимают клади,Размочат жесткий хлеб и нежатся в прохладе. Они же у ключей большую взяли кладь,И ключ все мягкое стал в жесткость обращать. Но есть ли ключ, скажи, где путник хоть однаждыНе увязал в песке, горя от страстной жажды? О солнце бытия! Ключ животворных вод!И ты, рождая страсть, обходишь небосвод. Когда он от пери отвел глаза, взирая,Где паланкин для той, что прибыла из рая, — Пери, схвативши плащ, из синих водных ризВспорхнув, бежит к коню, — и мчит ее Шебдиз. Себе твердит она: «Коль юноша, которыйКружился вкруг меня, в меня вперяя взоры, Не должен вовсе стать возлюбленным моим, —Как сердце взял, как завладел он им? Сказали мне: Хосров весь облечен в рубины,На всаднике ж рубин не виден ни единый». Не знала, что порой одет не пышно шах:Ему грабители в пути внушают страх. Но сердце молвило, путь преградив с угрозой:«Стой! Этот сахар ты смешай с душистой розой. Рисунок зрела ты, а здесь — его душа.Здесь — явь, там — весть была. Вернись к нему, спеша». Вновь шепчет ум: «Бежать! Мой дух не будет слабым.Не должно смертному молиться двум михрабам. Вино в единый круг нельзя нам дважды пить.Служа двум господам, нельзя достойным быть. А если самого я встретила Хосрова, —Здесь быть мне с ним нельзя. С ним встретимся мы снова. Пусть под покровами меня увидит шах:Кто тканью не покрыт, того покроет прах. Ведь все еще пока укрыто за завесой,И мне одна пока защита — за завесой». И взвихрила орла, и вот уж — далека,И гром копыт смутил и Рыбу и Быка. И ветр, гонясь за ней, узнал бы пораженье.Она была быстрей, чем времени движенье. Победа в быстроте. Прекрасная периОт дива унеслась. Смотри! Скорей смотри! Мгновенье, — и Хосров взглянул назад, — и что же!Не встретил никого. Нет, мой рассказ не ложен! И начал он, дивясь, коня гонять окрест,Но сердце взявшая ушла из этих мест. Вот у источника он спешился; пытливый,Склонясь искал следов жемчужины красивой. Дивился дух его: как быстрая стрела,Куда направиться красавица могла? То зорко он взирал на древние деревья…Хосров! Иль птицами взята она в кочевья? То очи омывал он водами ручья,-В ручье ль его Луна? О, где она, о чья? Он пальцев мостики обвил своей слезою,Он мост двух рук своих ломал над головою. Поток прелестного! Ширин! Ее однуОн видел. Он упал, как рыба, в глубину. Он горестно стенал. Поняв его стенанье,Заплакал небосвод, пославший испытанье. Шебдиза он искал и светлую Луну.«Где ворон с соколом?» — будил он тишину. Носился он кругом, как на охоте сокол.Где ворон? Вместе с ним ушел в полете сокол. Злой ворон быстротой какое создал зло!Весь мир так черен стал, как ворона крыло. День — ворон сумрачный, не сокол он красивый.Он что колючий лес, — не мускусные ивы. Царевич ивой стал. Душа его мрачна.И слезы падают, как ивы семена. Где Солнце? Скорбен вид согнувшегося стана.Стан — ива. Вот и стал он клюшкой для човгана. Из сердца пылкого пошел палящий стон:«Да буду, как щепа, я пламенем спален! Лишь миг я зрел весну! Горька моя утрата!Не освежил я уст прохладою Евфрата! Жемчужину найдя, не смог ее схватить!Что ж! Камень я схвачу, чтоб камнем сердце бить! Я розу повстречал, да не сорвал с зарею, —И ветер взял ее, и мгла сказала: «Скрою». Я снежный зрел нарцисс над гладью синих вод, —И воды замерли, и стали словно лед. Бывает золото в воде под льдистой мутью.Что ж сделалась она вмиг ускользнувшей ртутью! Хума счастливую мне даровала тень,И трон мой вознесла в заоблачную сень. Но, как луна, я тень покрыл своей полою,И света я лишен, и стал я только мглою. Мой нат уже в крови. Уж близок я к беде!Меч палача, он где еще свирепей? Где? Возникла из ключа сверкающая роза.Все видел я во сне. Мне этот сон угроза. Теперь, когда в ключе уж этой розы нет,Не броситься ль в огонь? К чему мне божий свет! Кто мне велел, красу и взором ты не трогай.Блаженство повстречав, ступай другой дорогой? Какой злокозненный меня попутал див?Я сам покинул рай, разлуку породив. Терпеньем обладать — полезен сей обычаи.Лишь мне он вреден стал: расстался я с добычей. Я молнией души зажечь костер смогу.На нем напрасное терпенье я сожгу. Когда б вкусил я вод источника, такоеИз сердца своего не делал бы жаркое. Из моря скорбных глаз я слезный жемчуг лью.Готов наполнить им я всю полу свою. Излечится ли тот, кто болен злым недугом,Пока не пустит кровь? О рок, ты стань мне другими Рыдал он у ручья меж зарослями роз,Ладонями со щек стирая капли слез. И падал наземь он, рассудку не внимая,Как розы цепкие, источник обнимая. Где стройный кипарис? Исчез! Его уж нет!Стан юноши поник, и роз не розов цвет. О стройный кипарис! Вот он лежит во прахе.Трепещет, как от бурь трава трепещет в страхе. Он шепчет: «Коль она — лишь смертный человек,То бродит по земле, меж пажитей и рек. Когда ж она — пери, то к ней трудна дорога, —Ведь у ключей лесных видений бродит много, Остерегись, Хосров, уста свои запри.Не разглашай, что ты влюбляешься в пери. Что обрету я здесь? Мечтать ли мне о чуде?Пери бегут людей, всегда им чужды люди. Ведь сокол с уткою — не пара, и вовекС пери свою судьбу не свяжет человек. Да! Сделаться сперва я должен Сулейманом, —Потом смирять пери, за их гоняться станом!» Он горестно роптал: «Забудь ее, забудь!»Он жалобы вздымал, терзающие грудь. Он сердце бедное от девы светлолицейОтвел. К армянской он отправился столице. Приезд Ширин в замок Хосрова в Медаине Судьба, нам каждый шаг назначивши, поройНамерена своей потешиться игрой. Пускай для бедняка придет достатка время, —Обязан он сперва труда изведать бремя. «Когда им на пути от терний нет угроз,Они, — решает рок, — не ценят нежность роз». Верь: за чредою дней, что шли с клеймом разлуки,Отрадней взор любви и дружеские руки. Ширин от ручейка была уж далека, —Но за царевичем неслась ее тоска. И вот она, узнав, где пышный сад Парвиза,Пылая, в Медаин направила Шебдиза. За суженым спеша, обычай дев презрев,Уж не была Ширин в кругу обычных дев. И спешиться Ширин с кольцом Хосрова радаУ медаинского отысканного сада. Прислужницы, смотря на дивные черты,От зависти свои перекусали рты. Но знали чин двора — и под царевым кровомРазличья не было меж гостьей и Хосровом. Ей молвили они: «Знать, севши на коня,Для поклонения Хосров искал огня. И вот достал огонь, блистающий, как зори,И зависти огонь зажег он в нашем взоре». И хочет знать рабынь шумливая гурьба,Как привела сюда красавицу судьба. «Как имя? Где взросла? Что в думах на примете?Откуда, пташка, ты? Из чьей вспорхнула сети?» Ширин уклончива. Не опустив ресниц,Она им бросила крупицы небылиц. Она, мол, о себе сказать могла бы много,Да скоро и Хосров уж будет у порога. «Пред сном он вас в кружок сберет, и при огнеОн сам потешит вас рассказом обо мне. А этого коня беречь и холить надо:Ведь ценный этот конь, ценней любого клада». Так молвила Ширин веселая, — и вотОкружена она уж тысячью забот. Сосуд с водой из роз ей дан для омовенья.В конюшнях царских конь привязан во мгновенье. Ей принесли наряд. Он был ей по плечу.Узором жемчуга украсили парчу. В саду ее надежд раскрылась роза встречи.Отрадно спит Ширин, тяжелый путь — далече. Сахароустую хранившие чертогРабынею сочли, — кто б вразумить их мог? Сахароустая не чванилась. Отныне,Играя с ними в нард, была она рабыней. Постройка замка для Ширин И сада нежного хранила колыбельШирин, чьих сладких уст касался нежный хмель. И месяц миновал в спокойствии, и сноваПокой пропал: твердят, что нет вблизи Хосрова. Что он охотился, а будто бы потомВ Армению бежал, отцовский бросив дом. Чем горе исцелить? Упало сердце, плача.Воистину бежит за нею неудача! Не долго охранял красавицу дворец, —Уж сердце страстное измучилось вконец. Все стало ясно ей: тот юноша, который,Попридержав коня, во взор ей бросил взоры, Был сам Хосров; свой путь забыв, ее однуОн видел, он взирал, как солнце на луну. Она бранит себя, хоть мало в этом проку,Но вот — отвергла скорбь, но вот — покорна року. Но вот — терпением как будто бы полна,Но вот — воскликнула: «Я тягостно больна! Мне замок надлежит на высоте просторнойПостроить, чтоб синел мне кругозор нагорный! Горянка я. Меж роз я рождена. Тут знойИх всех желтит. На мне — нет алой ни одной!» Подруге молвила подруг лукавых стая:«Напрасно, как свеча, ты изнываешь, тая. Велел властитель наш создать тебе приютВ горах, где ветерки прохладу подают. Когда прикажешь ты — приказов исполнительПостроит на горе отрадную обитель». Ширин сказала: «Да! Постройте мне скорейДворец, как приказал вам это царь царей». Рабыни — ревности их всех пронзало жало —Там, где ничья душа словам их не мешала, Строителю жужжат: «Из Вавилонских горКолдунья прибыла, ее всесилен взор. Велит она земле: «Взлетай, земля!» — поспешноПоднимутся пески, день станет мглой кромешной. Прикажет небесам застыть — и вмиг тогдаЗастынут небеса до Страшного суда. Она велела там построить ей жилище,Где обращает зной и камни в пепелище, Чтоб не было окрест из смертных никого:В безлюдии творит колдунья колдовство. Для вещей ты сверши свой путь необычайный.Найди тлетворный лог и огненный и тайный. Там замок сотвори не покладая рук,А плату с нас бери, какую знаешь, друг». Потом несут шелка, парчу несут и злато:Ослиный полный груз — строителя оплата. Строитель принял клад. Обрадованный, в путьОн тронулся, в пути не смея отдохнуть. Ища безлюдных мест, он в горы шел, и горыНа горы вставшие, его встречали взоры. Есть раскаленный край, на мир глядит он зло.Дитя в неделю б там состариться могло. В фарсангах десяти он от Кирманшахана.Да что Кирманшахан! Он марево тумана. Строитель приступил к работе: «Не найдуЯ края пламенней, — сказал он, — ив аду. И тот, кого б сюда загнать сумели бури,Поймет: чертог в аду построен не для гурий». На вечер мускусом ночная пала мгла.Не жарко, — и Ширин свой путь начать смогла. Отроковицы с ней. Но было их немного —Не знавших, что любви злокозненна дорога. И в замкнутой тюрьме, в которой жар пылал,Ширин жила в плену, как сжатый камнем лал. И, позабыв миры, полна своим недугом,Своих томлений жар она считала другом. Приезд Хосрова в Армению к Михин-Бану Покинувши ручей, Хосров печален. ОнСтруит из глаз ручьи: его покинул сон. Пленительный ручей! Виденьем стал он дальним.И делался Парвиз все более печальным. Но все ж превозмогал себя он до поры:«Ведь не всплыла еще заря из-за горы. Ведь если поспешу я в сторону востока, —Мне солнца встретится сверкающее око». И роза — наш Хосров — достиг нагорных мест, —И к стражам аромат разносится окрест. Вельможи у границ спешат к нему с дарами:С парчой и золотом. Он тешится пирами. И не один глядит в глаза ему кумир, —Из тех, что сердце жгут и услаждают пир. Ему с кумирами понравилось общенье.Тут на немного дней возникло промедленье. Затем — в Мугани он; затем, свой стройный станЯвляя путникам, он прибыл в Бахарзан. Гласят Михин-Бану: «Царевич недалече!»И вот уж к царственной она готова встрече. Навстречу путнику в тугом строю войска,Блестя доспехами, спешат издалека. В казну царевичу, по чину древних правил,Подарки казначей от госпожи направил. Жемчужин и рабов и шелка — без конца!Изнемогла рука у каждого писца. К великой госпоже вошел Парвиз в чертоги.Обласкан ею был пришедший к ней с дороги. Вот кресла для него, а рядом — царский трон.Вокруг стоит народ. Садится только он. Спросил он: «Как живешь в своем краю цветущем?Пусть радости твои умножатся в грядущем! Немало мой приезд принес тебе хлопот.Пускай нежданный гость беды не принесет». Михин-Бану, познав, что речь его — услада,Решила: услужать ему достойно надо. Ее румяных уст душистый ветерокХвалу тому вознес, пред кем упал у ног. Кто озарил звездой весь мир ее удела,Любой чертог дворца своим чертогом сделал. Неделю целую под свой шатровый кровПодарки приносил все новые Хосров. Через неделю, в день, что жаркое светилоСчитало лучшим днем из всех, что засветило, Шах восседал, горя в одежде дорогой.Он был властителем, счастливый рок — слугой. Вокруг него цветов сплетаются побеги,С кудрями схожие, зовя к блаженной неге. На царственном ковре стоят рабы; ковер.Как стройноствольный сад, Хосрову нежит взор. Застольного в речах не забывают чина, —И все вознесены до званья господина. Веселье возросло, — ив чем тут был отказ?Налить себе вина проси хоть сотню раз. Михин-Бану встает. Поцеловавши землю,Она сказала: «Шах!» Он отвечает: «Внемлю». «Мою столицу, гость, собой укрась; БердаТак весела зимой! Ты соберись туда. Теплей, чем там зимой, не встретишь ты погоды.Там травы сочные, там изобильны воды». Согласье дал Хосров. Сказал он: «Поезжай.Я следом за тобой направлюсь в дивный край». Привал свой бросил он, слова запомнив эти, —И, званный, в «Белый сад» помчался на рассвете. Прекрасная страна! Сюда был привезенВенец сверкающий и государев трон. Зеленые холмы украсились шатрами,И все нашли приют меж синими горами. В палате царственной Хосрова ни однуУслугу не забыть велит Михин-Бану. У шаха день и ночь веселый блеск во взоре:Пьет горькое вино он — Сладостной на горе. Пиршество Хосрова Хоть есть Новруза ночь, есть ночь еще милей:Она, сражая грусть, всех праздников светлей. В шатре Хосрова шум. Под сводом величавымЗдесь собрались друзья с веселым, легким нравом. И мудрецов они припоминают речь,И от шутливых слов их также не отвлечь. Вкруг шахского шатра, что в средоточье стана,Разостланы кошмы из дальнего Алана. Для вражеских голов угрозу затая,Ко входу два меча простерли лезвия. В шатре курения, все разгоняя злое,Вздымают балдахин из амбры и алоэ. Напитки зыблются, пленительно пьяня,Жаровня царская полным-полна огня. Армянский уголь здесь, он поднимает пламя,Подобен негру он, вздымающему знамя. Чтоб черный цвет затмить — где созданы цвета?Лишь только от огня зардеет чернота). Иль выучен огонь чредой времен упорных,Что похищают цвет волос, как уголь, черных. Сад пламени, а в нем садовник — уголь; онВ саду фиалки жнет, тюльпанами стеснен. Так люб зиме огонь, как лету вздох рейханаРейханом зимним став, огонь взрастает рьяно Тут кубки пышные подобны петухам;Что вовремя зарю провозглашают нам. Их огненным нутрам завидуя и сладким,То утки на огне, то следом — куропатки. Вот снеди жареной воздвигнута гряда.Вот перепелками наполнены блюда. Вот к яблокам уста прижали апельсины,А к чашам золотым — рубиновые вина. Нарциссы ясных глаз! Фиалки! Словно сад,Всю эту ширь шатра воспринимает взгляд. К гранатам нежно льнут те ветерки, в которыхЕсть изворотливость, как в пляшущих танцорах. Все пьют и полнят мир душой своей живой,Все утро проведя за чашей круговой. Звук чангов, проносясь во вздохах легкозвонных,Завесы все сорвал: всех выдал он влюбленных. О пехлевейский лад! О чанга грустный звон!И в камне бы огонь зажег столь нежный стон. Вздохнула кеманча, подобно Моисею,И вымолвил певец: «Я с ней поспорить смею» И песню он запел и струнам дал ответ:Веселью мой привет и радости — привет! О, как бы сладкий сад, сад жизни, был прекрасен,Когда б осенний хлад был саду не опасен! О, как бы весел был чертог, чертог времен,Когда б на все века он мог быть сохранен! Но ты не доверяй холодному чертогу:Чуть место обогрел — тебя зовут в дорогу. О праха монастырь! О мир — непрочный храм!Так выпей же вина — предай его ветрам! Дрошедший смутен день, грядущий день — неведом.За днем умчавшимся другой умчится следом. Хоть день сегодняшний как будто бы нам дан, —Но вечер близится, и этот день — обман. Так смейтесь же, уста! Так отлетай, кручина!Пусть в мир и нам в сердца вливают радость вина! На эту ночь одну промолви сну: «Долой!»Ведь бесконечно спать придется под землей, Возвращение Шапура Хосров уже хмелен. Не медлит кравчий. ЗвукиПорхают: чанг поет о встречах, о разлуке. Рабыня нежная вошла, потупя взгляд,И вот услышал он (пропавший найден клад!): «Шапур приема ждет. Впустить его иль надоСказать, что поздний час для встречи с ним — преграда?» Хосров обрадован. Вскочил, затем на тронСебя принудил сесть, к рассудку возвращен. Он входа распахнуть велит сейчас же полог.Дух закипел: ведь был срок ожиданья долог. И жил с душою он, раздвоенной мечом,И скорбной тьмой одет и радостным лучом. Мы ждем — и сердце в нас разбито на две части.Взор не сводить с дорог — великое несчастье. Невзгода каждая терзает нашу грудь.Невзгоды худшей нет — безлюдным видеть путь. Коль в горести, о друг, ты смотришь на дорогу, —Со счастьем дни твои идти не могут в ногу. И вот Шапур вошел — Парвиз его позвал —И поцелуями он прах разрисовал. И, стан расправивши, стоял он недвижимоС покорностью, что нам в рабах вседневно зрима. И, на художника склонив приветный взор,Хосров сказал: «Друзья, покиньте мой шатер». Шапура он спросил про горы и про реки,Про все, на что Шапур в скитаньях поднял веки. С молитвы начал речь разумный человек:«Пусть шаха без конца счастливый длится век! Войскам его всегда лететь победной тучей.С его чела не пасть венцу благополучии. Его желаниям — удаче быть вождем,Пусть дни его твердят: «Мы лишь удачи ждем». Все бывшее с рабом в пути его упорномЯвляется ковром — большим, хитроузорным. Но если говорить получен мной приказ, —Приказ я выполнил; послушай мой рассказ», С начала до конца рассказывал он мерноО непомерном всем, о всем, что беспримерно, О том, что скрылся он, как птица, от очей,Что появился он, как между скал ручей, Что он у всех ручьев был в предрассветной рани,Что смастерил луну, уподобясь Муканне, Что к лику одному — другой припал с алчбой,Что бурю поднял он умелой ворожбой, Что сердцу Сладостной, как враг, нанес он рануИ к шахскому ее направил Туркестану. Когда его рассказ цветка весны достиг,Невольный вырвался у властелина крик. «Мне повтори, Шапур, — вскричал он в ярой страсти, —Как сделалась Луна твоей покорна власти?» И геометр сказал: «Я был хитер, и рокСчастливый твой пошел моим уловкам впрок. Был в лавке лучника твой мастер стрел умелый,И выбрал нужный лук, давно имея стрелы. Едва сыскав Ширин, не напрягая сил,Серебряный кумир уже я уносил. Уста Ширин ни к чьим устам не приникали.Лишь в зеркале — в хмелю — свои уста ласкали. И рук не обвила вкруг человека. НочьСвоих кудрей не вить лишь было ей невмочь. Так тонок стан ее, как самый тонкий волос,Как имя Сладостной, сладки уста и голос. Хоть весь смутила мир прекрасная Луна,Пред образом твоим смутилась и она. Ей сердце нежное направивши в дорогу,Я на Шебдиза речь направил понемногу. Летящую Луну конь поднял вороной.Так все исполнено задуманное мной. Здесь, утомившийся, остался я на время, Хоть должен был держать я путницу за стремя. Теперь, все трудности пути преодолев,Она в твоем саду, среди приветных дев». Художника обняв, подарками осыпалЕго Хосров, — и день Шапуру светлый выпал. На рукаве своем «Сих не забыть заслуг» —Парвизом вышито. Был им возвышен друг. Луна в источнике, миг их нежданной встречи,Поток ее кудрей — все подтверждало речи. Смог также государь немало слов найти,Чтоб рассказать о том, что видел он в пути. Да, пташка милая — им вся ясна картина —Перепорхнула вмиг в пределы Медаина. Решили все. «Я вновь, — сказал Шапур, — лечу,Подобно бабочке, к прекрасному лучу. Вновь изумруд верну я руднику. ДурманаЖди сладкого опять от нежного рейхана». Шапур второй раз едет за Ширин Прекрасен край, где смех свою находит сень,Прекрасен день, когда он молодости день. На свете ничего нет благодатней жизни.Что юности милей? Вино веселья, брызни! Вселенной властелин, венец державных прав,Был юн и радостен, имел веселый нрав. Глотка вина испить не мог бы он без песни,За песней чаша дней казалась полновесней. Не плату он давал своим певцам за труд —То жемчуг им дарил, то лал, то изумруд. И вот он пировал, вино его кипело,Вошла Михин-Бану, с Хосровом рядом села. Ей оказал Хосров особенный почет.Приятно речь его любезная течет. Снедь подана; Хосров — им прервана беседа, —«Барсема вача» ждет от чинного мобеда. За каждой трапезой, что совершал Хосров,Обычай сей блюсти он с радостью готов, «Барсема вача» в том обычное значенье,Что приступить к еде дается разрешенье. Мобед решает все. Он молвит; снедь однаГодна к приятию, другая не годна. Вот госпоже Хосров сказал: «Вина отведай»,И потчевал ее за тихою беседой. И с той, которой все для радости дано,Из чаши царственной царевич пил вино. Когда ж он захмелел, испив из горькой чаши,Он речь повёл о той, что всех на свете краше. И, молвя о Ширин, он слов не оборвал,Ликующий в душе, он — соболезновал. «Твоя племянница взросла такой пригожей,Такою стройною и с дивной розой схожей, Но необузданный ее похитил конь!И скрыт ее очей пленительный огонь? Сегодня был гонец; с ним все решая вместе,Мы поняли, что к нам о ней доходят вести. Коль я останусь тут недели две, — ЛунаОтыщется. Поверь, — узнаем, где Она. За розою гонца отправлю я, продлитсяНедолгий срок, сюда влетит она, как птица». Услышала Бану, что молвил ей Хосров,И от волнения найти не может слов. Как прах, на землю пав, склоняется в поклоне,И вся ее душа в ее протяжном стоне. «О, где жемчужина? Коль зрю ее во сне,То не в объятьях зрю, а в моря глубине. Тем, кто, добыв ее, в мою укроет душу,Всю душу я отдам. Я клятвы не нарушу». Перед престолом вновь она подъемлет стон:«О месяц и Зухре! Сей лобызайте трон! От Рыбы до Луны, везде сбирая дани,Ты на обширный мир свои протянешь длани! Ведь говорила я, она придет. Не слабМой дух пророческий, а светлый рок — твой раб Он помощь нам подаст, — и мы найдем дорогу,Добычу приведем к дворцовому порогу. Но если хочет шах послать за ней гонца,То надо привести сюда скорей гонца. Ему Гульгуна дам, Гульгун мой быстроногийРодной Шебдиза брат; с ним все легки дороги. Шебдиза бурный бег и яростен и прям.Так мчится и Гульгун, когда он не упрям. Когда Шебдиз у той, с черногазельим взглядом,Сумеет лишь Гульгун с Шебдизом мчаться рядом. Когда Шебдиз не с той, что всех светлее лун,Достоин ей служить лишь огненный Гульгун». «Гульгун поможет нам. Пусть скакуна такогоК Шапуру отведут!» — решение Хосрова. Сел на седло Шаиур, Хосрову дорогой.Под ним гарцует, конь на поводу — другой. Он в Медаин к Ширин свой бег направил скорый,Но с месяц все ж искал тот месяц ясновзорый. Стал сад Хосрова пуст, усладу не храня,К нагорному дворцу Шапур погнал коня. Стучит. Открыли дверь. Не говоря ни слова,Страж пропустил его, узрев печать Хосрова. И радостно идет в покой безвестный он,В чертог, построенный для светоча времен. Но лишь взглянул вокруг — где радости избыток?Он хмурится: дворец? Иль место лютых пыток? Как! Драгоценный перл с каменьями в ладу?В раю рожденная запрятана в аду? Стал лик его — рубин. Земли коснулся лакомОн пред жемчужиной в смущении великом. Хвалы ее красе он все же смог найти.Затем спросил ее о трудностях пути. Сказал, что будет он, как прежде, ей пригоден,Что от ее колод колодник не свободен. Что и невзгоды все и трудности прошли,Что уж отрадный свет вздымается вдали. «Пусть беспокойство ты перенесла такое,Невзгоды кончены, ты дождалась покоя. Но грустен этот край, он горестен, уныл,Кто разум твой смутил и в сумрак заманил? Как может светлая быть с этой мглою рядом?Как может гурия довольствоваться адом? Да, повод к этому, пожалуй, есть один:Ведь ты — рубин; в камнях всегда лежит рубин». В его речах узрев всю живопись Китая,К своим желаньям ключ внезапно обретая, Ширин прикрыла лик стыдливою рукойИ, восхвалив гонца, дала ответ такой: «Когда б решилась я в напрасном упованьеВсе беды передать в своем повествованье, Все то, что на своем я видела пути,Я не смогла бы слов для этого найти. Был мне указан край: когда ж достигла сада,Нашла проклятых в нем; взяла меня досада, — Ведь без присмотра рой прислужниц посягнулНа чин дворца; в саду раскинулся разгул. И руки, как Зухре, открыв, они в заменуСтыдливости свою всем объявили цену! Невесте должно быть невинней голубиц.Я удаления искала от блудниц. Я от неистовых, едва их постигая,Уединенного потребовала края. Они же в ревности — ведь этот пламень яр —Забросили меня в край беспричинных кар. О город горести! О, нет мрачнее мира!От горечи черны здесь камни, словно мирра. Смолчала я, найдя удел мой полным зла.Я с ними ладила. Что сделать я могла?» Шапур сказал: «Вставай! К пути готовься снова.Все указания имею от Хосррва». И на спину коня вознес он розу роз,В сад шахских помыслов Сладчайшую повез. И, на Гульгуна сев и кинувши ограды,Ширин была быстрей, чем быстрые Плеяды. Благой Хумою стал блистательный Гульгун.И мчалась, как пери, сладчайшая из Лун. А вдалеке Хосров, меж горького досуга,Все друга поминал, все ожидал он друга. Да! Ожидание — тягчайшая беда.Но кончится оно — все радостно тогда. О ты, что вдаль взирал, не опуская вежды!Надеющийся! Глянь — исполнены надежды. Хосров узнает о смерти отца Чуть опьяненный, шах вздремнул; мечтает он:Его благой удел свой позабудет сон. И вот спешит гонец, и вот он в шахском стане,И развернул Слону рассказ об Индостане. Фарфор китайский — взор: он влагой полонен.Как волос негра — стан: весь изогнулся он. О крючья черных строк О черная кручина!Бесчинна смерть, — и пуст и Зенга трон и Чина. Где шах? Лишь ты взирай на все его края.Ему лишь посох дан, уж нет ему копья! Владыка мира, верь, уж не увидит мира,А ты — владычествуй, тебе дана порфира. И приближенные, а было их не счесть,Друг другу не сказавшему послали весть. «Остерегайся. В путь сбирайся во мгновенье.Мир выскользнет из рук, опасно промедленье. Хоть в глине голова, — ты там ее не мой.Хоть слово начал ты, умолкни, как немой». Когда Хосров узрел, что дней круговоротомОн трону обречен и горестным заботам, — Постиг он: с индиго хранит поспешный рокБакан, и уксус дней от меда недалек, И воздух, что родят земли неверной долы, —То шершня кружит он, то в нем летают пчелы. Опала, почести, любовь, и злость, и ядС напитком сладостным — все это дни таят. Земля! Какой ручей ты не засыплешь прахом?Твой камень много чаш одним ломает взмахом Кто скован бытием — идет путями бед.Покой — в небытии. Пути другого нет. Брось на ветер скорей свой груз напрасный — душу!Замкни темницу зла, моря забудь и сушу. Весь мир — индусский вор: чтоб он не отнял кладь,Чтоб не скрутил тебя, — с грабителем не ладь. Знай, в этой лавочке ты не отыщешь ниткиБез колющей иглы, лишь иглы в ней в избытке. Вот тыквенный кувшин, вода в нем что кристалл,Что ж от водянки ты, как тыква, желтым стал? Деревьям лишь тогда в весенней быть одежде,Когда все почки их разломятся, — не прежде. Пока не сломит рок согнувшийся хребет,Он снадобья не даст для исцеленья, нет! Наденешь саван ты, зачем же — молви толком —Как шелковичный червь, ты весь облекся щелком? Зачем роскошество — носил бы полотно.Тебя в предбаннике разденут все равно. В простой одежде будь, она пойдет с тобойПока ты бродишь здесь дорогою любою. Ты отряхни подол от множества потреб,Доволен будь, когда один имеешь хлеб. Творить неправду, мир, намерен ты доколе?Тебе — веселым быть, мне- корчиться от боли? Я в горе — почему ж твой слышится мне смех?Я свержен — и тебе я не хочу утех. Ты продаешь ячмень, а нам кричишь: пшеница!Ячмень в твоем пшене сгнивающий таится. Я — лишь зерно пшена, и желт я, как ячмень.Пшеницы мне не дав, молоть меня не лень? Довольно предлагать да прибирать пшеницу,А мне — быть жерновом, перетирать пшеницу! Уж лучше в омуте, где ночь, лишь ночь одна,Ловить ячменный хлеб я буду, как луна. О Низами! Из дней уйди ты безотрадных,Весь этот грустный мир оставь для травоядных. Питайся зернами да езди на осле.Ты жди Исы, томясь в земном, житейском зле. Ты — ослик. Вот и кладь! Одну ты знай заботу.Ведь ослики — не снедь. Их ценят за работу. Хосров восходит на трон вместо отца Когда промчалась весть, что царствованья грузВелением творца сложил с себя Ормуз, Шах, в юном счастии не ведавший урона,В столице поднялся на возвышенье трона. Хоть в мыслях лишь к Ширин влекла его стезя,Все ж царство упустить наследнику нельзя. То государства он залечивал недуги,То взоры обращал он в сторону подруги. И за строительство его уж люди чтут,Уж много областей он охранил от смут. В несчастья вверженных залечивалась рана:Шах справедливостью затмил Ануширвана. Но вот закончились насущные дела.Опять к любви, к вину душа его влекла. Мгновенья не был он без чаши, без охоты.Когда ж он о Ширин вновь полон стал заботы, Спросил придворных он, что слышали о ней.Ему ответили: «Уже немало дней, Как из дворца, что там, где сумрачно и хмуро,Она умчалась прочь. С ней видели Шапура». Круговращеньем бед внезапно поражен,Шах небо укорял. Но что мог сделать он? Воспоминания он предавался негам,И черный конь прельщал его горячим бегом. Как ночь, его Шебдиз, ну, а Луны — все нет!Он камнем тешился, но помнил самоцвет. Шапур привозит Ширин к Михин-Бану Ширин в ее края примчал художник снова, —Но встреча не сбылась: там не было Хосрова. С Гульгуна сняв Ширин, в цветник Михин-БануЕе он снова ввел, как светлую весну. И снова гурия меж роз родного краяДарила свет очам, огнем очей играя. И приближенные, и слуги, и родня,Которые давно такого ждали дня, Увидевши Ширин, ей поклонились в ногиИ, прахом ставши, прах лобзали на дороге. И благодарственным моленьям и дарамПредела не было, и был украшен храм. А что с Михин-Бану? Да словно от дурмана,Ей тесно сделалось в пределах шадурвана. Как сердцу старому, что стало юным вновь,Что мнило умереть, а в нем взыграла кровь. Беглянки голову Бану к себе прижала, —И пробудился мир и начал жить сначала. Как ласкова Бану! Какой в ней пламень жил!Ну что бы сотней строк все это изложил?! Введя Ширин в простор дворцового предела,Ей предложила все: «Что хочешь, то и делай!» Покровами стыда ей не затмив чела,Ей омрачить чела печалью не могла. Ведь понимала все: ее побег — сноровкаНеопытной любви, влюбленности уловка. И в шахе виделись ей признаки любви.Ей шепот лун открыл огонь в его крови. Вино бродящее укрыть она старалась,Свет глиною укрыть — хоть солнце разгоралось. Бану твердит Луне: «Покорной надо стать,Домашний, тихий мир, как снадобье, принять». И с ней она нежна и создала — в надеждеВсе прошлое вернуть — все то, что было прежде. И снова куколок прекрасных, как весна.Дано ей семьдесят, — чтоб тешилась она. Круговорот небес, что кукольник, баюкалИ пробуждал к игре сереброгрудых кукол. Ширин, увидев их, — как прежнею порой,Луною рассекла веселый звездный рой. Ширин опять в дому. Как праздник новоселья-Опять открыт базар досуга и веселья. Бегство Хосрова от Бехрама Чубине Победы ключ сверкнул. Он грозен стал: могучРассудок — золотой преодолений ключ. Рассудок победит могучих с их мечами.Венец, прельщая всех, царит над силачами. Лишь разуму дано тьму воинов смести,Мечом ты их сметешь не больше десяти. На трон взошел Парвиз. Все помыслы БехрамаК Парвизову венцу влекли его упрямо. И он схватил венец, когда к нему простерОн руку ловкую. Был ум его остер. И клевету творить Бехраму — не в обузу. Он всем шептал: «Хосров пронзил глаза Ормузу», Хоть знал он, что когда Юсуф умчится вдаль,Якубу — света нет: все затемнит печаль. Он тайно разослал посланья людям разным,Благое исказив рисунком безобразным. «Ребенку ли владеть вселенной суждено?Отцеубийце быть владыкой не данои. Ста братьев кровь прольет он за глоток напитка,Напитка, что в домах имеем до избытки. Арфисту царство даст: над арфами дрожит,Что царство! Песнею он больше дорожит. Горячий — он путей к делам не примечает,Незрелый — он добра от зла не отличает. Клеймо любовных игр горит на нем. И страстьК неведомой Ширин над ним простерла власть. Зол, обезглавливать за малое готовый.Утратив голову, не обретают новой. Оковы бы сковать, чтоб им греметь на нем!Исправить бы его железом и огнем! Пусть покорится нам! Не покорится — верьте,Отцеубийцу нам предать разумней смерти. Ему закройте путь, нежданный меч воздев,И знайте — я иду, могущественный лев». Вот так-то этот лев, взыскующий признанья,Свел шахских подданных с дороги послушанья. И видит шахиншах — счастливый рок смущен.И подданных своих в смятенье видит он. И силу счастья он крепил казной златою,И слепоту врага он множил слепотою. И так тянулись дни. Но враг привел войска, —И тотчас поднялась восстания рука. Опоры не было — был сломлен трон Парвиза, —И с трона пересел он на спину Шебдяза. От вихрей, взвившихся из-за камней венца,Он голову унес: она ценней венца. Уж венценосца нет. Владычества порфираИ мира — брошена возжаждавшему мира. Когда по воле звезд узрел смятенный шахМеча Бехрамова над головою взмах, — В сей шахматной игре, что бедами богата,Без «шаха» для него уж не было квадрата. С уловок сотнею, свой потерявши сан,По бездорожию проникнул он в Арран. Оттуда он в Мугань направился: в МуганиЖила Ширин; в сей храм свои понес он дани. Встреча Хосрова и Ширин на охоте Сказитель говорил: мое познанье пей.Когда Хосров Парвиз, домчавшись до степей, Стрелял и стрелы в дичь без счета попадали, —Вдали взметнулась пыль: неслась Ширин из дали. В кругу своих подруг с дворцового двораШирин охотиться отправилась с утра. И два охотника, одним замкнуты кругом,Коней пустили вскачь, охотясь друг за другом. И стройных два стрелка, дворцов покинув сень,Друг в друга целились, как целятся в мишень. Два друга — им любовь, как хмель, затмила око —Пылая, всех друзей оставили далеко. Хосров — ему венец рука судьбы дала;Ширин — та сто венцов с Хосрова сорвала. Здесь — гиацинты кос над нежной розой гнутся,А там — по розам щек их лепесточки вьются. Здесь — амброю кудрей прикрыты уши там —Арканы мускуса сползают по плечам. Здесь — облачко пушка вокруг Луны играет,Там — подбородка грань Луну оберегает. Глазами так они друг другу жгут глаза,Что на зрачках у них уж светится слеза. Вблизи Ширин — Парвиз; их бег согласный страстен.Гульгуна обогнать Шебдиз уже не властен. Ну как заговорить? Она Ширин — иль нет?Парвиз ли перед ней? Достаточно ль примет? И вот назвали их. И вот, узнав друг друга,Без чувств, упав с коней, они лежат средь луга. Беспамятство прошло, и, головы подняв,Они свой жемчуг слез рассыпали меж трав. И, встав, беседуют, по правилам дворцовымДруг другу поклялись. Но много ль молвишь словом? О благе и о зле сказали все, — и вотПримолкли: «Ждать и ждать!» — лишь это разум жжег. И, чтоб связать с землей ширь голубого крова,Как птицы на древа, на седла сели снова. Тут каждый, кто скакал, поводья натянул,Коней под лунами глухой умолкнул гул. И видят спутницы: Луна и Солнце рядомИ, встретясь в синеве, друг друга манят взглядом. В их души обронен огонь любовных снов.Как бы вдавились в топь копыта скакунов. И подъезжавших всех дивило это диво:Они — равны красой, все в них равно красиво. Шептали муравьи, что в тесный круг сползлись:«Взгляни, сам Соломон и савская Билькис». Все новые войска спешили, подъезжали,Хосрова и Ширин рядами окружали. Когда сомкнулся строй на склонах ближних гор,Стон сдавленной земли был для Быка — укор. И говорит Ширин: «Твой свет на всех высотах!Как тысячи рабов, и я в твоих тенетах. Твой царственный престол земле дарует честь.О благе твой венец в лазурь направил весть. Хотя семь областей, во всем их протяженье,В твоем, о царь земли, находятся владенье, — Недалеко от нас — подарок пышный твой —В узорах высится шатер наш кочевой. Коль снизойдет к нам шах и примет просьбу нашу, —Чтоб услужить ему, я стан свой препояшу. Коль слон пожалует на муравья ковер, —В восторг придет мураш, его заблещет взор». Промолвил государь: «Коль ты принять готова,Войду, возликовав, под сень благого крова». Склонилась ниц Ширин, чтоб юношу почтить,И славословий вновь ему сплетает нить. На сменных скакунах она к Бану послала«Служителя, — и та не медлила нимало: Известье получив, хозяйственных хлопотНе устрашается: Хосрова в гости ждет. И Солнце и Луну осыпали дарами.Навстречу выехав, под синими горами. Юнца в какой дворец направила судьба!Что было схоже с ним? Лишь райская туба. Дворец приподнят был под купол небосвода,Как два майдана, ширь от входа и до входа. Прощения прося за скромный дар, послыРоскошеством даров заполнили столы. И здесь Парвиз такой осыпан был казною,Что повестью о ней не скажешь ни одною. А «дело о Ширин»? Звучит лишь крик: «Ширин!» —В душе царя. Пред ним чей сладкий лик? — Ширин. Наставление Михин-Бану Ширин Когда свое зерно крестьянин бросит чистым, —Родится чистым то, что было в прахе мглистом. Коль чистый человек имеет чистый род,-Бредя в земной грязи, подол он подберет. И чистая Бану была в невольном страхе,Узнав и о Ширин и о влюбленном шахе. Раздумия с них никак ей не избыть.Ну как ей с хворостом огонь соединить? И говорит она: «Ширин, моя ты сладость Не только для меня, ты всем прекрасным радость. Твой черный томный взор — сто царских областейОт Рыбы до Луны длина косы твоей. Две тени у тебя, и тень вторая — счастье.Благополучие, Ширин, твое запястье. Ты освещаешь мир сияньем красоты,А красота твоя — в чертоге чистоты. Ведь ты — сокровище; так будь запечатлена.Ведь благо есть в миру, и есть в нем то, что тленно. Лукаво и хитро умеет мир играть:И красть жемчужины и яхонт растирать. Мне сердце весть дало, и мне, о роза, мнится,Что хочет царь царей с тобой соединиться. Коль сердце отдал он, то счастья ты не кличьИного: дивную ты заманила дичь. Но, увидев его от нетерпенья пьянымНе покоряйся ты, Ширин, его обманам. Он так остер; тебе — слова любви новы.Страшусь: бесплатно он отведает халвы. Он посрамленною тебя оставит; страстный,К другой он бросится, охвачен страстью властной, Я не хочу, Ширин, — мою запомни речь, —Чтоб ты скорей, чем хлеб, к нему попала в печь. Ведь десять тысяч роз есть у него красивых.Об этом говорят слова людей нелживых. Коль мчится сердцем он к великолепью роз,Привяжется ль к одной, обвитый цепью роз? Но коль не сможет он тайком схватить алмаза,Не отвратит лица, чтоб не купить алмаза. Узнав, как ты чиста, как ты ясна на взгляд —Ко мне он явится. Так правила велят. Озарена небес ты будешь чистым лоном,И наградит земля тебя царевым троном. Коль чистоту души мечты твои таят, —Противоядием преодолеешь яд. Но если б овладеть тобою смог влюбленный,Тебя он, верно б, счел беспечной, опьяненной. Смотри, чтоб над тобой позор твой не навис.Стыдом в умах людей была покрыта Вис. Он — месяц, ты — луна, и род наш так же славен.Да, мы — Афрасиаб, коль он Джемшиду равен. Поверь, не мужество мужчинам вслед бежать,Такая смелость, верь, невестам не под стать. Сорвали много роз, чуть приодетых в росы,Вдохнули аромат — и бросили в отбросы. Немало было вин, что привлекали взор,Но чуть вкусили их — и вылили во двор. Ты ведаешь сама: под праведности знакомНет лучше нежных игр, чем озаренных браком». И сладость пьет Ширин, к Бану склонив лицо,Чтоб вдеть совет в ушко, как рабское кольцо. Ведь сердцем отвечать на сладостное слово,Столь близкое душе, давно она готова. И клятву крепкую дает Ширин. ЗарокОна дает Бану: «Твой выполню урок. Хоть пью любовь к нему я огненною чарой,Клянусь, что будем с ним мы лишь законной парой». Так молвила Ширин и клятвою такой УверенностьБану вернула и покой. Та разрешила ей в дому и на майданеБыть с гостем, чтоб иных не жаждал он свиданий. Чтоб он в безлюдии не требовал утехИ все, что говорит, чтоб говорил при всех. Описание весны и веселья Хосрова и Ширин Уж старец-небосвод, одетый в бирюзу,Дал молодость цветам и оживил лозу, — И нежных роз цветник для юных и для старыхВновь блещет в розовых и золотых пожарах. Пусть роза царствует! Фиалки, как павлин,Свой расстилают хвост по зелени долин. О, сколько птиц! О звон — к любви взывать готовый!В былых влюбленностях жар пробудился новый. Веселым стал Хосров: Ширин с ним хороша.И вспомнил мир весну, веселием дыша, — Влюбленный, радостный, отринув проволочку,Играя, разорвал он розы оболочку. А та — взнесла свой стяг, — ведь так отрадно ей:Прогнали воронов отряды голубей. Жасмин за кравчего. Призыв нарцисса: «К чаше!»Фиалка с розою в хмелю нежней и краше. Снял с женственных цветов покровы ветерокИ оживлял и звал всех тех, кто изнемог. А ветер зашумел, затем — единым духомСогнул «зрачок быка», взыграл «слоновым ухом». Земля — ковер; взгляни — весь в анемонах он.«Мышиных ушек» он узором озарен. Вот кипарисы ввысь свои вздымают станы,Свои рубахи рвут от страстности тюльпаны. Фиалок завиток сцепился с завитком,А слух шиповника зашептан ветерком. Рейханы прячут лик, страшась отдаться взорам,Древа плодовые — под свадебным убором. А воздух, росами осыпав каждый луг,Дал изумруду перл движеньем легких рук. Земля родящая свое забыла бремя:Уж родилось цветов ликующее племя. Пьяны веселием газели: сосункиСнуют близ матерей, игривы и легки. Фазаны на рейхан роскошным опереньемСклоняются; рейхан украшен их гореньем. И ветка каждая — весны цветущий дар.И роза каждая взяла в ладонь нисар. Вот песни соловьев, вот песни куропаток —В них нетерпение, в них страсти отпечаток. В те дни, когда кругом любовью все полно,Грех не любить. Весной — влюбляться суждено. Хосров с Прекрасною бродили днем и ночью,Склоняя взор к цветам и к травок узорочью. То пили на лугу сок благодатный роз,То на горах они сбирали пламень роз. Они с вином в руках, меж роз, по изумруду,Хмельные в этот день подъехали к Шахруду. И спешились они; и плещется Шахруд.Сидят: поет певец, звенит и плачет руд. С сахароустою легко достигнешь чуда:Как сахарный тростник, простой тростник Шахруда. Красу окрестностям ее дарует стан,Как жемчуг ракушке порой дает нейсан. Глянь, мускус этих кос дороже амбр; пропалаВся спесь у сахара пред медом рдяным лала. Ее улыбок мед весь сахар приманил,-И в Хузистане плач варений слышен был. Кусту прекрасных роз промолвил стан:«Достоин Ты охранять меня, ты мой надежный воин». Жасмин, что краше роз казаться мог легко,Страдал: был по уши влюблен в ее ушко. А роза, разглядев ее глаза, во властиСвирепой ревности рвала себя на части. Хосров убивает льва во время пира С Ширин гуляет шах меж радостных долин.Прекрасно все окрест, прекрасно, как Ширин. Когда желанная — вершина мирозданья,То место каждое есть место любованья. И отдыха ища, глядят: невдалекеЛишь лилии цветут на сладостном лужке. И, колышками прах в таком раю ударив,С поспешностью шатер воздвигли государев. Гулямы, девушки вокруг шатра видны —Иль вереница звезд блестит вокруг луны? Сидят Хосров с Ширин и песен внемлют звуку,Они ведь за ноги повесили разлуку. Вот кравчий накренил рубиновый сосуд,И струны говорят: дни радости несут. Влюбленность и вино! В них — неги преизбыток.Пьянит царя царей сей смешанный напиток. И вот внезапно лев скакнул из-за куста,И в воздух взвил он пыль ударами хвоста. Как пьяный, бросился к стоянке он с размаха,И наземь воины попадали со страха. И, подскочив к шатру и яростью горя,Сын логовищ лесных взметнулся на царя. В рубахе, без меча, в свою удачу веря,Нетрезвый шахиншах опережает зверя. До уха натянул он лука тетиву —И грузно рухнул лев: пронзил он сердце льву. Льва обезглавили. И вскоре светло-бурой,Умело содранной все любовались шкурой. И повелось в стране с Хосрововых времен:Хоть пиршествует царь — меч сохраняет он. Хоть мощен был Парвиз, как лев пустыни дикой,Но был владыкой он — медлительны владыки. В хмелю он победил своим уменьем льва.Не хмелем славен стал, а одоленьем льва. И эту крепкую, приученную к луку,Спасенная Луна поцеловала руку. Как розовой воды коснулся сладкий рот.И рот в ладонь царя горсть сахара кладет. С прекрасных уст печать уста царя сломали,Чтоб не ладони сласть, а губы принимали. Поцеловав уста, он вымолвил: «Вот мед!Вот поцелуев край, куда наш путь ведет». Тот поцелуй гонцом был первым, чтоб второго,Такого же, ей ждать от жадного Хосрова, Но хоть и множество мы выпьем ночью чащ,Все ж чаша первая милей всех прочих чащ. О хмель, что нам испить дают впервые чаши!Что нам привычных вин неогневые чаши! При первой чаше мы восторг найдем в вине,Испив последнюю, печаль найдем на дне. И роза первая среди весенних становБлагоуханнее десятка гюлистанов. В жемчужнице зерну отрадно первым быть.Что зерен перед ним последующих нить! И мало ли плодов мы сладостных встречали,И что же! Каждый плод нам сладостней вначале. И вот напиток нег обжег влюбленным рот, —И отвели они поводья всех забот. Спеша к безлюдному чертогу или лугу,Как молоко к вину, тянулись друг ко другу. Так руку за добром протягивает вор,Увидевши, что страж смежил беспечный взор. И за врагом они одним следили глазом,Другим они к цветам тянулись и к алмазам. Лишь на мгновенье враг позабывал свой страх.Они лобзание хватали второпях. Когда в руках Ширин вина не примечалось, —То птица райская к ее устам не мчалась. Когда ж она была беспечной от вина,То и на ней была любовная вина. Так мощно он сжимал ее в объятье рьяном.Что горностай ее в шелку скрывался рдяном. Так рот его впивал атлас ее щеки,Что меж румяных роз возникли васильки. Тогда, из-за стыда пред синими следами,И по небу Луна шла синими садами. Держа в час трезвости и в ночи пьяных грозБелила в скляночке, подобно розе роз. Хосров и Ширин остаются одни Весной, в такую ночь, каких у нас немного.Блеснул блаженства лик, судьбы пришла подмога, В день обратила ночь высокая луна:Ведь чашу подняла огромную она. И в лунном пламени — о света переливы! —Вновь полилось вино под зыбкой сенью ивы. И пересвисты птиц и крики: «Нушануш!»И где разлуки грусть? Она ушла из душ. Луна ручью в стихах передавала тайны.Их ветер толковал — толмач необычайный. Сад кипарисов-слуг сновал на берегах.Весенняя пора кипела в их сердцах. Один не кубок взял, а бубен. У другогоСосуд с водой из роз. И вина льются снова, И чаша не один свершила круг, — и снаСердца возжаждали от сладкого вина. И, разрешение спросивши у Хосрова,Все с пиршества ушли, с веселого, с царева. И виночерпиям уж не хватало сил.И дремный дух певцов покоя запросил. Без соглядатаев укромный пир! ПодобенОн розе без шипов: он сладок и незлобен. С пути терпения шах удалился; онУж загоняет дичь в желания загон. Он кудри Сладостной своими сжал перстами,Забывши о перстах, простершихся над нами. Ее целует он: «Я — в рабстве, ты — мой рок.Я — птица. Дай зерна. Попал я в твой силок. Ты прошлому скажи: быть не хочу с тобою.Упьемся новым днем и новою судьбою. Здесь только ты да я! Ну, оглянись, взгляни!Чего страшиться нам? Ты видишь — мы одни. Горит моя душа! Я жажду благостыни!Ведь ты — моя судьба; будь ею ты и ныне! Любовь — плодовый сад, родиться должен плод.Во мне надежда есть, а в чем ее оплот? Пускай воздвигнут мост из камня голубого, —Коль мост непроходим, о нем не молвят слова. Овечью печень ждет собака мясника,-Да знает лишь свою: в ней горькая тоска. И тьма солончаков, казавшихся водою,Рты жаждущих воды зарыла под землею. И в чашу для чего смертельный налит яд,Который сладостью является на взгляд? Сверлят жемчужину, когда она влажнее.Сверлить ее потом ведь было бы сложнее. Молочным следует барашка свежевать —Его, подросшего, ведь может волк задрать. Лишь только голубок начнет взлетать высоко, —Ласк не увидит он: в него вопьется сокол. Подобной льву не будь, смири ненужный гнев.Есть руки у меня, чтоб стал смиренным лев. Хоть горд нагорный путь прыгучего джейрана,Есть руки длинные у хитрости аркана. Пускай ветров быстрей газель несется вскачь, —Собака шахская не знает неудач. Что родинки беречь, таить под спудом кудри?Ты, подать уплатив, поступишь всех премудрей. Купец! Где сахар твой? Знать, сто харваров есть?Что ж двери на замке, коль сахара не счесть? Ведь индиго, торгаш, находит спрос; унылоНе хмурься. Вскрой тюки, будь ты хоть в глубях Нила». Ответ Ширин Хосрову И сахар дать ответ ему был нежный рад.И был ответ его — сладчайший табарзад. «Я прах, — и пребывать со мной на царском тронеДля шаха значило б — в напрасном быть уроне. Сочту ль за скакуна я своего осла?Коня арабского догнать я б не смогла. И хоть как всадница могу я подвизаться, —С охотником на львов мне все ж не состязаться. Моя уклончивость имеет цель, о да!Кто сахар ест в жару? Не вышло бы вреда! Остынем, государь! Немного подождать бы,Чтоб сахар был тебе и мне… во время свадьбы». Тут на ее губе жемчужинка зажглась.И змеями она от уст обереглась. Хоть мысль ее — строга, но клятву дав, иноеВещала ей душа, в томленьях тайных ноя, Пусть, рассердясь, она, как острие, остра, —Не страшно: розы жар — роскошнее костра. Пусть гнев ее встает жестокой львиной гривой, —В нем нежный горностай укрыл свои извивы. Пусть лук ее бровей натянут, — не грознаСтрела ее очей, а томности полна. Пусть взор ее — копьё, — ведь круг войны все шире,Но взор к боям готов и к сотням перемирий. «Не наноси мне ран», — твердят уста; спросиТы их еще разок, услышишь: «Наноси». Хотя ее уста прикрыло покрывало, —Но все ж свое ушко она приоткрывала. Колечко рта сомкнув и отклонив лицо,Все ж понесла в ушке покорности кольцо. То прихотливый взгляд ввергал в одни мученья,То милосердного он полон был значенья. Лик отвратит, и вот — прельстительна коса.«Простите лик», — твердит ее спины краса. Ширин, узрев царя в алчбе кипучей, страстнойИ честность в сей игре увидевши напрасной, — Явила блеск спины, моленья отклони:Ведь белой серою не загасить огня. Иль, может быть, явя в стыдливом бегстве спину,В нем думала зажечь раскаянья кручину? Не то! Ее спины слоновокостный тронНапоминал царю, чтоб трон свой занял он. А может быть, она так поступила, дабыОн знал, что у любви есть разные михрабы. Что странного? Одна исчезла сторона,Сказав: прельстись другой, еще светлей она. Игра лукавых дев: прогонят с глаз, — и радыМетать в изгнанников приманчивые взгляды. Суровый скажет взгляд: «Уйди», — но, погляди, —Взгляд утешающий сказал: «Не уходи». «Нет», — молвила, но, глянь, — «да» молвила б охотней.За это я годов пожертвовал бы сотней! Ответ Хосрова Ширин Глядит Хосров: Луна не хочет нипочемДля страждущего стать внимательным врачом. Дерзнул он вымолвить: «О нежащая души!Свои укоры брось. Утихни и послушай. И ты пила вино, и мне давала пить,К чему ж мне пьяным быть, тебе же трезвой быть? Трезва ли ты? О нет, ты в сладостном дурмане.Ты ведь подобна мне; не думай об обмане. Где пташка сердца? Где? Признайся, ведь онаУж соколом любви в копях унесена. Коль гайну утаить ты в сердце мнишь, — терпеньеЗови: ведь с сердцем ты должна вступить в боренье- Иль свертывай шатры, — и, протрубив отбой,Беги с равнин войны к Капелле голубой. От торга, что мечом ведется заостренным,Спасаться и бежать дозволено влюбленным. Ты знаешь: наземь тот повергнется в бою,Кто не сумел сдержать заносчивость свою. Ты сердцу своему, что жестко и упорно,Дай приказание быть нежным, хоть притворно: Коль скажет мне: «Я друг», — за друга и приму.Мне — будет радостно, не горестно ему. Шутя предсказанный, благой удел сбывалсяНередко. В добрый час ряд нежных дел сбывался. Сказал один мудрец в далекие года:«Себе отрадное предсказывай всегда. Коль устрашишься бед — прийти поможешь бедам,Предскажешь доброе — оно возникнет следом». Пусть твой рубин мне даст один лишь поцелуй.Коль он запретен Мне, его мне не даруй. Но и молить о нем, губительна и яра,Ты запрещаешь мне! Я в пламени пожара. Мне страшно: раздирать свой завтра будешь лик,Сразив влюбленного, что в горести поник. И кровь моя хватать тебя за полы станет:Кровь страстных не умрет и в просьбах не устанет. Скажи мне: если ты быть нежной не склонна,И в поцелуев счет игра тебе странна, И целовать твой рот я не дерзаю строгий,-Так что ж мне целовать, рукав твой иль пороги? Мне поцелуй на срок — ведь я не нищий — дай.О рте не говорю: для пробы пищи дай! Дав поцелуй один, взамен получишь десять.Торговля добрая! Всей прибыли не взвесить! Харвары сахара припрятала к чему?Открыла б лучше дверь стремленью моему! Все разрешишь — на все получишь разрешенье,Всего лишишь — сама изведаешь лишенья. Пусть из ключа воды взял много водонос,-Ключ, вечно льющийся, ущерба не понес. Я — туча, влага — ты; не слит ли я с тобою?И со своей душой готовиться ль мне к бою? Индиец дерзостный твой локон: в свете дняНагрянув, начисто ограбил он меня. Коль не управлюсь я с твоим индийцем черным,Сам, как индиец-вор, я стану непокорным. Хоть будет с топором к тебе ломиться вор, —Лишь крикнешь на него — уронит он топор. Но руку молодцу ведь не отрубят? ГладкоВсе у него идет: есть воровская хватка. Ты локона аркан на шею мне набрось,Хоть дичью тощею разжиться довелось. Будь покупателем — тебе продам я душу.Будь кравчим — и вовек я пира не нарушу. Тебя узрев, сдержать пыланье не могу.Светильник дружбы я горящим берегу. Кольцо твоих кудрей пусть на ухо мне ляжет!Я — раб. Пускай твой рот купить меня прикажет. Вести лобзаньям счет — вот сладостный удел!Лобзанья дай! Считать их так бы я хотел! Приди, чтоб вместе мы вступили в двери счастья.Мы станем счастливы! Судьба полна участья. Так сладостно дышать в сегодняшнюю ночь!День завтрашний — в пути, его не превозмочь. Платить наличными нам эта полночь рада.Ждать одолжения грядущего не надо. Брось локоном играть! Со мною поиграй.Мне руку помощи сегодня ночью дай. Я сердцем изнемог, меня здоровым сделай.В свой райский сад принять меня достойным сделай. Ты сладостней души, ты — радости поток!Тебя в объятьях сжать мне предназначил рок. Что сладостнее — уст иль ног твоих касаться?Все может в сладости и в прелести равняться. Все тело сладостно, и все влечет уста!Да! Названа «Ширин» была ты неспроста! Так сладость расточай, ликуя, не с оглядкой!Не Сладостная ты, коль быть страшишься сладкой!» Хосров умоляет Ширин И видит шах: Ширин, его слова проран,Не кротко говорит, забыв свой кроткий нрав. Он молвит: «О Луна, горящая, высоко!Упрек друзей — не зло; страшусь ли я упрека? Но как хвалить людей, в которых сердца нет,Которые молчат молениям в ответ? Я лишь к тебе стремлюсь, о Сладостной мечтая:Любого поборю, тебя приобретая. Я вижу: локон твой меня опутал. Ты —Победу празднуешь, я — рухнул с высоты. Ты клятвы не нарушь. Об этом ли толкуем?Ты отрезви меня одним лишь поцелуем. Хоть молви, что ко мне придет счастливый век:«Хоть мертвым да пойдет на волю Мубарек». Свиданий розами наполни мне кошницу.Разлука стелет мне на ложе власяницу. Пусть розы наших встреч мне свой шербет сулят!О ты, цветник! Даруй ты мне хоть аромат! В руке — твой локон; ты, опьянена, — причинаТого, что горькая умчалась прочь кручина. С тобою пью вино — как радости не быть?Ты здесь — ну как с тобой и сладости не быть? Ты здесь — и золотым становится мой пояс,И счастье светит мне, на радость не скупое, Со мной расстанешься, что камень со змеей, —Без розы буду я, ты- без колючки злой. Коль сеть мою поправ, помчишься по раздолью, —Расстанусь с головой, ты — с головною болью. Вот сердце! На, бери! Коль хочешь, можешь съесть!Я думал: друга нет, теперь я вижу — есть! Когда твой светлый лик мне сердце жечь не будет,Я сердце сохраню, но свет оно забудет. Коль требовать мой глаз взаимности начнет,Пускай мучительный почувствует он гнет. Но если от тебя моя душа в истомеУйдет — невеста к ней придет лишь только в дреме. Коль ты теперь пошлешь мне хоть один укор, —Один твой волосок пресечь сумеет спор». Уснул он, прошептав любовных слов немало,И локон Сладостной рука его сжимала. …Лишь кубок небеса пустили круговой,Напиток пурпурный расплескивая свой, Проснулся государь и кубок поднял снова.Еще вчерашний хмель бродил в уме Хосрова. И ухватила вновь его за полы страсть,И пламени опять его зажала пасть. Забушевал огонь вскипающей отравы,Как будто бы напал на высохшие травы. Ширин он сжал, сказав: «Я медлить не хочу».Он будто на тахту натягивал парчу. Спасен онагра бок от жадной львиной пасти:Находчивой не быть у сильного во власти. И, распалившимся увидевши царя,«Не надо, — молвила, — безумствовать, горя. Что распалять себя? Ведь жребий незавидныйМне сделаться, о шах, в твоих глазах бесстыдной. Нехорошо, что ты таким огнем объят:Ведь с разогретых роз чуть веет аромат. Коль господин с рабом в своих речах не сдержан,Соблазнам дерзостным его слуга подвержен. Зачем пытаешься с рабами рассуждать,Коль надо промолчать иль наказанье дать? Царь, ежели под ним царевый конь хромает,Как нужного достичь, смутись, не понимает. Когда минует срок твоей невзгоде, — верь,Тобой любимое к тебе ворвется в дверь. И пьяный для очей разумных не находка,Коль с чашей он сидит, а на ногах — колодка. Ты к царству устремись, а я невдалеке,Ты в руку власть возьми, а я в твоей руке. Венчанный! Без твоей быть не хочу я чести.И честь твоя, и я — мы быть желаем вместе. Честолюбива я, и под ноги тебеПовергну душу. Я — верна твоей судьбе. Возрадуйся, ведь ты откроешь двери власти.Ликуй, твой светел рок, минуют все напасти. От царственных удач к любви пойдет стезя.В тревоге отыскать сокровища нельзя, С терпеньем ты найдешь все, что тебя чарует,В покое обретешь ту, что покой дарует. Язык, потом — слова; глаза, а после — свет.Поднимется лоза, вино приходит вслед. Не в яростном жару у мудрых дело зреет,«От жаркой беготни козел не разжиреет». Не должно мне, о нет, в изгнании твоемБыть прихотью твоей, с тобою быть вдвоем. Могу ли дружбою связаться я нестрогой,Быть другом, что ведет недоброю дорогой? Пусть ты и власть твоя- вы будете друзья,Тогда, о шахиншах, с тобой сдружусь и я. Боюсь, что коль во мне одна твоя услада, —Меж царством и тобой останется преграда. Коль будешь возвращен к могуществу судьбой, —То буду я, увы, утрачена тобой. Наследьем древним был весь мир в роду Хосрова.Ему ль наследьем стать наследника другого! Ты хочешь мир схватить — не медли же, не стой!Завоеватели владеют быстротой. Чреда верховных дел идет путем размерным,Но царство должно брать ударом быстрым, верным. В любого шаха ты попристальней вглядись, —Решеньем быстрым он в свою вознесся высь. Ты юн, и мощен ты, ты создан для державы.Ты родом царственен, прекрасный, величавый. Стреножена страна: сбрось узы мятежа.Очнись, и робкий враг покается, дрожа. Индийца, что, напав, твои поклажи вырвал,По-тюркски твой венец в мгновенной краже вырвал, Ударь мечом — и прочь отпрянет голова!Да канут все следы былого колдовства! Рука царя, что все добудет в жизни нашей,То быть должна с мечом, то с пиршественной чашей. Ты должен меч поднять и кликнуть клич; ведь шестьПределов мира есть, и войска в них не счесть. Удача, вымолвив: «С Хосровом рядом встану», —Направит камень твой ко вражескому стану. Иль руку приложу я к делу твоему,Иль руки за тебя в молитве подниму». Хосров покидает Ширин и направляется в Рум.Венчание Хосрова с Мариам. И царь был распален ее великим жаром.И на Шебдиза он вскочил во гневе яром. Он грозно выкрикнул: «Меня не скоро жди!Коль море иль огонь увижу впереди, Клянусь: я от огня не отвращу Шебдиза,И что его прыжку морей кипучих риза! Не думаешь ли ты, что буду спать и впредь?Ручаюсь: дремлющим Хосрова не узреть. На высоту слона теперь я земли взрою,И боевых слонов для смотра я построю. И стану я, как слон, — могучий, грозный слон.Я на подушке спал. Я ныне пробужден. Я, все забыв, осла завел на эту крышу.Свести сумею вниз! Я зов рассудка слышу. Кувшин, что сделал я, теперь не берегу.Сумел его слепить — разбить его смогу. Меня ли разжигать, в меня вперяя очи,Иль обучать гореть во мраке долгой ночи, Неисполнением желанья устрашать,Иль мужеству меня надменно обучать? Моя любовь к тебе меня миров лишила!О страсть! Тьму-темь, людей она голов лишила! Я знал бы, коль во мне ты не родила смут:Опять края венца мне волосы сожмут. Не голову ль мою поймала ты арканом?Сняла его, но все ж я пленным был и пьяным. Ты мне дала вина смертельнее огня,И опьяненного связала ты меня. И опьяненному твердишь ты: «Поднимайся,На трезвого врага неистово бросайся». Да, мы сразимся с ним! Я вражий сброшу гнет.Но дай сперва уйти из тягостных тенет. Душа, опомнившись, движенья захотела.По следу двинусь я мне радостного дела. Да, наставленье мне хорошее дано.И совершится все, что ныне быть должно. Ты мне сказала все о том, каков я ныне.Ты мне поведала о зле, о благостыне. В былом подвластен мне был необъятный дол.Мой славен был венец, мой славен был престол. В скитальца ты меня мгновенно обратила,В того, кто в горестях бессменно, обратила. Я был пришит к седлу любовною тоской.Какой бы вихрь занес сюда меня? Какой? Пока твоя приязнь сверкала мне украдкой,-И речь твоя ко мне текла, как са.хар, сладкой. Тобою от любви я ныне отрешен.На мой отъезд приказ тобою мне вручен. Я знал, что я уйду, лишь срок укажет небо,Ведь злонамеренным я гостем вовсе не был. Был потчеван тобой, — и медлил потому.Уйду, коль хлеба ты мне сунула в суму». Гилянского коня направив из ограды,Путем гилянским он повел свои отряды. Сердитый на Ширин, он мрачен был, угрюм.Поход ускоривши, направился он в Рум. Он знал: стрела врага лететь в него готова.Венца не стало. Шлем — вот он, венец Хосрова! Он, зная, что пути оберегал Бехрам,Скакал без устали по долам и горам. Четырехкрылый был под ним орел; драконаХранил у пояса Бехрам! Страшись урона! И вот к монастырю примчался он; монахЮтился там. То был «Всепостиженья шах» Ему грядущее немало дел открыло,И для Хосрова он истолковал светила. Все стало явственней. Он мудрый дал совет.Он изреченьями открыл Хосрову свет. И к морю поспешил Хосров, и переходыОн делал одвуконь. И вот сверкнули воды. Он гнать вдоль берега гнедого не устал,В Константинополе кайсару он предстал. И призадумался тогда владыка Рума,И важное чело избороздила дума. Удачею он счел для дома своегоПриезд Хосрова в Рум; и обнял он его. Узнав, что в числах звезд приязнь, а не коварство,Прибывшему решил свое вручить он царство. И дать — хоть воздвигал он христанства храм —Парвизу в жены дочь — царевну Мариам. И меж владыками в ночь свадьбы было многоУсловий скреплено; все обсудили строго. О Мариам, о нем, кто счастья встретил свет,О том, какой он смог румийцам дать ответ, Как с Ниатусом он хитро, хвостом павлинаПостроил рать, о всех походах властелина Не стану говорить; о том сказал иной —Бреду, а он уснул, пройдя свой путь земной. Коль захочу я сбить былым рассказам цену,Сказитель будущий собьет мне разом цену. Сражение Хосрова с Бехрамом и бегство Бехрама Дни пиршества прошли, и начал собиратьХосров Парвиз в поход обещанную рать. Войска созвал кайсар; все, что сулил, — утроил.Он, с золотым умом, все золотом устроил. И собранных полков таков был грозный рой,Что будто бы гора катилась за горой. Железная гора, пыля, передвигалась,Как будто, вся дрожа, земля передвигалась. Шах оглядел бойцов, и тысяч пятьдесятОн отобрал; о них предания гласят. Он вышел в ночь, решив связать Бехрама туго.И чашею стал шлем, одеждою — кольчуга. Когд» Бехрам узнал, что поднят бранный клич,Как сильный лев, решил добычу он достичь. Но с лисьей хитростью судьба замыслит гибель, —И сила льва — ничто. Какая в силе прибыль? Лицом к лицу войска, мечи обнажены,Средине и крылам приказы вручены. Свист стрел и лязг мечей в своей звенящей силеС ума свели бы львов, слонов бы умертвили! Услышал бы мертвец литавров страшный вой.От воя разум свой утрачивал живой. Златоподкованных коней в рубинах брони.То — кровь: она была на латах, на попоне. И ржанье скакунов, чья полыхала грудь,Вливало яростно в земное ухо ртуть. И всадников мечи, как молнии, плескали.Все львы воспрянули, внезапно зубы скаля. Смерть бытию в тот час творила западню.Сей гнев и Судному не мог бы сниться дню. Смерть направляла в грудь и заостряла дротикИ закружила всех в своем водовороте. Навис железный лес, мчит острия, грозя, —И бегство поняло, что убегать нельзя. В тех зарослях онагр от льва не знал спасенья,А от клинков и лев не обретал спасенья. Не ветер проникал под розы лепестки,А под доспехи — стрел мгновенные броски. Орлы кровавых стрел! У них, пробивших латы,На крыльях коршуна написаны бераты. Кольчугорезы, в медь вбирающие яд,Кольчугоносцев сном погибельным поят. И кровью — брызги ввысь до самых звезд несутся!Вкруг медных манджуков полны до края блюдца. Ломались копья. Ветр, что так по ним рыдал,К парчамам подлетев, им кудри распускал. И, обезглавленных мужей увидя, в мукеЗемля раскрыла грудь, заря раскрыла руки. И перевязи все отброшены; рассечьОдин готов врага, другой — роняет меч. Несется тюркский крик, труба ревет, стеная.Что громче тюркского взывающего ная? Распущенных знамен багряные шелка —Огонь, струящийся по гущам тростника. О, сколько здесь мечей! И кровь на них не стынет!Не столько камешков раскинуто в пустыне! О, сколько стрел в виски внедряет смертный яд!Не столько листьев шлет на землю листопад! И на спину слона воздвигли трон Хосрова,И мощь его меча к сражению готова. Пред яростным слоном стоял Бузург-Умид.Он с астролябией; он срок определит. Базар врага шумел. Но вот пришло мгновенье —И на базаре том настало запустенье. Тогда Бузург-Умид сказал царю: «Спеши.Удачен гороскоп; все разом разреши. Коль шахматной доской войны прельстился, — следуйВперед. Стреми слона. Ладьею бей с победой». И царь погнал слона, и войско отстранил.К Бехраму он летал, как закипевший Нил, — И под слона поверг, промчавшись смертным логом,Он слонотелого, взмахнувши слононогом. Губителен врагу был завершенный бой.Был награжден Хосров приязненной судьбой. Текла потоком кровь, что битва источила,И не мячи она, а головы влачила. Как негра волосы, вились арканы; лихРумиец каждый был, набрасывая их. И с каждого врага мечом индийским смог онВмиг срезать голову, как бы индийский локон. Как боль, что страждущим порой приносит свет,Бехрамцев ужас жжет; для них спасенья нет. Кого же увела спасения дорога?Бехрама одного да раненых немного. Бехрам был мощным львом, но бледен стал, понур.Низвергнут он судьбой, как был низвержен Гур. Не ждал ни ночью он, ни днем дурного глаза.Да рок его обжег огнем дурного глаза. Погибли все; гляжу — и смертный вижу пир.Быть может, спасся тот, кто взор закрыл на мир? Когда Бехрама в прах звезда повергла злая,Хосрову радость он доставил, не желая. Мир много гумен жжет как будто невзначай.Сего забавника шутить не обучай. Какой не вознесет он кипарис! Но скорбьюОн в час назначенный все кипарисы сгорбит. Какой из красных роз, что нежно он взрастил,Увянуть не дал он, какой не пожелтил! Не все нам сахар есть, хоть сахар нам и сладок.Пьем чистое вино, но выпьем и осадок. Здесь подмели — твой дом, там подметают — свой.Здесь об пол бьют ногой, там бьются головой. Тут музыканта саз свои возносит звоны,А там — прислушайся! — там плакальщика стоны. Но звук — от скорби ли, от саза ли возник —Под сводом, зримым нам, звучит лишь краткий миг, Вселенной логово — все жгучее горнило —От роз и от шипов следов не сохранило. Ведь черно-белый конь наш мир задорно мчит.Нельзя, чтоб он не бил ударами копыт. На синем скакуне несется рок и разомНаскочит; от него бежит в испуге разум. Все на других, о друг, надеешься? Пойми,Что все изменчиво; мир не в ладу с людьми. Был на Бехрама зол небесный свод, и сноваНа трон торжественно возводит он Хосрова. Бехрама хмурого не к Чину ль путь повлек?И где верховный чин? Его отринул рок. Что ж! Небо ведь не раз венцы с царей снимало.Под сей завесою таких забав немало. Восшествие Хосрова на престол в Медаине во второй раз Когда из знака Рыб луна свой лик взнесла, —Луна Парвизова в знак шахства проплыла. Под благосклонных звезд благоприятным кровомХосров Парвиз воссел на троне бирюзовом. И воссоздал тогда в пределах стран земных,На радость подданных, он славу дел своих. Когда великое собрал он царство сноваИ вновь державных дел крепка была основа, — Хосров свой поднял трон от праха до Плеяд.Дал морю — жемчуга, земле — алмазный клад. Таких сокровищ блеск не видел мир воочью.Светлей, чем лунный луч, они сверкали ночью. Как лев, свой занял он благословенный трон.Благословения от храбрых слышал он. Его печать прияв, мир позабыл томленье, —И мира целого он видел мирволенье. Его величие — сияния поток.Второго солнца свет весь озарил восток. И гул шумливого и радостного станаОт Балха людного дошел до Шахиджана. И вот когда престол Хосровов стал пригож,Ресницы Сладостной свой начали грабеж. И можно ль отвратить от сердца эту муку?И как призвать сюда ту, что сразит разлуку? Воздвигла Мариам Хосрову пышный трон.Тем троном был Иса к зениту вознесен. Но пусть владычества достиг он, словно клада, —Подруги не было, — и где была услада? Я знаю, радости он знал от Мариам,Но дух летел к другой, неистов и упрям. То с чашей горькою стенал он: «Где ж удача?»,То чашу сладкую пригубливал он, плача, То сердцу говорил: «Чем жар твой возбужден?Любовь тебе мила иль падишахский трон? Любовь и царство! Нет, им не ужиться рядом!Иль к царству устремись, иль к сладостным отрадам. Встарь барсу неким львом совет был мудрый дан:«Ослицу на приплод пусти или в Зенджан». И если, взявши трон, я не вздыхал бы сиро, —Моя душа сполна все получила б с мира. Но должен я купить, коль спит счастливый рок,За сто хотанских царств любимой волосок! Я с милой спал в саду, луна была на небе.Мне ложе сторожил недремный светлый жребий. Уснул счастливый рок, — и пробудился я,И сердца не нашел. Где милая моя? Где радости пиров, звенящих вновь и снова.Цветущий рай, не мгла пристанища земного? Где созерцание луноподобных лиц?Где пребывание с царицею цариц? Где сладкая Ширин и сладкие реченья,Как бы сладчайших вод сладчайшие теченья? Где та бездремная полночная пора?Где сказок череда, что длилась до утра? Где розы лепесток тугой, сахароносный,Харвары сахара, что собран с розы росной? Где руки, что плели среди дворцовых стенСеребряных тенет благожеланный плен, И розы-сладостной к щеке прикосновенье,И гиацинтов кос плетенье, расплетенье? О, где объятий жар, где ласковость ЛуныВ безлюдье, в сладкий час полночной тишины, И кубок, данный мне с приветом и любовью,И час, когда я ник к блаженства изголовью? Слова, что молвил я, слова, что слышал я, —Мне сон их нашептал или мечта моя? Твердят мне: «Весел будь. Ты — солнце; ни обида,Ни скорбь не омрачат древнейший трон Джемшида». Но как же наполнять мне сладким смехом рот?Ютятся стоны в нем; им наступил черед. Кого мне призывать? К каким взывать усладам?Злой ветер пролетел моим весенним садом. «Ты малодушен был!» — смеется надо мнойРассудок мой, дразня, мой разжигая зной. Враги отсутствуют — расти удачи стали,Мой друг отсутствует — и множатся печали. Незоркий соловей! Твой неудачлив рок:Ты гнездный пух сменил на шелковый силок. Без пользы я стремлюсь к садам великолепья:Дал ноги оковать я золотою цепью. Мне цепи не сорвать! Узка моя стезя!Мне с цепью улетать к возлюбленной нельзя! Коль дела об одной мы с сердцем не рассудим,То как же, царствуя, страдать по стольким людям? Сто утешителей мне надобно иметь.Сто горьких горестей возможно ли терпеть? Я на себя с ослов перелагаю грузы,Посмешищем ослов от этой став обузы. И солнце и луна — они горят костром,Сдружившись над земным раскинутым ковром. Рассеянна душа, — и мраком все одето,Рассеян сердцем был, — и вот не стало света. Пусть полон синий сад цветущих звезд игрой, —Не мощен звездный свет: ведь звезд разрознен рой. Рассеян свет свечи, — ив нем не стало жара,Сосредоточенный — властнее он пожара. Не хочет сердце, нет, чтоб царством правил я.А с сердцем враждовать не хочет мысль моя. Вновь сердцу суждена с судьбою темной схватка,Ко мне, окрепшему, вернулась лихорадка. Мышь в норку ящериц пробраться не смогла, —И глупой ко хвосту подвязана метла. И так уж черный негр обличьем не прекраснымСтрашит, а заболев, он делается красным». Себя корит Хосров, к себе взывает он:«Ты силу получил, ты властью осенен. А коль имеем власть, судьбу смиряем нашу.Ты властен — женщина с тобой поднимет чашу. Не должен человек с собою в распре быть.Всевластный может ли о власти позабыть? Власть у тебя — и страсть все обрести готова.«Власть» — лучшего судьба найти не сможет слова. Все достижения всевластному легки.Зерном ведь всяких птиц заманишь ты в силки. Для пропитания посеяна пшеница,Сей снова, а трава с ней рядом уродится. Есть власть — и беды все мы можем превозмочь.Пускай безвластие от нас умчится прочь!» Так с сердцем пламенным не раз он вел беседу.Когда придет любовь — терпенья нет и следу. Но твердо протерпел он разлученья срок,И час пришел: зарю к нему направил рок. Стенания Ширин в разлуке с Хосровом Так в книге начертал великий мастер слова,Тот словомер, чья речь готова для улова: Ширин, когда ее оставил шах одну,Была как бы в цепях, была как бы в плену. Из влажных миндалей шли розовые струи,К цветущим миндалям стремясь, как поцелуи. Овечкой бедною, зарезанной онаУпала в трепете, отчаянья полна. И в ней не стало сил; она лежит устало.И с муравьиный глаз ее сердечко стало. Смел ветер урожай, развеял полный ток!И наземь ниспадал кровавых слез поток. Запуталась в силках. Где милый? Стал далек он.Она в смятении, как беспокойный локон. Разлука стелет ей свой горестный рассказ.Колени в жемчугах из моря черных глаз. То падает она, — пьяна она от муки, —То в исступлении заламывает руки. Уста безмолвствуют, иссушен бедный рот.Сидит у ручейка, что из очей течет. Прекрасный кипарис дрожит, как листик ивы.Что мускус рядом с ней и нежный мех красивый! Вот на земле она. Лежит, как смятый злак,И мускусных кудрей разбрасывает мрак. Ногтями, что сродни лишь лепесткам несрина,Терзает розы щек. О горести пучина! На сахар уст ключи из миндалей пошли.Уннаб! Он ноготков кусает миндаля. То мечется, как мяч, свою смиряя рану,То изгибается, подобная човгану. Весна — огнем луны преображенный путь —Уж распадается как пролитая ртуть. В ночных набегах мук ее души дорога, —И лагерь сердца пал, — но мук в засаде много. И прянули они из мрака на конях,Терпенья первый полк они разбили в прах. От корня печени до сердца — разграбленьюВсе было предано, все предано томленью. Султан души разбит; насилу спасся он,Свой препоясав стан, приветствуя полон. То день она кляла, когда заныло сердце, —Как бессердечная, в сердцах бранила сердце, А то кричала: «Рок! Ты горшей с той поры,Как существует мир, с людьми не вел игры! Все, что желанно мне, о чем томлюсь в разлуке,Ты выхватил из рук, сперва давая в руки. Ширин! Твоя нога задела ценный клад,Но за находку ты не видела наград. Весне открывши дверь, сама, ветров усердней,Убила ты весну, схватив колючки терний. Ты светоч избрала из светочей, и светЕго задула ты, — и светоча уж нет. К живой воде пришла, и вмиг вода пропалаЗа то, что с жадностью ты к влаге не припала. Что у печи нашла? Пылание огня.Он истомил тебя, все милое гоня. И ныне ты в огне и в тяжких клубах дыма.Без нужды ныне ты отчаяньем томима». То с неба возвещал ей благостный Суруш:«Ты чаемого жди. Есть утешитель душ». То див страстей ей мозг укором жег суровым:«Должна была, Ширин, ты мчаться за Хосровом». Пробыв немало дней в отчаянья краю,Ширин в другой предел направила ладью. С дорожной пылью рок ее сродняет строгий.Она минует пыль мучительной дороги. И ко двору Бану приблизилась она.И стала для Бану ее тоска ясна. Душа Михин-Бану рыдающей внимала.Разумных слов Ширин услышала немало: «Немного потерпи, твоя пройдет беда.Ты цепью скована, поверь, не навсегда. Что быстрочастной быть, как роза? Будь мудрее.Тем раньше рухнет мост, чем водный ток быстрее. Взгляни, дано мячу и падать и взлетать.Знай, всякий, кто упал, — поднимется опять. Прозябнуть, а потом — взрасти всем должно зернам.В срок все, что связано, развяжет рок проворно. Желанье сладостней, когда его я длю.Все быстропьющие — мгновенно во хмелю. Кто понукать коня для бега не устанет, —Обгонит всех. Потом — от спутников отстанет. Осел, что шестьдесят легко взял менов, — он,Приняв еще пяток, не будет утомлен, А тучи, что летят, как мчащиеся бури,Все выплачутся вмиг, — и нет уж их в лазури! Дух в нынешней беде смирением одень.Кто знает, что тебе пошлет грядущий день? Ты унижения была сносить готова,Немало горестей терпела от Хосрова. Он бесполезен был? Что ж! Скорбь угомони.Бояться нечего: не съедено яхни. Настал терпенья час, и счастье светит скудно.Не торопись, ведь вверх воде взбираться трудно. Когда придет пора воде помчаться вниз, —С ней счастье потечет, к тебе придет Парвиз. Ты скажешь: «Я добро и зло постичь сумела»,Когда своим ключом раскроешь створки дела. Сине-зеленою нам кажется парча,А в складках скрылся цвет багряного луча. Немало мест, что нам простой землею мнятся,А там и бирюза и яхонты таятся». И удалось Бану — кто был бы ей под стать? —Кумир, что без четы, с терпеньем сочетать. И опытный Шапур, властитель изречений,Привел ей несколько тончайших заключений. И сердце жаркое в покой заключено,О милом памятью утешено оно. Ширин сносила дни, что горестно летели,Без счастья прочного, без сердца в нежном теле. Завещание Михин-Бану Бану тоску Ширин стремилась превозмочь.Опять ее Луна должна украсить ночь. Но к благу бытия пресытившись любовьюОна, призвав Ширин однажды к изголовью, Ей подает ключи: «Сокровища принятьГотова будь, Ширин, твоя уходит мать». С недугом тяжкий спор стал глуше, бесполезней:От благоденствия Бану пришла к болезни. Недуга быстрого ее промучил зной;Отвергло тело — дух, дух — мир отверг земной. Рок разлучил ее с отрадой жизни краткой, —И мир столь сладостный она вручила Сладкой. Ушел ее закат за черный небосклон,-И в землю снизошла, покинув царский трон. То мирозданья власть; иного нет удела.Всем веснам свой предел земля иметь велела. Хоть склянка из камней, но склянка не снесетУдар кремня, и все свой обретет черед. Судьба творит стекло, иначе не бывает,Но каждое стекло она же разбивает. Пусть мудрая пчела скопить сумела мед, —В чем польза, коль сама весь этот съела мед? Вкруг зримого всего не вихри ли завыли?Ты зримым не пленись: оно — пригоршня пыли. И ветер, налетев, раскинет складки риз.И травы разметет, и сломит кипарис. В основу ветер взят, и вот — жилье готово.Не радуйся жилью: плоха его основа. Из-за чего в силках ты бьешься? Посмотри:Нам дан гнилой орех, лишь пустота внутри. Как заяц, как лиса, прельщаться ль в жизни краткойСном рока заячьим да лисьею повадкой? Охотники на львов! Их мощный ряд — не мал.Но сей лисице барс их в должный срок подмял. Я взором опыта на мир взглянул, — и что же?С чесанием руки все наслажденья схожи. Так хорошо руке! А тронь, а снова тронь, —И скоро руку жжет мучительный огонь. Хоть сладостно пьянит благая чаша мира,Похмелье — лишь оно останется от пира. Забудь свою печаль: ее не стоит свет,И радости твоей твой мир не стоит, нет! Уставил яства мир направо и налево, —Но вкусишь только то, что умещает чрево. Сто кладов у тебя иль только лишь динар, —Лишь то, что сможешь съесть, от мира примешь в дар. Пока во здравье ты, пока не стал ты хилым,Твой дух всем сумрачным противостанет силам. Коль поколеблен дух, коль в нем не стало сил —Напрасно бы у звезд здоровья ты просил. Твой улыбнется рот земному пепелищу,Коль естество твое усваивает пищу. Коль человек взомнит: «Уж мне надежды нет», —Путей спасения он забывает след. Мир и дела его — все кажется мне ядом.Ешь осторожно снедь; мирским не верь усладам. О жадный! Кто жадней могильных злых червей!Ты пояс подтяни, как скромный муравей. Недуг обходит тех, кто скромен, а сегодня.Как и вчера, умрет обжор дебелых сотня. Не надо истреблять чрезмерно много трав,Иль станешь ты искать лекарственный состав. Коль будешь хлеб вкушать, как долю гюлышакара,Ты тело не отдашь в неволю гюльшакара. Как роза, блещет все, что не пошло на снедь,Но съеденным плодам уж не блистать, а тлеть. Зачем стяжаешь ты, коль жизни ты не просишь?Спеша к мирским делам, зачем ты их поносишь? Тому дает покой житейский горький дол,Кто в нем подобно мне приюта не нашел. Кто поселился в нем, тот должен на потребуИметь хоть горсть воды к ниспосланному хлебу. Ты, смятой глины ком, — в смятении не будь!Ты — прах, но пусть твоя не изнывает грудь. Стыдится мир того, кто может из-за мираВ уныние прийти, чей дух блуждает сиро. О пропитанье, друг, ты не имей забот:Кто жизнь тебе послал, тебе и снедь пошлет. Как небо ни хитро, как небо ни зловеще, —Две клячи — день и ночь — оно посменно хлещет. Знать, одвуконь езда ему на ум пришла —То оседлает свет, то сумрак у седла. Коль унесен отец в сей горестной стремнине,Как сыну, в свой черед, не близиться к кончине? Когда индийца — мир — убьет наследник, онКлинком отмщения не будет поражен. В ладу с индийцем ты, отца убившим? Воин!Как не бесстрашен ты, — быть сыном не достоин. Кинь горбуну стрелу в изогнутый хребет!Он весь твой род убил, в нем снисхожденья нет. Пока небесный свод свой лук тугой имеет, —Жир нагулять себе добыча не сумеет. Коль по траве олень идет к приюту льва, —Клинками острыми становится трава. Ты ль в безопасности? Подумай, друг любезный,Ведь за тобою — смерч, а пред тобою — бездна. Страшись! На сей реке спокойствия печать,Но ей дано людей спокойно поглощать. Найти ль цветущий сад, что, побежденный днями,Не стал бы пустырем с обглоданными пнями? Пред мудрецом наш мир не горестно ль возник?Кто сладостно живет, тем горек смертный миг. Тот, кто весь этот свет со скорбью озирает.Тот, светочу сродни, сияя, умирает. Взлюбивших мир сравню с кустом цветов лесных:Лобзают руки тех, что обезглавят их… Вот проповедник наш, кричит он: «Как солому,Брось мир, — я подниму, он пригодится дому!» А вот подвижник наш, в сто человечьих силОн молит: «Скинь его, чтоб я его носил!» Но если хрупкий мир — расколотая чара,—Все царства на земле не стоят ни динара. Гостинец пустоте, небытию припас, —Та сущность чистая, что обитает в нас. Сказали мудрецы всезнающие: «Верьте,Кто плох, а кто хорош, — узнается в день смерти». Есть женщины, они — мужи в предсмертный миг.Иной дрожащий муж от смерти прячет лик. Творец! Когда наткнусь на камень и с разлетаНырнет моя ладья во мрак водоворота, — Ты одари меня, под кров благой возьми,Успокоением возрадуй Низами! Воцарение Ширин И перешла к Ширин Михин-Бану держава.От Рыбы до Луны о ней сверкнула слава. И справедливости возрадовался люд.Былые узники свободный воздух пьют. Все угнетенные забыли время гнета:Ширин с времен своих отбросила тенета. Уж не взимался сбор у городских ворот,Налогов не платил за пажити народ. Облагоденствовав и город и селенья,Ширин, не ждя даров, сыскала восхваленья. И вот и перепел и сокол уж друзья,И даже волк с овцой встречались у ручья. Народ и дальних мест и живший недалеко,Царицу полюбил бесхитростно, глубоко. Обилье все росло, все ширилось оно.Сам-сто смогло давать единое зерно. Добра исполнен шах — и щедрых трав цветеньеРождает не цветы, а ценные каменья. У злонамеренных сады иссушит рок.Добра исполнен шах — и путь его широк. И ширь и тесный лог в его краю счастливомГордятся временем и шахом справедливым. У шаха, коль он — шах, дух не снует во тьме.Нет злодеяния у шаха на уме. Но о царе царей к Ширин не мчатся вести.Хоть царство у нее, но сердце не на месте. Хоть кейхосровову она имеет власть,В пустыню смотрит взор, а в этом взоре — страсть. От караванов ждет и ждет, сгорая, сноваЖивительных вестей о странствии Хосрова. Узнав, что счастлив шах, что, как Юпитер, онОт праха до Плеяд свой прежний поднял трон, Она рассыпала сокровища, — и люду,Законы дружбы чтя, их раздарила груду. Но весть о Маркам ей муку принесла:Законы Маркам строжайшие блюла. И в Руме Мариам принудила ХосроваВ великой верности дать клятвенное слово. Ширин, поведавши о горести такой,Вздыхая горестно, утратила покой. «Судьба, — твердит она, — мне все свершает назло».Ширин, как мул в грязи, в страданиях завязла. Она царила год, храня свои края,Ни птахи не спугнув, щадя и муравья. Как мрак разбойных глаз, и сердце стало темным,Как буря локонов, и дух стал беспокойным. Ширин устрашена: ее тоска вот-вотЧесть справедливых дел в смятении сметет. Другого не нашел сей кипарис исхода,Чтоб чистым был диван, как в дни былого года, Как только, чтоб сиял пред ней один — Хосров,Причина всей тоски и всех кручин — Хосров. Решительности нет, ее душа устала.Ведь твердости всегда влюбленным не хватало. Наместник принял власть и все свершал один.Ношением венца пресыщена Ширин. Прибытие Ширин в Медаин Гульгун навьючен; в путь пуститься вышло время.Ширин в седле, Шапур ее хватает стремя. Ширин сбиралась в путь, окружена гурьбойКрасавиц; только тех взяла она с собой, От коих в дни трудов и в час досужий смехаИ помощь ей была и светлая утеха. Динары и парчу с собой она взяла.Четвероногих взять приказ она дала: «Верблюдов и коней, овец, коров!» И доламДано наполниться потоком их веселым. К чертогу горному спешит она; стадаЗа нею тянутся, как зыбкая гряда. И в раковине блеск вновь затаился щедрый.И драгоценный лал вновь погрузился в недра. Индийской топи мгла клад убрала от глаз,В кремнистый лог тоски запрятался алмаз. Но от жемчужины блеснул окрестный камень.Так мрачный храм огня вмиг озаряет пламень. От лика Сладостной, что розовей весны,Тюльпаны меж камней нежданные видны. От пламени Ширин, что разгорался яро,В горячем воздухе все больше было жара. И царь, проведавши, что друг невдалеке,В надежде возомнил: срок миновал тоске. Но страх пред Мариам сражал огонь порыва:Глядела Мариам в глаза его пытливо. Не знал он, как завлечь Ширин в свой паланкин,Не ведал, как бы мог он встретиться с Ширин. Лишь вестью о Луне, лишь ветром он доволен,Что плыл с ее путей. Он вновь любовью болен. Взывая каждый миг: «Где милая моя?»,Он извивается в томленье, как змея. Хосров просит у Мариам снисхождения к Ширин Лишь из кармана тьмы явился месяц, — горыПрикрыли им чело, явив свои просторы. Из трапезной пошел в опочивальню шах.Опять одну Ширин в своих он видел снах. Но лишь его слова о Сладкой зазвучали,Рот грустной Мариам стал горьким от печали. В своей тоске поник пред Мариам Хосров.Ису он поминал среди потока слов. «Я знаю: хорошо то, что Ширин далеко.Мне в рану сыпать соль ее не может око. Все ж радостны враги, поступок мой браня,И обесславлена она из-за меня. Когда б сюда Ширин явилась без опаски,Все к справедливой бы приблизилось развязке. Из горного дворца позволь Ширин мне взять,Среди дворцовых дев приют ей оказать. Когда на лик Ширин взгляну хоть ненароком,Пускай расстанусь я с моим горячим оком». Сказала Мариам: «О миродержец! Ты,Как звезды, на людей взираешь с высоты. С тобою распрю мир оставил за вратами,Склоняешь небеса ты властными словами. Коль имя Сладостной твоей душе — халва,Тебе не сладостна и неба синева. Ты с мягкою халвой свои уста сливаешь.К чему ж остывший рис ты все подогреваешь? К чему тебе шипы? Здесь каждый финик — твой.Верь, лишь бездымною все тешатся халвой. В один ларец меня упрятать с ней — затеяНе вавилонского ли это чародея, Что знает множество присказок, и народСзываючи, пустить готов любую в ход? Нас разлучат с тобой Ширин лукавой руки.Тебе — довольным быть, мне ж — горевать в разлуке. Ведь чары Сладостной я знаю хорошо.Такие сказки я читаю хорошо. Есть жены, до пяти не сосчитают с виду,А хитростью пути отрежут Утариду. На обливных горшках узоры рассмотри:То — жены; ясный блеск, да мерзостно внутри. И верности искать в миру, что полон яда,У сабли, у коня, у женщины — не надо. Мужскую верность ты жене не вложишь в грудь.Промолвил «женщина» — о верности забудь. Мужчины ищут путь, что служит им защитой.Но в женах не найдут игры они открытой. Из левого бедра мы вышли. Должен знать.Что в левой стороне вам правой не сыскать. Что тянешься к Ширин? Она не знает бога.Тебе лишь бедами грозит ее дорога. Узнаешь ревность ты, она — пучина бед.Когда ж ты не ревнив, ты не мужчина, нет! Так шествуй же один — и, лилии подобно,Веселое чело ты вознеси свободно». И молвит Мариам с горячностью большой:«Клянусь я разумом и мудрою душой, И кесаря венцом, и шахиншаха саном, —Коль двинется Ширин к прекрасным нашим странам, Петлею мускусной тоску я утолюТобой обижена, себя я удавлю. Пусть ей меж голых гор чертог послужит кровом.Ведь населенных мест не видеть лучше совам». Из речи Мариам Хосров постиг одно:Двум женщинам вовек ужиться не дано. Он после речь свою с конца другого строил,Терпенье проявил и ласковость утроил. И приезжал Шапур к Хосрову; из долинПечальных привозил он вести о Ширин. И возвращался он с уловкою привычной.От кровопийцы вез ответ он горемычной. Ширин такой игре дивится: столько днейТомленья сносит шах, все думая о ней! Все ж сердцем ведала: его любовь — не ржава,Но в терпеливости нуждается держава. Хосров посылает Шапура за Ширин Шапуру вымолвил однажды властелин:«Доколе тосковать я должен о Ширин? Ты в башню Лунный свет введи ночной порою,И словно лал в ларце я там его укрою. Свой возвратив престол, державу берегуИ быть с желанною открыто не могу. Страшусь, что Мариам в неистовой печалиСама себя распнет, как их Ису распяли. Для сладостной Луны не лучше ль — посмотри —Мне тайным другом быть; так дружатся пери. Хоть на ее пути свои обжег я ноги,Хочу ее беречь, как руку, что в ожоге. Коль явно все свершу, жене не угодив, —Вмиг, дива оседлав, она мелькнет, как див». «Спокоен будь, — сказал художник островзорый, —Я начерчу тебе китайские узоры». И прибыл к замку он. Был замок — пенный шквал,Шквал, что не пену вод, а пену вин взвивал. Склонясь перед Ширин, сказал Шапур с участьем,Что следует порой заигрывать со счастьем. «Чтоб гнаться за тобой, есть Рахш, но остриямЦаревых стрел сверкать мешает Мариам. Он должен чтить ее. Он молвил мне угрюмо:«В том клятву шахскую я дал владыке Рума». Так выйди же со мной, мы сядем на коней,В укромной башне ждут, — и мы помчимся к ней. Будь с милым, час назначь утехи, а не плача.Сумеешь — улетит соперницы удача». Упреки Ширин Шапуру Кумир в безлюдье злом, в злой пустоте Луна,Что вся изнемогла, что все была одна, Вскричала гневная, блестя очами строго:«Стыдись речей своих, не ведающий бога! Сомкни уста! Мой мозг ты словно сжечь готов!Молчи! Достаточно безумных этих слов. Дано тебе сверло, да не для всех жемчужин!Не каждый помысел с умелой речью дружен! Не к каждому ручью отыщется стезя!Пусть руки могут все, — всего свершить нельзя! Ты справедливым был? Об этом я не знаю.Что ты несправедлив, теперь я понимаю. Пусть удалит господь тебя от низких дел!Пускай рассудок твой укажет им предел! Ты царства моего лишил меня, а нынеВзомнил души лишить — последней благостыни. Как лют разбойник мой! Я — словно крепость, онМетнул в нее огонь, — и мой напрасен стон. Я здесь, а там к другой спешит душа Хосрова,Базар любовный там он затевает снова. Честь утекла моя, но не замочен он.Как будто я — ничто, ничем он не смущен. О, как дозволено разбойнику такомуМеня, достойную, предать бесчестью злому! Нет! Он в бою со мной так разогнал коня,Что с ним уже ничто не примирит меня! Из замка мне бежать, когда б он был и раем,Не должно, хоть судьбы мы будущей не знаем. Хотя бы не Шалур, дочь кесаря пришла, —Ее с позором бы из замка прогнала. Что басни мне твердить! Ведь не хмельна я, право!Меня не уловить играющим лукаво! Да что царя хвалить иль слать ему хулу!Господь! Ты знаешь все. Ты не прощаешь злу. Молящему о том свои отдам я губы.Нет, не берут халвы рукой такою грубой. Весеннему цветку милей на землю пасть,Чем в ветре осени метаться и пропасть. Уж лучше, если псы на ловле схватят, — дабыНе устрашатся львов, вгрызающихся в слабых. Приди, все сам скажи и сам ответ мне дай.Есть ноги у тебя, других не утруждай. Лев, чей умелый лов народ повсюду славит,Лишь на своих ногах весть о себе доставит. Ты ноги мне связал. Своих не мучишь ног.Ты шлешь ко мне других, хоть сам прийти бы мог. Не на чужих плечах свои таскаю грузы.Не зубы посланных перегрызают узы. Долготерпенья жар горит в моей крови.Меня «Красавицей Терпенья» ты зови. Но и в чужом краю, вдали родного дома,Вольна в поступках я, с неволей незнакома». Но хоть упрек Ширин о камни бьют стекло,Смиряет сердолик ее упреков зло. Весь гнев ее слова излили на Шапура, —И сердцу легче вновь; взглянув не так уж хмуро, Шапуру молвила: «О, ты красноречив,И речь твоя течет, как плавных вод прилив. Когда приветствовать ты шаха будешь снова,То передай ему… мое послушай слово: «Так говорит Ширин: неверный! Не пойметМоя душа, где речь мне сладкая, как мед? Я мнила, что бродить не суждено мне сиро, —Ты ж покупателем другого стал кумира. Я прошлый облик твой в душе не берегу,Ведь сердце отворил ты моему врагу. Да от неправых дел твой дух влечется к правым!Да вспомнишь вздох Ширин ты сердцем нелукавым! Ты — счастье спящее. С тобой ли мне дружить?Ты — рок. Могу ли я с тобой в согласье быть? Ведь я унижена. Зачем искать такую?Ведь если я — раба, пошли мне отпускную. Нет! Я тебе ровня! И мой возвышен трон.Припомни, что мой рок тебе не подчинен. Меня поставил вниз, но буду я другою.Знай: на твои врата я обопрусь ногою. Рассыплю зерна я кипящих слез, — и вмигНа мой порог взбежишь; я твой услышу крик. Ты на моей крови сад насаждал с усладой,Плоды сбираешь ты. А я? Я — за оградой. От твоего огня не стало мне теплей,Но дымом взор мой жжешь все чаще ты и злей. Как вероломен ты! Ведь ты мой стан разграбил.И честь, принявши вновь свой царский сан, разграбил. Ты был скитальцем, — я дружить с тобой хотела.Ты дело совершил — и нет до Сладкой дела. Меня ты вверг в позор; он тяжек и глубок.Ты свой забросил щит в надменности поток. Ты подписал приказ, ты мне назначил муки.Уйдя, поверг меня в мучения разлуки. Картину ты сыскал в румийской мастерской.К армянской сладости что ж тянешься рукой? Цветы румийского ты обрываешь дола,Так не терзай венец армянского престола. Страшусь: не зажигай ты снова свой огонь.Огонь рождает дым; ты прошлого не тронь. Ты не бросай шипов в полу судьбы. Послушай.Не надо сыпать соль на разлученных души. Ты ввержен в сладкий сон меж царственных пиров.Что ж, отвернись от всех скитальческих шатров. Пускай терзаюсь я, забудь ко мне дорогу,Чтоб я могла себя отдать служенью богу. Считай, что заманил ты птицу снова в сеть,Но птица снова в степь сумела улететь. Теперь безгорестных ночей я не имею,И благосклонности твоей я не имею. О, как терплю я гнет мучительных дорог!Ведь охромел мой конь, а мой привал далек. И сколько слез я лью, меня сжигает горе.Пред ними ад — свеча, и с каплей схоже море. И в море, где в огне горит моя ладья,И в райских долах я, и в адских горнах я. И все ж близ адских бездн, о сладостной отчизнеПрипомнив, я тайком ищу истоков жизни. Могу ли не скорбеть в пустыне без тебя?Тот год была с тобой, а ныне — без тебя. Твоей землянки дверь засыпана землею,Моей воды поток потек над толовою. О, долго ль мне ладью потоком слез вести!О, долго ль дружеским свиданьям цвести! Ведь без тебя мое не завершится дело,Чтоб зреть ему, должны быть вожделенья зрели. Покуда бытия не оборвется нить,Больной надежд на жизнь не может не хранить. Рассудок мой велит лишь к мудрости стремиться.Но выводы любви не на ее странице. На пегом скакуне уверенный ездок,Ристалищем любви помчавшись, — изнемог. Творит ученый смесь, что умудряет разум.Но смесь дают тому, кто уж теряет разум. Ты терпеливого влюбленным не зови.В тревоге сладостной — рождение любви. Терпенье не идет путем любви счастливым.Любви блаженный жар не свойствен терпеливым. Но пусть в тоске Ширин и в горе. НикогдаПусть шаха не гнетет подобная беда!» И вот, когда Ширин прочла всю повесть, землюПоцеловал Шапур и вымолвил он: «Внемлю. Решенье царственной всех наших слов ценней.Твоя уместна речь», — и он поник пред ней. Пусть мысль его была сверлить его готова,Не говорил Шапур, сперва не взвесив слова. Да, слово каждое, что твой рождает рот,Ты взвесь, как золото, пуская в оборот. Начало любви Ферхада Серебряный кумир был весь исполнен гнева.Подобная пери, в шелках шуршащих дева, Там, где меж хмурых гор раскинулась тоска,Не знала ничего приятней молока. Хотя бы сто сортов халвы пред нею было,И то бы молоко ей пищею служило. Но далеко паслись ей нужные стада,И путь к ним требовал немалого труда. Вкруг логова тоски, по скатам гор разлитый,Желчь источающий, рос лютик ядовитый. И гнал стада пастух, проведавши про яд,Туда, где пастбища угрозы не таят. Ночь локоны свои широко разметала,В ушко продев кольцо из лунного металла. В кольце тоски Луна, что жжет, тоской поя,Кольцом до самых зорь свивалась, как змея. Пред ней сидел Шапур; готовясь вновь к дорогам,Он с грустною Луной беседу вел о многом. В заботы, что несла услада рая, онВникал, и обо всем он был осведомлен. Узнав, что пастбища в такой дали от стана,Внимающий расцвел, как лепестки тюльпана. Индусом пред Луной он свой склоняет лик.Как пред Юпитером Меркурий, он поник. «Есть мастер-юноша, — сказал он, — будешь радаТы встретить мудрого строителя Ферхада. Все измерения он разрешает вмиг.Эвклида он познал и «Меджисте» постиг. С искусною киркой склонясь к кремнистой глыбе,Начертит птицу он, сидящую на рыбе. Он розе пурпурной даст пурпур, и меж горСкале железом даст китайский он узор. Пред ним поник весь Рум; и, сделав камень плоским,На нем рисует он, его считая воском. Помочь твоей беде, я знаю, он бы смог.Он — ключ, и каждый шип он обратит в цветок. Без мастера ни в чем достичь нельзя предела.Но мастера найдешь, и завершится дело. Мы с ним — ровесники; в Китае рождены.И мастером одним нам знания даны. Тот мастер ведал все; как лучшую награду,Мне бросил он калам, кирку вручил Ферхаду». Когда умолк Шапур, с души Сладчайшей гнетБыл снят, — докучный гнет хозяйственных забот. День зеркало свое подвесил, и закрылаНочь многоокая все очи — все светила. И стал Шапур искать, и вскоре разыскалТого, кто был сильней неколебимых скал. Он ввел его к Ширин. Приветливо, с поклоном,Как гостя важного, его почтил он троном. Вошел, с горою схож и всех ввергая в страх,Ферхад, что груды скал раскидывал в горах. Был высотой силач, что мощный слон; почилаВ Ферхаде двух слонов чудовищная сила. И каждый страж из тех, кем был гарем храним,Его приветствуя, склонился перед ним. Он засучил рукав, как должен был по званью,Он, препоясанный, встал пред широкой тканью. В смущенье был Ферхад: рок на своем пируВел за завесою какую-то игру. И вот — ночной набег! Внезапное злодейство!Рок развернул свое за тканью лицедейство. С улыбкой, что в себя весь сахар собрала,Вся сладость Сладостной свой голос вознесла. Два сахарных замка сняла Ширин с жемчужин.Стал сахар с жемчугом в одном звучанье дружен. И пальма сладкая те финики дала,Чья сладость финики терзала, как игла. И сахар сладость слов — о молоко с хурмою! —Почтя, сказал, что мед без них пойдет с сумою. И сахар услыхал: мир сахарный возник, —И отряхнул полу от Хузистана вмиг. Ее ведь Сладкою назвали, — и на дивоБеседу Сладкая вела сладкоречиво. Ну что сказать еще? Да все, что хочешь, друг!Пленял и птиц и рыб ее речений звук. Когда уста Ширин свой сахар источали,С поклоном леденцы Сладчайшую встречали. Едва на сборище Ширин откроет рот, —Сердца внимающих в полон она берет. Сражала речью всех! От Сладкой оборона,Клянусь, не найдена была б и для Платона. В Ферхада слух вошла речь Сладостной, — и жарВ нем запылал, и дух в нем стал кипуч и яр. Смятенная душа вздох извергает жгучий, —И падает Ферхад, как падают в падучей. Удар по темени Ферхада жег, — и онКрутился, как змея, ударом оглушен. Ширин, увидевши, что сердце у Ферхада,Как птица трепеща, свой плен покинуть радо, Взялась его лечить, но лишь сумела сеть,Рассыпав зерна слов, вновь на него надеть. «О мастер опытный, — услышал он от Сладкой, —Ты разрешенною обрадуешь загадкой. Желание мое, о мастер, таково,Чтоб услужили мне твой ум и мастерство. Ты, зная мудрый труд и замыслами смелый,Сей заверши дворец своей рукой умелой. Ведь стадо — далеко, а в молоке — нужда,Дай талисман, чтоб нам иметь его всегда. Меж стадом и дворцом в фарсанга два преграда:Уступы скал, и в них проток устроить надо, Чтоб пастухи в него вливали молоко,Чтоб мы сказать могли: достали молоко», И, сладкоречия журчанию внимая,Впал в немощность Ферхад, речей не понимая. В свой жадный слух вбирать еще он маг слова,Но что в них значилось, не знала голова. Хотел заговорить — да нет! — умолк он сразу.Он перст беспомощно прикладывает к глазу. Он вопрошает слуг: «Что приключилось тут?Я пьян, а пьяные как ощупью бредут. Что говорила мне, мне говорите снова,Что просит у меня, о том просите снова». И слуги речь Ширин пересказали вновь,По приказанию слова связали вновь. Когда постиг Ферхад красавицы веленье,Его запечатлел в душе он во мгновенье. И в, мыслях приступил он к сложному труду,Подумав: «Тонкое решение найду». Он вышел, сжав кирку, за ремесло он сноваВзялся; служить любви рука его готова. Так яростно дробил он мускулы земли,Что скалы воском стать от рук его могли. Был каждый взмах кирки, когда ломал он камень,Достоин тех камней, чей драгоценный пламень. Он рассекал гранит киркою, чтоб русло,Что он вытесывал, меж кряжами прошло. Лишь месяц миновал, — и путь, киркой пробитый,Вместить бы смог поток в разъятые граниты. От пастбища овец до замковых воротОн камни разместил, укладывая ход. И так он все свершил, что водоемы раяПред ним простерлись бы, ступни его лобзая. Так слитно ялитамн он выложил проток,Что между плитами не лег бы волосок. Ложбиной, созданной рукой творца умелой,Сумели струи течь, гонимы дланью смелей. Пусть кажется порой: безмерного трудаРука преодолеть не сможет никогда. Но сто булатных гор, воздвигнутых от века,Сумеют разметать ладони человека. Где то, чего б не смял всесильный род людской?!Лишь смерти не сразить невечною рукой. Приезд Ширин к месту работ Ферхада И вот возникло то, что людям незнакомо:Стекает молоко в пределы водоема. И мастером Луне известие дано:Водохранилище им сооружено. И гурия, прибыв, всему дивясь глубоко,Вкруг водоема шла, прошла и вдоль протока. Ей мнилось: водоем и новое руслоЗдесь только божество расположить могло. Не дело смертного водоразделы рая,Где бродят гурии, у млечных рек играя! Услышал от Ширин хваление Ферхад:«Да будешь промыслу божественному рад!» И счастлив он, призыв от луноликой слыша.И был посажен он всех приближенных выше. «Мне нечем наградить такое мастерство.Тут и помощникам не сыщешь ничего». У дивной меж камней, и в полумраке ясных,В ушах светились две жемчужины прекрасных. И каждая красой венцу была равна.Дань города была — жемчужинам цена. И серьги сняв, Ширин с пьянящею мольбоюСказала: «О, прими! Продай ценой любою. Когда смогу добыть я лучшее — ценойДостойной оплачу все то, что предо мной». Жемчужины приняв, их восхвалив, — проворноФерхад к ногам Ширин бросает эти зерна. И устремился он, смиряя горе, в степь.Слезами заливал он, словно море, степь. Нет! Страстью не затмит он созданного дела!Он ждал, чтоб даль его забвением одела. Плач Ферхада от любви к Ширин Лишь сердцем к образу он Сладостной приник, —Из сердца глубины любовь исторгла крик. И вмиг все дни его мучительными стали.И руки крепкие как бы навек устали. И от людей бежать пришла ему пора.Он падал, как больной, поднявшийся с одра. В смятенье мчался он в ущелия и в степи.И с ним врывался стон в ущелия и в степи. Он, стройный кипарис, поникшей розой стал,Как роза, в ста местах рубаху он порвал. Рвя тернии с пути, он сгорбился. НесчастныйШипы из ног своих вытаскивал всечасно. Что нужды, что полу рвут терны, что от плеч,Быть может, голову ему отторгнет меч. Обуреваемый неудержимой страстью,Он нетерпения охвачен был напастью. Вокруг него нисар пурпуровый возник:В тюльпанов заросли он обращал свой лик. Рыданьем в воздухе свои он ставил мрежи.Разбили небосвод и стон его, и скрежет. Застигнутый огнем, рассудок изнемог,Из сердца взвившийся огонь его обжег. Сто смертоносных ран горят в груди Ферхада,И дерзкая душа идти на гибель рада. Для мук и бедствия он как бы стал метой.Где грань страдания? Не сыщешь грани той. Людей он избегал в краю сердечной смуты,Как бы железа — див иль словно ведьма — руты. Он рад беде, хоть взят печалью за полу:Рад запустенью клад, забившийся во мглу. Страдал он, снадобья от ярых мук не зная,Как разомкнуть навек страданий круг, не зная. И страстотерпец был безмерно одинок.Был мир его друзей и спутников далек. Страсть, сжав его в руках, в него впивалась взглядом.И забывал Ферхад, что связан он с Ферхадом. Он чашу бед своих направил бы к Ширин.Да кто б отнес ее к Прекрасной? Он один. И прячась и смущен хмельной любви загадкой,Слова сладчайшие слагает он о Сладкой. И, сердцеогненный и опьяненный, мнит,Что сердце каждого подобный жар таит. Тот, чей замучен дух пыланьем, полагает,Что вся подлунная в пыланьях полыхает. Лишь имя Сладостной всплывет в его мечтах, —Упав, стократно он земной целует прах. К ней обращая лик, не ведая надежды,Он душу разрывал, как рвут свои одежды. Как неуемный конь, Ферхад снует вокруг,И каждый дикий зверь для страждущего — друг. Из шири, из силка для всех с пронзенным сердцем,Шли звери, чтобы грусть делить со страстотерпцем. Зверь землю подметал, другой — страдальцу смогДля сна постлать траву, иной лежал у ног. Ферхад с газелями делил уединенье,А то с онаграми текли его мгновенья. Он лани видел плач, свои с ней слезы слив.Порой расчесывал он космы львиных грив. Он жизни не берег, он был пресыщен миром,Несчастье вкруг него тугим крутилось виром. И радость, что могла б томление спугнуть,Он гневно прогонял, храня свой скорбный путь. И к горю, дружному с его стремленьем страстным,Спешил он, как спешат, скача с конем запасным. Он лика своего слезами мыл сафьян.Он мнил: Сухейля свет глазам печальным дан. Не спал он, хоть и вся спала вокруг природа.Ведь если друга ждут, не преграждают входа. Душа отвергла кладь, что называлась «я».Он жил, чужую кладь в дому своем тая. Он сбросить навсегда свое хотел бы тело,И в теле друга быть — душа его хотела. Но в клетке сломанной уж места птице нет.Царь вышел воевать, огней в столице нет. Так волю с волею иной связал он туго,Что отличить не мог двух слитых друг от друга. Он, встретив пламень злой иль благодатный свет,Лишь видел череду благих иль злых примет. Вес образы вокруг он видел, как задачу,И в них искал примет, вещающих удачу. Но каждый любящий отвергнет знак дурнойИль предназначит зло он для души иной. И образ, будь он плох иль будь он сладок небу,Пригодным сделает себе он на потребу. Он к замку подходил в неделю только раз,От замка Сладостной не отрывая глаз. И вновь стремился он в спасительные степи,Вновь славя давшую мучительные цепи. И к млечному пруду в ночах, издалекаОн брел, что лань, и пил немного молока. И нету для него иных желаний в мире…Лишь этот водоем пред ним в подлунной шири. И, не смыкая глаз, во тьме бродил он тут,Где расположен был им выложенный пруд. Стал сопричастен мир его любовным ранам:Об одержимом весть раскинулась по странам. Хосров узнает о любви Ферхада И передал царю один из царских слугТо, что сказал ему его ближайший друг. Он слышал, что Ферхад, рыдающий в пустыне,Лишь о себе весь мир твердить заставил ныне, Что устремления любовного напастьВ пустыню бедняка заставила попасть. От страсти к красоте, что всем сжигает очи,Стеная, бродит он во мраке долгой ночи. Он говорит: «Душа из-за Ширин больна!»И речь его громка, и всем она слышна. Ни стрелы, ни мечи, разящие с размаха,Ни старцы, ни юнцы в нем не рождают страха. Но знаю: лишь душой привязан он к Луне,Лишь слухом о красе довольствуясь вполне. Серебротелую всечасно поминая,Про самого себя не помнит он, стеная. В неделю раз он к ней приходит в замок; естьЕму услада в том: о ней услышит весть. Едва лишь внял Хосров нежданному рассказу,К грабительнице душ страсть возрастает сразу. В соревновании бойцы отважней бьют,Два соловья нежней над розою поют. Коль двое второпях становятся у, лавки,Ты должен от купца ждать на товар надбавки. Хосрова сердцу вновь ристалище дано:Тот, сердце бросивший, с Хосровом заодно. И по-иному шах заревновал подругу.Придал соратник жар ревнивому недугу. Все просит мысль его: «Ты делу помоги».Не в глине ль он увяз? Не вытащить ноги! Когда недуги нас охватят или скорби,То стройный кипарис свой стан высокий сгорбит. Очам болящего подмога не видна,Ведь мысль болящего, как сам больной, больна. Во здравье человек — и мысль его здорова,А хил — всех дел его колеблется основа. Врач, щупавший, леча, биенье многих жил,В жару свой щупать пульс другому предложил. Совещание о Ферхаде И, отобрав людей из приближенной знати,Шах в совещательной задумался палате. «Как одержимого неистовство сдержать?Как этой костью нам игральною сыграть? Коль сохранить его — мое погибнет дело.Сразить невинного — мне честь не повелела. В могуществе царя я мыслил быть один.На праздник мой прийти решил простолюдин. Прекрасною Луной мне празднество готово.Безумца позвала, чтоб радовать Хосрова». И дали мудрецы царю такой ответ:«Удача лишь тебе свой зажигает свет. И венценосные перед тобой во прахе.И прахом ног твоих окрест клянутся шахи. Да будут, слоено мир, твои бессмертны дни, —Да счастью вечному сопутствуют они! Ему, чтоб для царя не стало вновь обузы,Из золота скуем, не из железа, узы. Ведь зелье от тоски — лишь золото, да, да.Да! С золотом та смесь целебная всегда. Ты призови его, ты в нем роди надежды,Чтоб он на золото свои приподнял вежды, За золото Ферхад и веру отметет,За сладость звонкую от Сладкой отойдет. Ведь с золотом мошна немало глаз гасила.В железе от него оскудевала сила. Коль золотой глупца не отмести метлой,Тогда займи его работой над скалой. Чтоб до поры, когда его иссякнет время,Напрасно бы он бил в скалы гранитной темя». Хосров вызывает к себе Ферхада И, речи выслушав, уж не бродя впотьмах,Гор сокрушителя велел доставить шах. И вот ввели его, могучего, как горы.Вокруг стоял народ, в него вперяя взоры. В страданье он склонил открытое чело.Забвение всего на мощного нашло. Он в тягостной тоске, в смятении глубокомСтоял, овеянный неблагодатным роком. На шаха не взглянув и не взглянув на трон,Ногами в прах, как лев, уперся крепко он. Он, унесенный прочь томленьем по Прекрасной,Счел думу о себе и о царе — напрасной. Ферхаду мощному оказан был почет.Предложенным дарам ты потерял бы счет. Слоноподобный сел, почтен многообразно.Ларь с золотом, как слон, вздымался для соблазна. Но в госте яхонтов огни сохранены,И золото и прах для чистого — равны. Поняв, что лучший дар могучему не нужен,Хосров разверз уста — ларец своих жемчужин. На острые слова, что складывал Хосров,Гость острые слова был складывать готов. Спор Хосрова с Ферхадом Хосров спросил: «Ты кто? Тут все я знаю лица».Ферхад: «Мой край далек, и Дружба — в нем столица». Хосров: «Чем торг ведут, зайдя в такую даль?»Ферхад: «Сдают сердца, взамен берут печаль». Хосров: «Сдавать сердца — невыгодный обычай».Ферхад: «В краю любви не каждые с добычей». Хосров: «Ты сердцем яр. Опомниться спеши».Ферхад: «Разгневан ты, я ж молвил — от души». Хосров: «В любви к Ширин тебе какая радость?»Ферхад: «Сладчайшая душе влюбленной — сладость». Хосров: «Ты зришь ее всю ночь, как небосклон?»Ферхад: «Когда усну. Но не доступен сон». Хосров: «Когда гореть не станешь страстью злою?»Ферхад: «Когда усну, прикрыв себя землею». Хосров: «А если ты войдешь в ее чертог?»Ферхад: «Я голову склоню у светлых ног». Хосров: «А коль она твое поранит око?»Ферхад: «Скажу: рази, второе — недалеко». Хосров: «Когда б другой Прекрасную сыскал?»Ферхад: «Узнал бы меч, хоть был бы тверже скал». Хосров: «Коль к ней дойти тебе не станет мочи?»Ферхад: «Что ж! Издали луна ласкает очи». Хосров: «Быть вдалеке не надо от луны».Ферхад: «Больным нужна ограда от луны». Хосров: «Коль «все отдай» она промолвит строго?»Ферхад: «Я с воплями прошу об этом бога». Хосров: «Коль вымолвит: «Где ж голова твоя?»Ферхад: «…то сей заем вмиг с шеи сброшу я». Хосров: «Любовь к Ширин исторгни ты из тела».Ферхад: «О, чья б душа погаснуть захотела?» Хосров: «Найди покой, не жди благого дня».Ферхад: «Спокойствие запретно для меня». Хосров: «Твоя стезя — явить свое терпенье».Ферхад: «Горя, нельзя явить свое терпенье». Хосров: «Стань терпелив, и в сердце будет свет»,Ферхад: «Хотел бы я… да вот уж сердца нет». Хосров: «Полно скорбей любви опасной дело».Ферхад: «Чего милей любви всевластной дело?» Хосров: «Ей сердце дал, хоть душу сбереги».Ферхад: «Томлюсь. Душа и сердце — не враги». Хосров: «Чего-нибудь страшишься в этой муке?»Ферхад: «Лишь тягости мучительной разлуки». Хосров: «Хотел бы ты наложницу? Ответь».Ферхад: «Хотел бы я и жизни не иметь». Хосров: «Зачем горишь в такой любви великой?»Ферхад: «Осведомись у сладостного лика». Хосров: «Ты принужден о Сладостной забыть».Ферхад: «Но без души, нам сладостной, не жить!» Хосров: «Она — моя, забудь, что в ней услада».Ферхад: «Забвения не стало для Ферхада». Хосров: «Коль встречусь с ней, что скажешь мне — врагу?»Ферхад: «Небесный свод я вздохом подожгу». Что вымолвить в ответ, не ведал ум Хосрова.И увидал Хосров: его бессильно слово. И вымолвил друзьям: «Меж земнородных нет,Умеющих бросать так огненно ответ. Я золотом речей его не оплетаю.Его, как золото, на камне испытаю». И, как железный меч, он обнажил язык,Чтоб к глыбе каменной алмаз кирки приник: «Мы ищем путь прямой, удобный для дороги.Нам трудно обходить окрестных гор отроги. Ты в каменной горе пророй просторный путь,Ведь он послужит мне, об этом не забудь. Никто бы не сумел за это взяться дело,Лишь знание твое его бы одолело. Ты честью Сладостной мне поклянись; другойНе знаю клятвы я такой же дорогой. Ты должен выполнить большую просьбу эту.Ты должен выполнить простую просьбу эту». И многомощный муж дает ему ответ:«Я гору уберу, к тому преграды нет. Давай условимся! Трудом займусь я старым,Но обязательство я выполню не даром, И сердце шахское мне клятву дать должно:Пусть Сахар Сладостной с себя стряхнет оно». Разгневался Хосров; едва лишь не простерлаЕго рука булат, чтоб вражье ранить горло. Но мыслит: «Не страшусь, хоть все ему суля.Не взрыть ему горы — там скалы, не земля. А хоть бы и земля, — и с ней не будет сладу!А хоть бы взрыл ее, — куда снесет громаду?» И быстро говорит: «Согласен я; когдаЗабуду договор — да будет мне беда! Яви в своем труде, стан подтянув потуже,Всю силу, что живет в таком могучем муже». И вымолвил Ферхад, не ведающий лжи;«О справедливый шах; мне гору укажи!» И подведен к горе, что Бисутуном нынеЗовут, каменотес, терзавшийся в пустыне, И явно, что Ферхад свой блеск не сохранит,Что вся гора тверда, что вся гора — гранит. Но с радостной душой, подбодренный Хосровом,Шел разрыватель гор, горя порывом новым. Взлетел он на гору, как бурный ветер яр,И подпоясался, и первый дал удар. И вот он с первым же руки своей движеньемСтал покрывать скалу одним изображеньем: Киркою стан Ширин он высек; так МаниСвой украшал Эрженг, творя в былые дни. И, лишнего киркой не совершая взмаха,На царственном коне изобразил он шаха. Так юная творить ему велела кровь.Он был возвышенным, вела его — любовь. Но с юным — злая весть должна коснуться слухаЧто сделала судьба — горбатая старуха! Рассекание горы Ферхадом и жалобы его Недолго высекал те образы Ферхад,Был изваянием покрыт гранитый скат. И рассекать скалу с утра до темной ночиОн начал. Сладостной пред ним сияли очи. Чтоб гору побороть, свою он поднял длань.За гранью грозная откалывалась грань. Ударит он киркой в расщелину гранита —И башня тяжкая от стен его отбита. Ударит — гору с гор руки низвергнет взмах,Свержением громад людей ввергая в страх. И яхонты сверлил алмазами ресниц он,И гору умолял пред ним склониться ниц он: «Гора! Хоть встала ты гранитною стеной,Ты дружелюбней будь — рассыпься предо мной. Ну, в честь мою лицо ты раздери немного!Дай, чтоб кирке моей везде была дорога! А нет — клянусь Ширин! — кроша тебя, круша,Покуда будет жить во мне моя душа, Тебя терзать начнет, клянусь, мое упрямство,Поставлю душу я с тобой на ратоборство». Ширин направляется к горе Бисутун, и конь ее падает В один счастливый день тех благостных годинСидела меж подруг прекрасная Ширин. И в дружеских речах, рожденных для услады,Невзгод и радостей раскидывались клады. Одна припомнила отраду прошлых дней,И сердцем радостным все радовались с ней. Другая, новых дней предсказывая сказку,Грядущей радости придумала завязку. Немало плавных слов, ласкающих сердца,Подруги заплели — не видно и конца. Но речь звенящая сцепляется не втуне:Услышала Ширин слова о Бисутуне. И молвит весело подательница благ:«Я водрузить хочу на Бисутуне стяг. Шепнула мне душа, что мне увидеть надо,Как рушится скала под натиском Ферхада. Быть может, искорка, ничтожная на вид,От камня отлетев, мне сердце оживит». И оседлать коня велит она, — и гибкийОседлан ветерок разубранною зыбкой: Гульгун был далеко, — и, полного огня,Другого взять Ширин позволила коня, И скачет, заблестев весною золотою,Красавицам Ягмы равняясь красотою, И скачет, заблестев нарциссами очей.Как сто охапок роз под россыпью лучей. Пусть большей нежности, чем в ней, и не приснится.Но на коне Ширин стремительна, как птица. Она, что гурия, взлетела на седло,Ничто с ней быстротой равняться не могло. Вбивают гвозди в синь ее коня подковы,И над землей она — бег небосвода новый. Когда, разбрасывая мускус и несрин,К горе, вся в серебре, подъехала Ширин, — От блеска щек кремни раскопанного станаЗажглись рубинами из копей Бадахшана. К горокопателю, подобному горе,Мчит гору гурия, сверкая в серебре. Ее рубины чтя, покорный приговору,Ферхад, как рудокоп, рубил упорно гору. Как смерить мощь его, когда он рыл гранит?И мер таких наш мир безмерных не хранит! С гранитным сердцем друг бросал в него каменья,Но, чтобы гору срыть, он все напряг уменье. Сам с гору, гору рыл и днесь, как и вчера,А горе перед ним, как Демавенд-гора. Но для того отбил края он от гранита,Что радости он ждал и милой от гранита. Он омывал гранит рубином жарких слез.Но час пришел: гранит к нему рубины взнес. Когда же уст Ширин увидел он два лала, —Пред ним сокровище в граните запылало. Булат в его руке стал сердца горячей,И стала вся скала, что глинистый ручей. Одной рукой вздымал он, словно глину, камень,Другой бил камнем в грудь, скрывающую пламень. Вонзилась в грудь любовь; он видел светлый мир.Что идол каменный! Ведь перед ним — кумир. И с молоком в руке у Сладкоустой чаша.И молвила она: «Испей во здравье наше». И чаша Сладостной к устам поднесена.И чаша сладкая осушена до дна. Коль кравчий — Сладкая, — о счастия избыток!Не только молоко, яд — сладостный напиток. Рассудка этот пир влюбленного лишил,И кравчий пиршество оставить порешил. Стан Сладкой отягчен: парчи не гибки струи.Конь Сладкой утомлен под гнетом пышной сбруи. Будь золотой скакун, под нею той порой,Все ж под серебряной склонился бы горой. Конь, равный ветерку, что мчится лугом росным,Упал под ездоком; своим жемчугоносным. Но лишь увидел тот, в ком трепетала страсть,Что с вихря милая готова наземь пасть, — Коня усталого, отдавшийся порыву,Он поднял над землей, схватив его за гриву. Он в замок снес Ширин; Ферхадова рукаОбидеть не могла на ней и волоска. И положил ее он на ковер, и сноваОн к Бисутуну шел, к труду опять готовый. И вновь с киркою он, вернувшись из палат.И те же камни вновь дробит его булат. На горный кряж взошел, хоть сердце мучил пламень.На кряже головой вновь бился он о камень. Как лань, узревшая на высях призрак трав,Он бросил солончак, на кладбище взбежав. Хосров узнает о поездке Ширин. Гибель Ферхада Вседневно хитростно искал владыка мираКаких-нибудь вестей о действиях кумира. Он больше тысячи лазутчиков имел.Был каждому из них дан круг особых дел. Лишь пальчиком Луна дотронется до носа,Они спешат к царю для нового доноса. Когда на Бисутун взошла Ширин и тамУзрела кряж сродни булатным крепостям,— Все соглядатаи промолвили владыке:«Ферхад увидел рай в ее прекрасном лике, И сила дивная в Ферхаде возросла:Силач взмахнет киркой — и валится скала. Восторгом блещет он, в его душе разлитым.Он, меж гранитных глыб, сам сделался гранитом. Железом, что дробит угрюмых скал табун,Сутулой сделает он гору Бисутун. Воинственен, как лев, твой недоброжелательИ рвет недаром кряж, ведь он — кладоискатель. Лисица победит, в уловках зная толк,Хоть в состязание с ней вступит сильный волк. Хоть груда ячменя увесистей динара,Весы шепнут: «Динар, ты ячменю не пара». Коль с месяц он свою еще промучит грудь, —То из спины горы наружу выйдет путь». И шах изнемогал от этой ярой схватки.Как сохранить рубин? Не разрешить загадки! И старцев он спросил, гоня кичливость прочь:«Какими мерами могли бы вы помочь?» И старцы молвили, не медля ни минуты:«Коль хочешь, шахиншах, распутать эти путы, Ты дай Ферхаду знать среди его вершин,Что смерть внезапная похитила Ширин. Немного, может быть, его ослабнут руки, —И он прервет свой труд от этих слов разлуки». И принялись искать глашатая беды,Чей хмурый лоб хранит злосчастия следы, Того, кто как мясник в крови вседневной сечи,Того, кто из усов огонь смертельный мечет. И вот научен он дурным словам; сулятИль золото ему, иль гибельный булат. Идти на Бисутун, свершить худое делоОн должен. Для него иного нет удела. И дерзостный пошел, вот перед ним — Ферхад.Кирку сжимала длань, не знавшая преград. Ферхад, что дикий лев, с себя сорвавший путы.Рыл гору он, как лев, напрягшийся и лютый. О лике сладостном слагая песни, билОн яростно гранит; он словно пламень был. Ферхаду вымолвил нежданного глашатай,Как будто горестью неложною объяты»: «Беспечный человек! Вокруг себя взгляни.Зачем в неведенье свои проводишь дни?» Ферхад: «Я друга чту, и для него с охотойЯ время провожу, как видишь, за работой. Того я друга чту, чьи сладостны словаИ кем на жизнь мою получены права». И вот когда узнал горькоречивый вестник:Тут ворожит Ширин — пленительный кудесник, Он, тягостно вздохнув, сказал, потупя взгляд:«О смерти Сладостной не извещен Ферхад! О, горе нам! Когда сей кипарис веселыйБыл сломлен бурею, подувшей в наши долы, Мы амброю земли осыпали Луну,Снесли дорогой слез на кладбище Весну. И, прах похоронив прекрасной черноокой,Направились домой мы в горести глубокой». В Ферхада за клинком он направлял клинок,Вздымал за стоном стон, чтоб сильный изнемог. Когда «О Сладкая! — сказать посмел. — О горе!» —О, как такой вещун не онемел, о, горе! Чье сердце этих тайн хотело б не хранить?Внимал им или нет — не смеешь говорить! Когда в Ферхадов слух метнули вестью злою, —С вершины пал Ферхад тяжелою скалою. Вздохнул Ферхад, и вздох был холоден: копьеКазалось, в грудь его вонзило острие. Рыдая, молвил он: «Не зная облегченья,Я ведал тяжкий труд, и смерть полна мученья. Пускай пастух овец бесчисленных пасет,Волк жертву нищего из стада унесет. Да, цветнику сказал шербетчик, рвущий розу:«Вернуть все взятое не забывай угрозу». Проворный кипарис покрылся прахом! Ах,Зачем же мне чело не осыпает прах? Румяных лепестков развеяна станица!Зачем же мне сады, когда вокруг — темница? Уж пташка унеслась в край отдаленный свой!Зачем же не кричу я тучей громовой? Погас над миром свет, горевший звездным знаком!Зачем же в этот день мир не покрылся мраком? В небытии с Ширин свидание мое!Я, не промедливши, уйду в небытие!» Оповестил о ней он и моря и сушу,И, прах поцеловав, свою он отдал душу. Веем ведомо: судьбе иного дела нет,Как души отнимать, гасить для смертных свет. К злосчастному стремясь, рок позабыл о мере,-И входят бедствия, все распахнувши двери. Он видит: счастья нет, лишь горечь дни сулят:Он вложит сахар в рот — тот обратится в яд. За розу ухватясь, он скажет: «Ты близка мне».Не росы на него посыплются, а камни. Увидит бурный мир, увидит: мир — не гладь.Из мира этого свою забрать бы кладь! Поводья свесились, неудержимо время,А юности нога попасть не может в стремя. Свой рок преодолеть придет тебе пора,Лишь только ты уйдешь из этого шатра. В четвертых небесах прибудешь к серафимам,Чтоб в сонме светочей все ж сделаться незримым. Мир — див; храни свой дух — да будет скован див!Дух добронравием от дива оградив. Не делай для себя свой нрав суровый адом.Пусть раем станет он, ведя других к усладам. Коль человечен ты, послушай речь мою:Не только в небесах, но ты и здесь — в раю. О глаз! Беспечный глаз! Ты мир узри воочью.Мир обними, как те, недремлющие ночью. Как долго под землей ты будешь спать, о друг!Крутящихся небес тебя забудет круг. Лет пятьдесят игры злокозненной промчится,-Сей костью глиняной доколь тебе кичиться? Пусть и пять тысяч лет — срок воровской игры,-Брось кость, ведь все равно играешь до поры. Что крепче, чем кремень? Под ветра частым взмахомОн все же стал песком, он стал зыбучим прахом. О коврик кожаный — земля! И вновь и вновьНа этот коврик льют одну лишь только кровь! Кровавые дожди впитала эта суша.Кто мог бы из-под них спасти и Сиавуша? В песчинках взвившихся, что закрутил бурун,Несется Кей-Кобад иль мчится Феридун. И людям не найти на всем земном покровеГорсть глины без людской, людьми пролитой, крови. Кто знает, что таил сей вековечный храм,Счет вечерам его и счет его утрам? Столетие пройдет — и все течет сначала.Лишь век умчится прочь — уж век другой примчало. И с веком человек свой также кончит век,Чтоб он на сущность дней своих не поднял век. Но что в крупицах дней среди тысячелетийУвидеть сможешь ты иль услыхать на свете? Все ж и добро и зло в столетье каждом есть,И в том для мудрого о некой тайне весть. Коль ты не хочешь быть в гонении бескрайном,Ты век не поучай другого века тайнам. Чреда ночей и дней, что пегий конь, летит,От бега времени ничто не защитит. Хоть ты на сто наук свершил свои набеги,Тобой не будет взят в поводья этот пегий. Себя боготворить не должен ты, о нет!Забвение себя — спасения завет. Котел земли кипел по воле звезд, но что же?Необработанной земля подобна коже. Небес игорный дом, незримый для очей,Все деньги отобрал у многих богачей. Иль кажется тебе, что ты с невестой? Мудрый!Мечту на ветер брось, не будь с сереброкудрой. Быть может, грянет смерч, и злой его полетНевесту — жизнь твою — с землею разведет. Придет ли смерч иль нет, забудь свою усладу.Не зажигай в ночи напрасную лампаду. На горсти праха ты. В твоей горсти лишь прах.Хоть руку для земли зажег бы ты впотьмах, — Ей будет нипочем твою увидеть муку,Ей не присыпать, нет, израненную руку! Нам тягостная плоть созвездьями дана,Так часто мучима недугами она! Ведь с кровли прыгнуть вниз нетрудно. Только в злостиТвой неизбежный рок твои сломает кости. Но люди, что во сне не ощущают тел,Не смогут пострадать от многих сотен стрел. Свое дыхание, что управляет нами,Мы ветром осени прикармливаем сами. Но мертв твой каждый вздох, когда в нем нет любви.Твой каждой вздох сочтен; ты страстно проживи. Ты, умирая, смерть встречай бесстрашным взглядом,Но в страсти, человек, ты должен быть Ферхадом, Любил, чтоб на кирку приладить рукоять,Строитель дерево гранатовое брать. Была ему кирка помощницею верной,Всегда с подручною в борьбе его безмерной. Когда его вещун тоскою захлестнул, —Кирку он за гору в отчаянье метнул. Кирка впилась в гранит, а рукоять отбило, —Вошла во влажный прах, а после вот что было: Гранатовый побег из рукояти взрос,И, ставши деревом, гранаты он принес. И каждый этот плод всех снадобий полезней.И немощных любых излечит от болезней. Не зрел их Низами, но измышлять не стал,А в древней книге он об этом прочитал. Смерть Мариам Не радуйся, Хаким, так волили созвездья:За все свои дела дождешься ты возмездья. Знай, будет оценен поступок твой любой!Рок препоясался — следит он за тобой. Когда Хосров послал, все зная про Ферхада,Ширин свое письмо, исполненное яда, Так было сумрачным угодно небесам,Чтоб в Руме царствовать не стала Мариам. Твердят: «Отравы злой ее убила сила.Ведь это месть Ширин, что также яд вкусила». Но, истину блюдя, не слушай, что твердят:Низвергнул Мариам лишь властной мысли яд. Индусы, видел я, являли силу мысли, —Вмиг листья свежие, как мертвые, повисли. И, одурманив люд, они порой луну,Как шар сияющий, бросали в вышину. Лишь только Мариам прекрасная навекиЗамкнула сладкий рот и опустила веки, — Как, ощутив себя уж не в ее руках,Всю вольность прежнюю вкушает шахиншах. Когда сгорел престол — как дерево Марии;Как пальма, шах расцвел, как «дерево Марии». Но все же Мариам оказан был почет, —И в сумрачном дворце день горестно течет. И месяц шах провел в молитвенном обряде,Не трогал тронных дел и в черном был наряде. Лишь обо всем Ширин была извещена,Почуяла меж роз и тернии она: Ей было радостно свою оставить гневность, —Ведь чистоту души уничтожает ревность. Но все ж росли печаль и сокрушенье в ней:Прозрела Судный день за сменой смертных дней. В теченье месяца, чтоб быть душой с Хосровом,Веселья под своим она не знала кровом. А месяц миновал — ив душах нету ран,И мир уже забыл свой горестный изъян. И предалась Ширин уверенной надежде:Пошлет ему письмо и вспыхнет он, как прежде. Все, все слова души в него метнет она,Как в почву сеятель бросает семена. Сочувственное письмо Ширин Хосрову по поводу смерти Мариам, написанное в отместку Взяла она калам; за первою втораяСтрока обдумана; реченья подбирая Столь сладковейные, как майская листва, —Так заплела она начальные слова: «Во имя господа, что там, на звездном троне,Прощает смертного, воздевшего ладони, Владыки светлого небесной стороны, —Кому служения людские не нужны. Питая существа, с них не берет он платы.И лал вправляет он в камней подземных латы. И птиц на высях гор и тварь в глубинах рекОн в горькую тоску ввергает не навек. За добрые дела он все прощает людям,Мы в бедствиях всегда к нему тянуться будем. Все длань его взнесла — от Рыбы до Луны,Он знает все дела — от Рыбы до Луны. Два цвета знает он: в тьме — полночь, полдень — ярок.То горький колоквинт, то сахар их подарок. В дворце и золотом и черном слышит онТо свадебный напев, то стоны похорон. Твоей невесте, шах, не стало в мире места, —Не бойся: для тебя есть не одна невеста. Она ушла во тьму, — была ведь не впотьмах:Ведь ведала, что скор на пресышенье шах. Пусть лучше у него подруги нет на ложе, —Ну что ж, насыщен он! Она ушла — ну что же! Он снова бросит взор на розовый цветникИ молвит: «Предо мной цветок иной возник». Грущу: ушла во мрак нежнейшая из кукол.А свет ее, как всех, и нежил и баюкал. О нежный сердцем шах, не плачь! Иль ты не рад,Что клад укрыт в земле? Она была ведь — клад. Ты горе не вкушай, тебя разрушит горе.Ведь землю жесткую и ту иссушит горе. Ах, сердце хрупкое от горя кто спасет?Всех с этой нежностью во взоре кто спасет? О шах! От Мариам ты отведи поводья,Не скажет и Иса, где все ее угодья. Пусть нежная жена сошла в подземный дол,Не надо покидать свой царственный престол. Ты в кубок лей вино, не лей в свой кубок слезы.Горюя, новых бед накличешь ты угрозы. Живи, покуда смерть не встала у ворот.Пусть умерла она. Родившийся — умрет. Смерть смертного узрев, не каждый будет в гореДни долгие влачить, — он все забудет вскоре, Оставившим наш мир обиды не чини.Терпения хотят — не слез хотят они. Коль тело смертного подвергнется недугам, —То власти царственной не быть к его услугам. Что взносишь над ручьем ты вопли в вышину?Пусть Тигр уменьшился на капельку одну. Над Тигром пей вино, оно — твоя услада.Одной корзины нет из всех корзин Багдада. Души бессонницу дремотой потуши.Ушедшая из глаз пусть выйдет из души. Хоть стройный кипарис исчез из сада мира, —Останься, ты — душа, ты — вся услада мира. В почете должном будь, и вечно будь один.Горит прекраснее единственный рубин. Для солнца кто ровня? Назвать была б обида.Два солнца чтить нельзя — таков устав Джемшида. Двум птахам сладко спать под снегом зимних пург.Ты должен быть один: ты — сказочный Онмург. Утратил ценный дал, но ты ведь царь, и щедроБесценных лалов ряд тебе откроют недра. Та голова ценней, с которой равной нет.Ценней алмаз, чей свет — неповторимый свет. Газель умчалась прочь; но, друг великолепий,Газелей множество твои вмещают степи. Пусть зернышко одно утратил твой хырман, —Да будет целый ток тебе судьбою дан! Пусть розы нет, — забудь, что есть на свете терны,Мир воскресит цветы течением размерным. Останься, пусть ушла румийская краса, —Не плачь о Мариам: останется Иса». Поездка Хосрова к замку Ширин под предлогом охоты Лишь только свет воздвиг свой позлащенный стягИ мрак он разогнал, как скопище бродяг, — Припомнил царь: на дичь так радостна охота!И счастья попытать пришла ему охота. В душе была Ширин, как свет былого дня,И в степи весело направил он коня. Вот най, вот барабан! Гремят его раскаты, —И закружился мир, веселием объятый. Знаменоносцев ряд вздымает шелк знамен.Кто смел, спешит к царю — ловитвою прельщен. Царь блещет на коне. Как должно по обрядам,Венчанный строй владык идет с Шебдизом рядом. Шел слева Ниатус. Как он, забыв свой сан,С рукою у седла шел справа богдыхан. Пылает лик царя. Душа Хосрова рада,И набекрень надел венец он Кей-Кубада. И солнце молвило: «К ноге его прильну!»А конь кольцо рабынь повесил на луну. Как будто над луной зыбучей тучей вея,Над головой царя струился стяг Кавея. Все в золоте мечи вокруг царя горят, —Как будто вкруг царя оград замкнулся ряд. Сквозь них протиснуться — напрасная отвага.Никто сквозь этот строй не мог бы сделать шага. Свидание Хосрова с Ширин Узрев Луну, что свет простерла по округам,Для тополя сего он сердце сделал лугом. Увидев гурию, что здесь, в земном краю,Ворота заперла, как гурия в раю. Увидев светлый ум, готовый к обороне,Чуть не повергся в прах сверкающий на троне. И с трона он вскочил, чтоб вмиг облобызатьПред ней свои персты, — и сел на трон опять. С мольбой о милости он к ней приподнял длани,Он осыпал ее сластями пожеланий: «Как тополь, ты стройна, юна и хороша.Да будет радостна всегда твоя душа! Твое лицо — заря; с ним блещет вся природа.Ты — стройный кипарис, опора небосвода. От свежести твоей во мне весенний свет.Поработил меня учтивый твой привет. Ты ткани и ковры постлала по дорогам,И мчался я к тебе, как будто бы чертогом. Ушных подковок лал, исполненный огня,Дала ты для подков мне верного коня. За ценным даром вновь я одарен был даром;От жарких яхонтов мой лик пылает жаром. Ты — россыпь радостей! Как лучший дар возникПередо мной твой лик! Да светится твой лик! Я — молоко, ты — мед. Твои усладны речи.И выполнила ты обряд почетной встречи. Но для чего врата замкнула на замок?Ошиблась ты иль здесь мне что-то невдомек? Меня назначила ты в плен земле и водам —Сама же в высоте явилась небосводом. Но я не говорил, что, мол, вознесенаХосрова мощь над той, что светит, как луна. Нет, я ведь только гость. Гостей приезжих взорыНе упираются в железные затворы. Опасным пришлецом могу ли быть и я?Ведь для меня лишь ты- источник бытия! Приветливых гостей, приблизившихся к дому,Высокородные встречают по-иному. Ведь если смертен я, — ты также не пери,И с райских жительниц примера не бери». Возвращение Хосрова от замка Ширин Уж солнце, как газель хотанскую, уводитВеревка мрака в ночь, и вот на небосводе Газелей маленьких за рядом вьется ряд, —То звезды на лугу полуночном горят. Царь, что газель, в чью грудь стрела вошла глубоко,Внял яростным словам Ширин газелеокой. И хлопья снежные помчались в мрак ночной,И капельки дождя мелькали, как весной. От горести гора слезливой стала глиной.И сердце ежилось, бредя ночной долиной. Снег, словно серебро, пронзал окрестный мрак;И на Шебдиза пал серебряный чепрак. Звучал упреками Хосрова громкий голос,Черноволосую не тронув ни на волос! Как долго он молил, как жарко! Для чего?Сто слов — да не годны! Все! Все до одного! Молил он и вздыхал — был словно пьян — все глубжеВонзались стрелы в грудь — о, сколько ран! — все глубже. И вот еще текла в своем ненастье ночь,А царь, нахмурившись, от врат поехал прочь. То он к Шебдизу ник, то, будто от недугаОчнувшись, все хлестал и торопил он друга. Он оборачивал лицо свое к Ширин,Но ехал, ехал прочь. Он был один! Один! И ночи больше нет — ее распалась риза,Но нет и сильных рук, чтоб направлять Шебдиза. Царь воздыханья вез, как путевой припас;Он гроздья жемчуга на розы лил из глаз. «Когда бы встретил я, — так восклицал он в горе,Колодезь путевой, иль встретил бы я взгорье» Я спешился бы здесь, и я б не горевал,Навеки близ Ширин раскинувши привал», То вскинет руки царь, то у него нет мочиНе плакать, — и платком он прикрывает очи. И вот военный стан. Царем придержан конь,А сердце у царя как вьющийся огонь. Серебряный цветок освободили тучи,И месяц заблистал над этой мглой летучей. И царь вознес шатер до блещущих небес,Для входа подвязав края его завес. Но не прельщался царь всей прелестью вселенной,Он сердце рвал свое, как рвет одежды пленный. Он, позабыв покой, сжав пальцами виски,Не поднимал чела с колен своей тоски. Придворным, и ловцам, и стражам, и дестурамЦарь повелел уйти; остался он с Шапуром. Как живопись творя, стлал пред царем ШапурУзоры, говоря: «Не будь, владыка, хмур». На пламень горести он лил благую влагу.Смеяться в горький час имел Шапур отвагу. «Тебя от горечи хочу я уберечь:Поверь, нежна Ширин. Ее притворна речь. Столь омрачившимся останешься доколе?Ты рвешься к финикам, ты знай — и пальма колет». Хосров — он не сводил с Шапура жадных глаз —Обильным жалобам открыл потайный лаз: «Ведь видел ты, с какой пришла ко мне отравойТа, что весь мир смутит улыбкою лукавой? И бог не страшен ей! Смела, дерзка она!Ну что же, женщина — так значит нескромна. Я шапку снял пред ней и бросил пред собою.Как стройный кипарис, я встал пред ней с мольбою. Но оттолкнула трон с порфирою она,Ствол царственный снесла секирою она. В мороз ее душа не сделалась горячей.Ее безжалостность увидел каждый зрячий. И речь ее была — секира и стрела.В словах почтительных так много было зла. Есть тернии в любви, но в этот час вечернийБез меры я познал уколы этих терний. Но и в моей груди ведь тоже сердце есть.И злоба тоже ведь у страстотерпца есть. Пусть как Харут она, слетевший с небосклона,Пусть в родинке ее все чары Вавилона, Но так был холоден ее зимы налет,Что для меня Ширин уж не Ширин, а лед. Но от моей любви, терпевшей поношенья,Мне ведом — О Шапур! — источник утешенья! Ребенка скверный нрав известен мамке.Нет Соседа, чтоб не знал, каков его сосед. Ширин — мой тайный враг! Мрак под личиной света.Таится ненависть под нежностью привета. Как жаден был мой пыл, как был напрасен он!И вот, отверженный, рассудка я лишен. Не слушала она: крутилась непогода;И речь моя текла как будто больше года. Мне в тьме полуночной свечи не принесла.Бальзама мне от ран в ночи не принесла. Хоть, встретить Сладкую для каждого отрада,Хоть сладостна Ширин, — мне новых встреч не надо! Ведь встреча всех обид мне не искупит, нет!Ведь с горьким вкусом хлеб никто не купит! Нет! Быть под ногой слона, быть мертвым на кладбищеОтрадней, чем просить у злого скряги пищи. Быть лучше под водой, быть рыбой, чем своиМоления нести в пристанище змеи. Отрадней землю рыть. Да! Лишь не довелось быВ дом недостойною свои направить просьбы! Жемчужин чистых блеск не в чистых ли морях?Кто роет черный прах — найдет лишь черный прах. Покинь пустую копь! Иль, чтоб душа угасла,Мне быть светильником, в котором нету масла?! Жизнь стоит ли вручать той прихотливой, тойЛукавой, для кого она лишь звук пустой? Клянусь, еще таит подлунная долинаС павлином равную подругу для павлина». Свадьба Хосрова и Ширин Всем розам небеса, сперва сказав: «ПробудимВас в день весны», — потом их предлагают людям. Великий рок, венцу жемчужины даря,Венец в жемчужинах наденет на царя. Пловцы ныряют вглубь на поиски жемчужин,Чтоб стал жемчужин блеск с венцом царевым дружен. Став слаще, чем джуляб, прекрасней, чем пери,Ширин, позвав царя, промолвила: «Бери, Пей сладкий кубок мой, пребудь в истоме сладкой,Ты сладостно забудь все в мире, кроме Сладкой». В словах, являющих величие и честь,Ширин потайную царю послала весть: «Не прикасайся ты сегодня ночью к чаше:Два опьянения не входят в сердце наше. Что яство для людей, чей ум затмит вино?Поймет ли — солоно ль, не солоно ль оно? Хмельной, найдя все то, к чему стремился страстно,Промолвит: «Я был пьян, все бывшее — неясно». И те, что во хмелю откроют свой замок,Потом бронят воров, и всем им невдомек». По нраву эта весть пришлась владыке мира.«Исполню, -.молвил он, — веление кумира». Но пьют в веселый день!… Будь сломлена печать!Себя на празднике не надо огорчать! Пел снова Некиса, бренчал бербет Барбеда,-Звенела над Зухре их нежная победа. То, полный сладости, пел мелодичный руд:«Пусть длятся радости, пусть чаши все берут!» То кубок прозвенит, сверкая пред Барбедом:«Всегда удачи свет тебе да будет ведом!» И в сладостных мечтах о сладостной ШиринХосров испробовал немало терпких вин. И промежутки царь все делает корочеМеж кубками. И вот проходит четверть ночи. Когда же должен был, почтителен и тих,К невесте царственной проследовать жених, — Его, лежащего без памяти и речи,К ней понесли рабы, подняв к себе на плечи. И вот глядит Ширин: безвольный, допьянаЦарь упоен вином. Себя укрыв, она Тому, кто все забыв, лежит как бы сраженный,Другую милую отдаст сегодня в жены. Она схитрила, что ж, — ты так же поступайС тем, кто придет к тебе, упившись через край. Из рода матери всегда жила при СладкойСтаруха. Словно волк была она повадкой. И с чем ее сравнить? О диво! О краса!Скажу: как старая была она лиса. Две груди старая, как бурдюки, носила.И плеч ушла краса, колен исчезла сила. Как лук изогнутый» была искривленаС шагренью схожая, шершавая спина. Ханзол, несущий смерть! Кто глянул бы не косоНа щеки, — в волосках два колющих кокоса. Ширин, надев наряд на это существо,Послала дряхлую к Парвизу для того, Чтоб знать, насколько царь повержен в хмель могучийИ сможет ли Луну он отличить от тучи. Старуха полога раздвинула края,-Как будто из норы к царю вползла змея. Как сумрак хмурая — таких не встретишь часто,-Была беззубая, но все ж была зубаста. Царю, когда к нему вошла сия лиса,Уже овчинкою казались небеса. Но все ж он мог понять, — он на усладу падкий:Не так весенние ступают куропатки. Не феникс близится — ворону видит он.Влез в паланкин Луны чудовищный дракон. «В безумстве я иль сплю? — он прошептал со стоном.Где ж поклоняются вот этаким драконам? Вот кислолицая! Горбунья! Что за стать!Да как же горькая сумела Сладкой стать?» Хосрова голова пошла как будто кругом.Решил он: сей карге он сделался супругом. …Старуший слышен крик… Промолвила Луна:«Спасти ее!» И вот к царю идет она. К лицу прибавив семь искусных украшений,Откинув семь завес, вошла; плавней движений Не видел мир. Пред ней — ничто и табарзад.Вся сладость перед ней свой потупляет взгляд. Она — что кипарис, сладчайший из созданий.Она — сама луна, закутанная в ткани. Что солнце перед ней, хотя она луна!Ста драгоценней стран подобная весна! Подобной красоты мир не смущали чары.Все розы в ней одной, в ней сладости — харвары. Она — цветы весны. О них промолвишь ты:Одним счастливцам, знать, подобные цветы! Блестящий Муштари пред ней померкнет. ПаваПред плавною Ширин совсем не величава. Ее уста — любовь. О, как их пурпур густ!Но все ж ее уста еще не знали уст. Весь Туркестан попал в силок ее дурмана.Лобзания Ширин ценнее Хузистана. О розы свежих щек! Состав из роз, взгляни,Заплакал от стыда; его печальны дни. Ты, томный взор, нанес сердцам несчастным раны!О поволока глаз! Ты грабишь караваны! Ширин! Ведь ты вино: уносишь ты печаль.Нет горя там, где ты. Оно уходит вдаль. О сахар сахара, о роза роз! О боже!Она явилась в мир сама с собою схожей. И царь протер глаза: они ослеплены.Так бесноватых жжет сияние луны. И, как безумцы все, смущен он был ЛуноюИ хмеля сонного затянут глубиною. …И пробудился царь. Ночи свершился ход.Царь видит пред собой наисладчайший плод. Невесту светлую ему послало небо, —Пылающий очаг, назначенный для хлеба. Ушел небиза хмель за тридевять земель.Сладчайший поцелуй согнал с Парвиза хмель, Он словно вин испил необычайных, новых.И сад расцветших роз был сжат в руках царевых. Лишь покрывало с уст, как эта ночь, ушло, —Терпение царя мгновенно прочь ушло. Краса весь разум наш вмиг обратит в останки.Мани своим вином отравят китаянки. Ворвался в Хузистан в неистовстве ходжа,Лобзаний табарзад похитил он, дрожа. Таких рассветных вин, как эти, — не бывало.Таких блаженных зорь на свете — не бывало! И начал он сбирать охапки сладких роз.И сам он розой стал в часы веселых гроз, И молвил он любви, что миг пришел, что надоУже вкушать плоды раскрывшегося сада. То яблок, то гранат он брал себе к вину,То говорил, смеясь: «К жасмину я прильну». И вот уже слились два розовых их стана.И две души слились, как розы Гюлистана. Сок розы в чашу пал, о радости моляИ сахар таять мог в плену у миндаля. Так сутки протекали, и вот вторые сутки.Нарцисс с фиалкой спят, и сладок сон их чуткий. Так два павлина спят в тиши ночных долин…Поистине красив склонившийся павлин! Они, покинув сон, прогнав ночные тени,Послали небесам немало восхвалений. И, тело жаркое очистивши водой,Молитвы должные свершили чередой. Все близкие к тому, кто был на царском троне,Окраской свадебной окрасили ладони: В хне руки Сементурк, в хне руки Хумаюн,В хне руки Хумейлы, и лик их счастья — юн. Однажды царь сидел в своем покое, взглядомОкидывая дев, с ним восседавших рядом. Им драгоценности он роздал. ЗапылалВ их ожерелиях за лалом рдяный лал. Он отдал Хумаюн Шапуру, — сладким садомЕго он наградил, сладчайшим табарзадом. Затем дал Хумейлу царь Некисе, а вследКрасотку Сементурк в дар получил Барбед. Ну а Хотан-Хотун премудрую и видомПрелестную Хосров связал с Бузург-Умидом. С почетом отдал царь Шапуру всю страну,В которой некогда цвела Михин-Бану. Когда вступил Шапур в предел своих владений,В них множество воздвиг прославленных строений. Та крепость в Дизакне, чья слава немала,Шапуром, говорят, построена была. И одаряет вновь всей радостью ХосроваБлагожелательство небесного покрова. Свершенья, молодость и царство — лучших узВовек не видел мир, чем их тройной союз. И дня без лютни нет, и ночи нет без кубка…Все в мирных днях забыть — нет правильней поступка. Лишь радости вкушай, их так приятен вкус,-И огорчений злых забудешь ты укус. Он пил, дарил миры, он радовал народы.И в наслаждениях текли за годом годы. Когда ж прошли года и духом он прозрел,То устыдился он всех дерзновенных дел. И белый волос стал у щек нежданным стражем.«О молодость, прощай!» — его увидев, скажем. Быть в мире иль не быть? Граница — волосок,И волосок — седой. И час твой — недалек. Для взора смертного все чернотой одето —Лишь только до зари, до вспыхнувшего света. Мы греемся в саду, пока снежинок ройНе ляжет на листву сребристой камфорой. Постигни молодость! Она — пыланье страсти.Весь мир, вкушая страсть, в ее всесильной власти. Но седовласый рок возьмет права, и онТвою изгонит страсть. Таков его закон. «Как быть? — у старика спросил красавчик с жаром.Ведь милая сбежит, когда я буду старым». И отвечал старик, уже вкушавший тишь:«Друг, в старости ты сам от милой убежишь». Коль ртуть на голове — она бежит от мира,Бежит от серебра напрасного кумира. От мрака локонов печаль умчится вдаль.Черноволосых взор — пугает он печаль. Войска тоски бегут перед тобой, нубиец.Ведь только радуясь, живет любой нубиец. Окраска черная глазам на пользу: рьянИ радостен, юнец стремится в Индостан. Все понял царь и внял он белому жасмину.Он в юных днях — как я — постиг свою кончину. Хотя Хосров сдержал любой бы свой обет,Но мир обманывал, и царь страшился бед. То на златой доске он в нард играл, то бегомШебдиза тешился, былым отдавшись негам. То он Барбеда звал, то слушал водомет,То обнимал Ширин, как бы вкушая мед. Ширин и царский трон, Барбед и бег Шебдиза —Излюбленный предел всех радостей Парвиза. И вспомнил он, — смутясь, все предвещавший сон,И сад его души был мраком полонен. Все то, что создали, он знал, земля и воды,Хоть так прекрасно все, сотрут, разрушат годы, До полнолуния растут лучи луны,Потом — уменьшатся, потом — уж не видны. Я дереву в саду, в саду плодовом внемлю:«Созревшие плоды повергну я на землю». Наставления Ширин Хосрову о справедливости и знании Был светлый день; Ширин про мудрость, про делаПравления с царем беседу повела: «О царь, есть мудрецы по их направься следу!О справедливости давай вести беседу. Стремился долго ты мечты осуществлять,Ты чаянья свои осуществишь опять. Ты милостиво дал цвести твоим пределам,Но их не погуби несправедливым делом. Страшись! Отшельники молитвословный жарВздымают с просьбою о ниспосланье кар. И старой женщины молитва на рассветеТебя за это все в тугие схватит сети. Без пользы закричишь, горе глаза воздев,Когда тебя сметет их справедливый гнев. Был древле ряд зеркал в руках владык взнесенныхЗеркал, затмившихся от вздохов угнетенных. Когда счастливым дням с тобой не по пути,Удачу не во всем сумеешь ты найти. Когда листок древес уже свисает хилый,В нем с ветром осени бороться нету силы. Насилий не чини, не угнетай свой крайИ подданных своих приветливо ласкай. Я в страхе: может быть, то повторится снова,Что некий царь сказал. Его я помню слово: «Я счастьем был храним, — оно ушло, и вотОковы разомкнул озлобленный народ», Он думал, что народ был обделен вселенной.Он думал, что владел один лишь он вселенной. Чванливо думая, что в жизни все течетЛишь только для него, — утратил он почет, Другой счастливец встал — и царь, всем несший муку,С напрасною мольбой протягивает руку, А если б не язвил он сотней жал народ,Его бы одного всегда желал народ. Ты знаньем овладел и царством целым тоже,Ты с черным волосом, но ведь и с белым тоже. Будь к вечности готов, дни хрупки и легки…Недолог твой привал — увязывай тюки. Ты злато с серебром сольешь в единый слиток,Но Судный день сотрет сокровищ преизбыток. Храни тебя господь, но все же посмотри,Что унесли с собой ушедшие цари? Когда хранишь свой скарб, то он твой враг и мститель.Раздашь его — и он твоих путей хранитель. Ты летопись прочти: где Дарий, где Джемшид?Всех солнечный огонь посменно сокрушит! Напевов девяти внимая всем усладам,Ты умудряй свой дух их сокровенным ладом». Описание Шируйе и конца царствования Хосрова Хосров премудрости достигнул высоты,И наглухо забил он лавку суеты. Был у Хосрова сын от Мариам. С пеленок,Дыша, он дурно пах. Казалось — это львенок. Он звался Шируйе. Знал я и ведал свет,Что он, когда ему лишь девять было лет, Промолвил про Ширин во дни отцовской свадьбы:«Ширин под пару мне! Вот мне кого поймать бы!» О вере ли его поведать, о любви,Про знанье иль про злость, горящую в крови? Весь наполнял дворец он мрачным дымным смрадом.И на него Хосров взирал суровым взглядом. И так сказал Хосров: «Мудрец Бузург-Умид!От сына этого душа моя скорбит. Он отвратителен, а в некие минутыИ страшен. От него в грядущем ладу я смуты. Злокознен он, как волк, что рыщет, что не сыт:Он и для матери опасности таит. Хорошего не ждать от тех, кто полой скверны.Все в пепел обратит огонь такой неверный. Кого бы речью он сумел к себе привлечь?Ему лишь самому его приятна речь. Нет фарра, сана в нем. В нем только смрад пожара.Он на фарсанг бежит от сана и от фарра. Он дым, всклубившийся из моего огня.И, мною порожден, бежит он от меня. Я голову в венце вознес над целым светом,Но, коль наследник он, — какая польза в этом? Не любит он Ширин, сестер не любит он.И, глядя на меня, он злобой омрачен. Что красота ему! Он — что осел: закрыто,Ослу прекрасное. Ему милей корыто. Змееныш мной рожден, так, стало быть, и я, —Наверно, думает мой «славный» сын — змея. Чтоб сделаться плодом, цветок возник не каждый.И сладость сахара сокрыл тростник не каждый. В былом отцеубийц немало я найду.Железо — из руды и все же бьет руду. И множество чужих с врожденным чувством честиНам ближе, чем родня, исполненная лести». «О прозорливый шах! — сказал Бузург-Умид. —Твой ум — познать и свет и тьму тебя стремит. Пускай твоя душа в нем злое примечала.Но сущности твоей в нем кроются начала. Ты с сыном не враждуй, на нем твоя печать,От кровной связи кровь не надо отлучать. Никто не станет, шах, бить деревцо граната, —В венце своих плодов горит оно богато. А тута деревцо и треплют и трясут, —Ведь головою вниз детей повесил тут. Ты благ — и сын твой благ. Ведь слепок самый точный.Сажаемый чеснок — и взросший плод чесночный. Когда кроят парчу, владыка, то к чемуОбрезки отвергать? — Берут их на кайму. Пускай строптив твой сын, забудь свои невзгоды.Строптивость не страшна — ее смиряют годы. Он юн. Но буйных дней промчится череда, —От буйства в старости не станет и следа». Хосров уединяется в храм огня.Шируйе заключает его в темницу Решает царь Хосров, уже усталый телом,Что должен храм огня быть царственным пределом, Что суеты мирской забыть он должен след,И лишь огню служить, как праведный мобед. И в храм ушел Хосров, земному чуждый долу.И прыгнул Шируйе, как лев, к его престолу. Ликует львенок, пьет, — сильна его рука,Но все ж за шахом он следит исподтишка. И вот отвергшему житейские обузыОн мрак темничный дал, дал не свободу — узы. Он злобствовал: блестел зубов его оскал.И лишь одну Ширин к царю он допускал. Но говорил Хосров: «Я пью живую воду:С Ширин и в сотнях уз я чувствую свободу!» И молвил царь Луне, ему подавшей пить:«Ты не грусти, Ширин, так может с каждым быть. Но грянувших ветров нежданные оравыТерзают кипарис, им незаметны травы. Стрела, возжаждавши желанного достичь,Всегда охотится на избранную дичь. Землетрясение раскалывает горы, —Возвышенным страшны созвездий приговоры. Пусть счастья больше нет, твое участье — есть.Но если ты со мной, то, значит, счастье — есть». И сладкоустая чело к нему склоняла,И от чела его печали отгоняла: «Текут дни радости, дни плача — чередой,За неудачею удача — чередой. Коль рок смешает все в неистовстве упорном,Погибнет тот, кто все увидит в свете черном. Ты цепи мыслей злых из разума гони, —С цепями на ногах свои проводишь дни. Чтоб рок свой победить, в тебе не хватит силы, —Но многие спаслись и на краю могилы. Не всех здоровых, верь, минует страшный жар,Не каждый жар больных — погибельный пожар. Порою думаешь: замок ты видишь сложный, —Глядь, это не замок; ты видишь ключ надежный. Очисть премудрый дух, забудь свою тоску.Ведь к горю горе льнет, как влага льнет к песку. Кто трон твой захватил? Ведь это лишь Муканна, —Он сотворит луну для вящего обмана. Но с этакой луной мир все же будет мглист:Его не озарит железа круглый лист. В стране, где черный дух во все проникнул тьмою,Снежинки черными покажутся зимою. Бесчинствам не дивись, будь стойким-до конца, —Встречай насмешкою деяния глупца. Бесстыдны наши дни, им в совести — нет нужды.Чуждайся этих дней, они величью чужды. К кому по совести относится наш свет?К тому, что не рожден и в ком уж жизни нет. Кто на века войдет в непрочную обитель?Так не грусти, что в ней и ты не вечный житель. Когда бы мир забыл про смену дней, про тлен, —То не было бы, верь, и в царствах перемен. Хосрову небеса, крутясь все снова, снова,Трон царский отдали, забыв про Кей-Хосрова. И розовый цветок, украсивший цветник,Блеснул слезой росы, но тотчас же поник. Утративши блага, что ценит наше племя,Вздохни и вымолви: «С меня свалилось бремя». Пусть ценится людьми все, что имеешь ты,Пускай твой скарб возьмут, но уцелеешь ты! Влекомый к радости, ты с лютней схож. НевольноВскричишь: когда колки подкручивают — больно. Как сладко не иметь заботы никакой!Из всех мирских услад всех сладостней покой. Дремли, коль у тебя вода с краюхой хлеба.Беспечность — вот страна под ясным светом неба. Ты голову держи поднятою всегда.О ней заботиться — тяжелая беда! Пусть в крепких узах ты, пусть ты в кругу ограды,Ведь крепко берегут сокровища и клады. Ты не считай, что ты низвергнут с высоты.Два мира — два твоих везира. Ты есть ты. Ты — сердце мира, царь! Для плеч твоих — порфира.И снова ты в игре свой вырвешь мяч у мира. Ты избран меж людьми! Творец, тебя любя,Весь мир сверкающий раскинул для тебя. Будь радостен! Забудь тоску земного дола!Что этот плен венца! Что этот плен престола! Для царства сделай ты, печали отстраня,Престолом — целый мир, венцом — светило дня». И царь внимал Ширин. И каждое реченьеОдушевляло дней поспешное теченье. И чтобы скорбь царя утишить, превозмочь,Не раз Ширин с царем всю коротала ночь. Шируйе убивает Хосрова Полуночь, скрыв луну, как будто гуль двурогий,Сбивает небеса с назначенной дороги. Бессильны времена, хоть мощь у них и есть.И слепы небеса, хоть звездных глаз не счесть. Ширин стопы царя в цепях червонных, пениСдержав, взяла к себе на белые колени. И сладостный кумир с цепями черных косНа золотую цепь ронял алмазы слез. Прекрасная стопы, натертые до крови,Ласкала и, склонясь, к ним прижимала брови. Журчала речь ее, как струй чуть слышных звон:Под звуки нежных слов нисходит сладкий сон. И в слух царя лила, лила она усладу.Слова царя в ответ к ее склонялись ладу. Когда уснул Хосров, когда умолкнул он,Передался Ширин его спокойный сон. Спит нежная чета, а звездные узорыСвои бесстыдные на них бросают взоры. Хотела крикнуть ночь: «Злодейство у ворот!»,Но мгла гвоздями звезд ее забила рот. И бес сквозь роузан, взор устремивши книзу,Уже пускается к Сладчайшей и к Парвизу. Он беспощадностью похож на мясника.Рот — пламень, а усы — два черные клинка. Как вор укрытый клад, глядя сурово, ищет —Так ложе царское, так он Хосрова ищет. Нашел… и пересек он тяжестью мечаХосрова печень… Так! Погашена свеча! И крови под мечом взметнулся ток летучий,Как пурпур молнии бросается из тучи. И, разлучив чету, сей бес, удачей пьян,Как сумрачный орел, взметнулся в роузан. И царь, в блаженном сне погубленный навеки,Все ж приоткрыл уста и чуть приподнял веки. Весь кровью он залит… Глядит он, чуть дыша…Смертельной жаждою горит его душа. Подумал царь: «Ширин — жемчужину жемчужинЯ пробужу, скажу: глоток воды мне нужен». Но тут же вспомнил тот, чей взор покрыла мгла.Что множество ночей царица не спала. «Когда она поймет, к какой пришел я грани, —Ей будет не до сна среди ее стенаний. Нет, пусть молчат уста, пусть дышит тишина,Пусть тихо я умру, пусть тихо спит она». Так умер царь Хосров, ничем не потревожаШирин, уснувшую у горестного ложа. Пробуждение Ширин Кровавый ток лился, все расширялся он…Нарциссы глаз Ширин свой позабыли сон. Порой, в былых ночах, о горестях не зная,Она бросала сон при сладких звуках ная. А ныне — не гляди, иль сердце заболит! —Кровь жаркая царя проснуться ей велит. Как птица, вскинулась от хлынувшего света.Ее ужасный сон ей предвещал все это. И сорвана Ширин с Хосрова пелена, —И видит кровь она, и вскрикнула она. Увидела не сад, не светлое созданье:Встречает взор ее разрушенное зданье. Престол, что без венца, ее увидел взор,Светильник брошенный: все масло выкрал вор. Разграблена казна, ларец лежит разъятый,Войска ушли. Где вождь? Сокрылся их вожатый! И мраком слов своих Ширин чернила ночьИ плакала; затем пошла неспешно прочь. И с розовой водой вернулась к изголовью,Чтобы омыть царя, обрызганного кровью. Льет амбру с мускусом — и крови больше нет,И тело царское сверкает, словно свет. И тот последний пир, что делают для властных,Устроила Ширин движеньем рук прекрасных. И, раматами овеявши царя,На нем простерла ткань алее, чем заря. Усопшего царя как будто теша взоры,Надела и сама роскошные уборы. Шируйе сватается за Ширин Для сердца Шируйе Ширин была нужна,И тайну важную да ведает она. И молвил ей гонец, его наказу вторя:«С неделю ты влачи гнет выпавшего горя. Недельный срок пройдет — покинув мрак и тишь,Ты двухнедельною луной мне заблестишь. Луна! В твоей руке над миром будет сила.Все дам, о чем бы ты меня ни попросила. Тебя, сокровище, одену я в лучи,От всех сокровищниц вручу тебе ключи». Ширин, услышав речь, звучащую так смело,Вся стала, словно нож, вся, как вино, вскипела. И молвила гонцу, потупясь: «Выждем срок!»Так лжи удачливой раскинула силок. И скоро Шируйе такой внимает вести:«Когда желаешь ты царить со мною вместе, Ты соверши все то, что я тебе скажу.Я благосклонностью твоею дорожу. Уже немало дней я чувствую всей кровью,Что я полна к тебе растущею любовью. И если в дружбе я, как ведаешь, крепка, —Все для меня свершить должна твоя рука. В своих желаниях я так необычайна, —Но есть в них, Шируйе, и сладостная тайна. В тот час, когда с тобой соединимся мы,Я все тебе скажу среди полночной тьмы. Прошу: ты пышный свод дворцового айванаСнеси, хотя достиг он яркого Кейвана. И дальше: повели, чтоб выкинули вонИз царского дворца Хосрова древний трон. Чтоб след могущества разрушили, чтоб рьяноВзыграл огонь и сжег весь пурпур шадурвана. Джемшида чашу, царь, вели сломать, чтоб к нейНе мог нас привлекать узор ее камней: И коль Парвиза власть уже не ширит крылья,Пускай Шебдизу, царь, подрежут сухожилья. Когда исполнят все, исполнят все подряд, —Пусть погребения свершается обряд. Дай шахматы царя из яхонтов на зельеЦелебное — сердцам подаришь ты веселье. Пусть голубой поднос разломят, — бирюзаПусть в перстнях и серьгах всем радует глаза. Не слушай, как Хосров, ты без конца Барбеда,Навеки изгони ты из дворца Барбеда. Когда моих забот исчезнет череда,Служением тебе так буду я горда! И я склонюсь к тебе той сладкою пороюИ тайну замыслов, как молвила, открою». И сердце Шируйе отрадою полно,По слову Шируйе все было свершено. Все замыслы Ширин свершились друг за другом:Все сделал Шируйе, чтоб стать ее супругом. «Твой выполнен приказ», — услышала она.И пылом радостным прекрасная полна. Все из вещей царя, все из одежд царевых, —От обветшалых риз и до нарядов новых,- Все нищим раздавать велит она скорей.Все на помин души — души царя царей. Смерть Ширин в усыпальнице Хосрова Заря меж облаков встает не в зыби ль сладкой?Но сладкий день, взойдя, принес погибель Сладкой. Хабешский негр, во тьме несущий камфору,Рассыпал тюк — и луч прошел по серебру. Из крепости смотрел на месяц чернокожий —И вдруг оскалил рот, смеясь, как день пригожий. Вот кеянидские носилки, лишь заряБлеснула, сделала царица для царя… Носилки в золоте; в кемарское алоэРубины вправлены, напомнивши былое. И царь, как повелел времен древнейших чин,На ложе смертное положен был Ширин. В назначенный покой, Ширин услышав слово,На царственных плечах цари внесли Хосрова. И там пред мраморным бесчувственным лицомНосилки обвили торжественным кольцом. И каждый палец стал у бедного БарбедаКалам расщепленный. Весь мир был полон бреда. На этот хмурый мир взирал Бузург-Умид.Он, миру верящий, от мкра ждал обид. Стенал он: «Небеса да внемлют укоризне:Лишился жизни шах — и нас лишил он жизни. Где всех народов щит? Где слава всех царей?Где стяг и острый меч, что всех мечей острей? Где тот, чья на миры легла победно риза?Где скрылся наш Кисра? Где нам сыскать Парвиза? Коль к переезду ты далекому готов,Равно, Джемшид ли ты, Кисра, иль ты — Хосров!» Прислужниц и рабов понура вереница.Средь них, как кипарис, идет Ширин-царица. В кольце ее серег сокровища морей,На плечи за кольцом легло кольцо кудрей. Насурьмленных бровей растянутые луки,Хной, как пред свадьбою, окрашенные руки. И золотой покров течет с ее чела,И ткань Зухре огнем вдоль стана потекла. Кто мог бы смертные так провожать носилки?Прохожих опьянял и страстный взор и пылкий. Как опьяненная, сопровождала прах,Идя с припляскою, как будто на пирах. Все, глядя на Ширин, решали вновь и снова:«Не в горести она от гибели Хосрова». И думал Шируйе, в себе таящий тьму,Что сердце Сладостной склоняется к нему. И всю дорогу шла с припляскою царица.Вот купол перед ней… Вот шахская гробница. Рабыни скорбные столпились за Ширин,Роняя жемчуг слез на щек своих жасмин. Внесли царя под свод. Вкруг сумрачного ложаВстал за вельможею, безмолвствуя, вельможа. И у Ширин жрецом был препоясан стан,И в склеп вошла Ширин — и ею знак был дан Гробничный вход прикрыть. И вот в наряде аломК носилкам царственным идет она с кинжалом. И, рану обнажив носителя венца,Прижала алый рот ко рту ее рубца. И так же в печень, в бок царица захотелаСвой погрузить кинжал, свое пронзая тело. И ложе царское ее покрыла кровь,Как будто кровь царя, растекшаяся вновь. И вот она с царем без возгласа, без речи,Уста прижав к устам, к плечам прижавши плечи. Но вскрикнула она, от рта отъявши рот…И слышит за дверьми сгрудившийся народ, Что две души слились, что в теле нету муки,Что нет в душе тоски, что нет сердцам — разлуки. Тебе, чьим пламенем для смертных озаренБыл этот брачный пир, — да будет сладок сон! Пусть тот да ощутит всевышнего десницу,Кто тихо вымолвит, прочтя сию страницу: «Аллах, оберегай могильный этот прах!Двух пламенных прости, о благостный аллах!» Осанна Сладостной, осанна сладкой смерти!О смертные, любви, все победившей, верьте! Так умирают те, что страстно влюблены,Так души отдавать влюбленные должны. И женщина ли та, в которой столько воли?Муж с женщиною схож, когда боится боли. Порою сладостно бегущая с плечаСкрывает тканых львов изгибами парча. Взмыл на дорогах зла самум слепой и дикий,Жасмин он оборвал, снес кипарис великий. И тучи поднялись из-за морей беды,И грозы грянули из черной их гряды. И ветер из равнин как бы единым взмахомВесь воздух слил в одно с взнесенным черным прахом. Лишь о случившемся сумели все узнать, —Восславили Ширин. И возгласила знать: «Прославим этот час! Земля, в просторах злачныхНевест, подобных ей, рождай для пиршеств брачных! Мутриба в Африке, мутриба на РусиСоздать подобный пир — напрасно не проси». …Все, положив с царем прекрасный прах царицы,Ушли и наглухо замкнули дверь гробницы. И размышляли все над сладостным концом.И на гробнице так начертано резцом: «Узнай, Ширин, чей прах взяла сия могила,Себя своей рукой в знак верности убила». Смысл сказа о Хосрове и Ширин О ты, что мудростью сродни былому сказу,Не думай, что сейчас ты внял пустому сказу: Вняв сказу этому, пролей потоки слез,Омой мою Ширин водой из горьких роз. Она весенним днем, подобно розе милой,Склонилась над своей безвременной могилой. Кыпчакский мой кумир! Мой нежный хрупкий злак!Погибла, как Ширин, и ты, моя Афак. Прекрасен лик и стан, и разум твой был ярок!Дербентом правящий тебя мне дал в подарок. Ее фата была как воинский доспех,А рукава узки. К ней не проник бы грех. Всем недоступная и всех прекрасных строже —Она стелила мне супружеское ложе. По-тюркски тронулась в кочевья, словно ножВ меня вонзив, свершив не тюркский ли грабеж? Но коль тюрчанки нет и тщетны все погони,Над тюркорожденным, господь, простри ладони.

ВСТУПЛЕНИЕ «В прославленье Аллаха, что благом и милостью щедр» —Вот к премудрости ключ, к тайнику сокровеннейших недр. Размышленья начало и речи любой завершенье —Имя божье, и им ты закончи свое изложенье. Вечно существовавший, явившийся ранее всех,Пережить долженствующий существование всех, В изначальной пред-жизни старейшиной бывший над нею,И каламу времен ожерелье надевший на шею, — Он раздернул завесу со скрытых завесой небес,Сам сокрытый под высшей из прячущих тайну завес. Он — создатель ключей, где щедрот его влага струится,Зачинатель всего, что с его бытием единится. Он для пояса солнца из яхонтов создал убор,Наряжает он землю, на воды наводит узор. Учит пище духовной питающих глубь неземную,Воздвигает он день для снедающих пищу дневную. Бусы знаний он нижет на тонкую разума нить,Он для разума — свет, его глаза не даст он затмить. Ранить лбы он велит правоверным в усердных поклонах,Он дарует венцы на земных восседающим тронах. Не дает он сбываться тому, что людьми решено,Преступленье любое по воле его прощено. Устроитель порядка средь гама пришедших в смятенье,Он источник для тех, кто заранее знает решенья. Первый он и последний по качествам и бытию,Он на жизнь и на смерть обрекает державу свою. При всесилье его, что в обоих мирах не вместится,Все, что в нас и при нас, лишь коротким мгновением мнится. В долговечной юдоли вселенной, помимо творца,Кто воскликнуть бы мог: «Для кого здесь сиянье венца?» Все, что было и не было, все, что высоко и низко,Может быть и не быть, от не сущего сущее близко. Даже мудростью тех, кто воспитан с предвечных времен,Этот трудный вопрос и доныне еще не решен. Из предвечности знанье его — о морская пучина!Как безбрежная степь, вековечно оно и едино, Что первейшее в нем, не имело начала вовек.И последнее в нем окончанья не знало вовек. Саду плоти твоей от него животворная влага,Свет нарциссам твоим — от него исходящее благо. Все, где действует жизнь, проявляя свое естество, —Лишь служенье раба перед вечным господством его. Вековечен лишь он, остальному грозит перемена.Он один — пресвятой, никакого не знающий тлена. Благодарности полный, его многотысячный хорСлавословит на шапке земли и на поясе гор. За завесою света скрывались щедроты творенья, —Сахар был с тростником, были с розой шипы в разобщенье. Но лишь дал он щедротам цветенье, щедроты лия,Тотчас цепь бытия разрешилась от небытия. В неуемном стремленье к двум-трем деревням разореннымБыло небо в смятенье, неявное в несотворенном. Узел, мысль сожигающий, не был еще разрешен,И Локон ночи тогда был ладонями дня полонен. Только жемчуг небес нанизал он в ряды узорочий,Пыли небытия не оставил на локонах ночи. Из кругов, что на небе его изволеньем легли,Семь узлов завязал он, деля ими пояс земли. Стало солнце в кафтане являться, а месяц в халате:Было этому белое, этому черное кстати. Тучи желчный пузырь из морских он исторгнул глубин.Светлый Хызра источник из злачных извлек луговин. Утра полную чашу он пролил над темною глиной,Только камня устам не достался глоток ни единый. Из огня и воды, их мельчайшие части смешав,Создал яхонта зерна и жемчуга жирный состав. Ветер слезы земли, лихорадя, загнал нездоровыйВ печень камня, и яхонт родился, как печень, багровый. Божьей щедрости сад в процветанье привел небосвод,Птицу речи он создал, что небу на радость поет. Пальме слова он финики дал, что отрадны для духа,Жемчуг он языка не оставил без раковин слуха. Посадил за завесу безмолвную голову сна,Им и водному телу одежда души придана. Кинул пряди земли он на плечи небесные прямо,Непокорности мушку навел на ланиту Адама. С лика золота он отпечаток презрения смыл,Крови лунные розы он тучкой весеннею смыл. Ржу воздушную снять поручил он светилам лучистым,Душу утренних ветров он травам доверил душистым. В глине бьющую кровь там, где печень сама, поместил,Где биение сердца, биенье ума поместил. В утешение губ приказал появиться он смеху,Посадил он Венеру на пение, ночи в утеху. Полночь — божий разносчик, он мускус продаст дорогой,Новый месяц — невольник со вдетою в ухо серьгой. О стопу его речи, чьи силы от века велики,Камень лоб раздробил у шатра, что достоин владыки. Легковесная мысль вкруг него исходила пути,Но с пустыми руками от двери пришлось отойти. Много троп исходив, сокровенной не вызнали тайны,Равных с ним не нашли, все дела его — необычайны. Появился и разум, его я на помощь призвал, —Но постиг свою грубость и сам же его наказал. Тот, в кого острием его циркуль однажды вонзился,Тот, как месяц, навек к постиженью его устремился. Кто на небе седьмом восседает, — стремятся к нему,Кто по небу девятому ходит, — стучатся к нему. Небосвода вершина в уборе его ожерелий,Страстью недра земли изначально к нему пламенели. Каждый именем жив всемогущим благого творца,Вечность к трону его ступенями ведет без конца. Особливо богаты дарами уставших в дорогеВозвестители божьи, чьи вервием связаны ноги. Те сердца, что как души святой чистотою горят,Только прахом лежать притязают у божиих врат. Но из праха у врат его зернышко вышло такое,Что пред садом его сад Ирема — сказанье пустое. Так и прах Низами, что изведал поддержку его, —Нива зерен его и единства его торжество. ПЕРВОЕ МОЛЕНИЕ О НАКАЗАНИИ И ГНЕВЕ БОЖИЕМ Ты, который во времени быть повелел бытию!Прах бессильный стал сильным, окреп через силу твою. Знамя вьется твое над живущею тварью любою,Сам в себе существуешь, а мы существуем тобою. Ты вне родственной связи, родни для тебя не найдешь,Ты не сходен ни с кем, и никто на тебя не похож. Что одно существует вовек неизменно — не ты ли,Что истленья не знало и впредь неистленно — не ты ли! Все мы тленны, а жизнь, что не знает предела, — тебе!Всесвятого, всевышнего царство — всецело тебе! Прах земиой повеленьем твоим пребывает в покое,Держишь ты без подпоры венчанье небес голубое. Кто небес кривизну наподобье чоугана возвел?Соли духа не ты ли подсыпал в телесный котел? Если сменою ночи и дня управляешь ты въяве,То воскликнуть «я — истина!» ты лишь единственный вправе. И когда б в мирозданье покой не пришел от тебя,К твоему бы мы имени влечься не стали, любя. Благодати твоей снизойти лишь исполнилось время,Нагрузила земля себе на спину тяжкое бремя. Если б землю не создал ты с благами стольких щедрот,То под грузом земли человек надорвал бы живот. Поклонения бусы твое лишь нанижет веленье,Поклоненье — тебе лишь, запретно другим поклоненье. Лучше вовсе молчать тем, кто речь не ведет о тебе,Лучше все позабыть, если память пройдет о тебе. Кравчий ночи и тот перед чашей твоею смутится,Славит имя твое на рассвете поющая птица. Выйди, сдернув завесу, единый во всем искони,Если я — та завеса, завесу скорее сверни. Небосвода бессилье лишь ты небосводу покажешь,Узел мира от мира единственный ты лишь отвяжешь. Знак теперешних дней уничтожь, будь судьею ты сам,Новый образ принять повели ты небесным телам. Изреченным словам прикажи ты к перу возвратиться,Снова займу земли прикажи ты в ничто обратиться. Блага света лиши достоянье поклонников тьмы,Отведи от случайного в сущность проникших умы. Столик шестиугольный своим раздроби ты ударомИ расправься решительно с девятиножным мимбаром. Ларчик ясного месяца в глину ты нашу забрось,Круглый камень Сатурна в Венерину чашу забрось. Ожерелье рассыпь, от которого ночи светлее,Птице ночи и дня ты крыло обломай не жалея. Эту глину, прилипшую к телу земли, соскреби!Тот кирпич, образующий тело земли, раздроби! Пыли ночи вели ты с чела у небес осыпатьсяПусть Чело низойдет, а Шатру не вели подыматься. Долго ль будет звучать этот новый напев бытия?Хоть бы ноту из прежних вернула нам воля твоя. Опрокинь же и выбрось согласье всемирного строя,Выю неба избавь от кружения сфер и Покоя. Пламя неправосудья — насилья огнем остуди,Ветер волей своей ниже пыли земной посади. В пепел ты обрати звездочетов ученых таблицы,Почитателям солнца веля, чтоб закрыли зеницы. Месяц ты уничтожь, не достигший еще полноты,О, отдерни завесу с пустой и ничтожной мечты! Чтоб явили они божества твоего непреложность,И свою пред тобой засвидетельствовали ничтожность. Мы — рабы, нерасцветший цветок в опояске тугой,Мы — цветы с нетелесною плотью. Мы живы тобой. Если пролил ты кровь, то за это не платишь ты пени,Тот, кто в петле твоей, и подумать не смей о замене. Можешь ночи стоянку по воле своей продлевать.Закатившийся день поутру ты приводишь опять. Если даже на нас ты и сильно прогневан, для жалобСреди нас никому ни охоты, ни сил не достало б. Ты душе человеческой разум и свет даровал,Ты испытывать сердце язык человечий призвал. Небо движется, полюс недвижен твоим изволеньем,Влажен сад бытия, не обижен твоим изволеньем. Взгляд шиповника нежный прозрачен в предутреннийчас, — Но не воздух, а пыль твоих ног — исцеленье для глаз. За завесою светит последнего лотос предела,Славословить тебя — языка человечьего дело. О единстве твоем не умолкнет твой раб Низами,Он в обоих мирах — только пыль пред твоими дверьми. Так устрой, чтобы мысли его лишь тебе отвечали,Ныне выю его ты избавь от капкана печали. ВТОРОЕ МОЛЕНИЕ О МИЛОСЕРДИИ И ВСЕПРОЩЕНИИ БОЖИЕМ В мире не было нас, ты же был в безначальности вечной.Уничтожены мы, ты же в вечности жив бесконечной. Твоего изволенья коня запасного ведетМир в круженье своем, а попону несет небосвод. Мы — бродяги твои, о тебе мы бездомны и нищи,Носим в ухе кольцо, словно дверь в твоем горнем жилище. Мы тобой таврены, а собаку со знаком чужимГосударь не допустит к державным охотам своим. Ты же нас допустил, ибо сад твой всевечный над нами,Мы — с ошейником горлицы, псы мы с твоими таврами. От создателей всех отклонили мы наши сердца,Нас лелеешь один, не имеем другого отца. Наше ты упованье, и ты устрашение наше.Будь же милостив к нам и прости прегрешение наше. О, подай же нам помощь, помощника мы лишены, —Если ты нас отвергнешь, к кому ж мы прибегнуть должны? Что же вымолвил я? Что сказал языком я смиренным?Лишь раскаянья смысл в изреченном и неизреченном. Это — сердце — откуда? Свобода свершенья — отколь?Кто я сам? К твоему всевеличью почтенье — отколь? Как пустилась душа в этом мире в свой путь скоротечный!Как стремительно сердце впивало источник предвечный! Тщась познать твои свойства, у нас ослабели умы,Но хадис «О постигшем аллаха» усвоили мы. Речь незрела у нас, своего мы стыдимся усердья,За незрелость ее да простит нас твое милосердье! Прибегаем к тебе мы, ничтожнее нежели прах,Прибегаем к тебе, на тебя уповая, аллах. Утешителей друг, ты утешь нас по милости многой!О, беспомощных помощь, своей поддержи нас подмогой! Караван удалился, отставшим вослед посмотри,Ты на нас, одиноких, как добрый сосед посмотри! Нет подобных тебе. Не в тебе ли защита, в едином?Сирых ты покровитель, — к кому же иному идти нам? Совершая молитву, мы взор обратим на тебя.Если ты к нам неласков, то кто ж приласкает любя? Чьи к тебе протянулись с таким упованием руки?Кто стенает, как мы, чьи сильнее душевные муки? Слезно молим тебя: отпущение дай нам грехов,Будь опорой пришедшим под твой защитительный кров! Чрез тебя Низами и господство узнал и служенье.Ныне имя его вызывает в любом уваженье. Дарованью приветствий наставь его скромный язык,Сделай так, чтобы сердцем твое он величье постиг! В ПОХВАЛУ БЛАГОРОДНЕЙШЕГО ПОСЛАННИКА «Алиф», только лишь был он на первой начертан скрижали,Сел у двери, ее же пять букв на запоре держали. Дал он петельке «ха» управленье уделом большим,Стали «алифу»: «даль» ожерельем и поясом «мим». И от «мима» и «даля» обрел он над миром главенство,Власти царственный круг и прямую черту совершенства. Осеняемый сводом из сих голубых изразцов,Благовонным он был померанцем эдемских садов! Таковы померанцы: они настоящей пороюСозревают сперва, а потом зацветают весною. «Был пророком» — хадис, что со знаменем вышел вперед,Поручил он Мухаммеду кончить пророков черед. Хризолитовым перстнем стал месяц с желтеющим светом,А Мухаммеда — знак драгоценным его самоцветом. В ухе мира висит его «мима» златое кольцо,И покорно Мухаммеду мира двойное кольцо. Ты измерил пространства, тебе и мессия слугою,Все — твои благовестники, все они с вестью благою. Шаг за шагом, когда возносился он прочь от земли,Ввысь и ввысь небеса его в страхе смиренном несли. И глядели насельцы обоих миров на пророкаИ в поклоне земном головами склонялись глубоко. Он последней ступени коснулся ногой, но за нейПоднялся и еще на божественных сто ступеней. Скакуна с его стойлом высоким внизу он оставил,О попоне заботу оставшимся здесь предоставил. Он жемчужиной стал, обретенною в море земли,Небеса же ее до венца божества донесли. Ночью темной, как амбра, жемчужину неба ночногоБык небесный похитил, изъяв из ноздри у земного. И когда наступил путешествию должный конец,Близнецы ему дали свой пояс и Рак свой венец. Неба Колос расцвел при одном появленье пророка,Этот Колос расцветший от Льва он отбросил далеко. Чтоб измерить, насколько той ночи цена велика,На Весах ее вес проверяла Венеры рука. Но столь грузную гирю не взвесить такими весами,Легче гири тяжелой весы оказалися сами. И пока проносился пророк меж сияющих звезд,Чашу противоядья излил Скорпиону на хвост. Вдаль метнул он стрелу, где его проходила дорога,Ею был уничтожен губительный вред Козерога. Стал Иосифом в Кладезе, солнцу подобно, пророк,Стал Ионою Рыб, ибо Кладезь от них недалек. И лишь в знаке Тельца он поставил Плеяды престолом,Сразу войско цветов разбросало палатки по долам. И лишь в горном саду на лужайке раскрылся цветок,Наступил на земле расцветания вешнего срок. После с неба седьмого повел он почтительно речи,У пророков прощенья просил, что зашел столь далече. Звездный занавес неба шаги разрывали его,На плече своем ангелы знамя держали его. Полночь мускус наполнил дыханья его неземного,Полумесяцем в небе коня его стала подкова. В эту темную ночь даже молния в беге своемНе могла бы поспеть за его быстроногим конем. Словно сокол с шажком куропатки, с пером голубиным,Уносился Бурак, лучезарен, к небесным глубинам. Вечный «лотос предела» — сорочки пророка перед,Край девятого неба задел он, свершая полет. Стала днем эта ночь — дня прекрасней земля не знавала!Стал цветок кипарисом — прекрасней весны не бывало! Из нарциссов и роз, что в небесном саду разрослись,Глаз-нарцисс лишь один насурмлен был стихом: «Не косись!» Лишь девятых небес по ступени достиг бирюзовойЦвет нарцисса, руками подхваченный снова и снова, — Его спутники вдруг побросали щиты в забытьи,Поломали воскрылья, развеяли перья свои. А пророк чужестранцем, чья долго тянулась дорога,В дверь смиренно кольцом постучал на пороге чертога. И, завесою скрыты, тотчас охранявшие дверьПропустили его, — одинок он остался теперь. Шел он дальше без спутников, по неизвестной дороге,Сам теперь он не ведал, куда приведут его ноги. А другие остались и внутрь не проникли за ним,Он же вдруг изменился: не прежним он был, а иным. Засияли венцом его ноги на темени мира,И девятое небо ликуя с ним жаждало пира. И по буквам девятого неба провел он калам,С рукава у небес он списал сокровенный «алям». Длилось мерно дыханье в своем обиталище тесном,Обладатель души подвигался в обличье телесном. Наконец он и края девятого неба достиг, —И остались в пророке душа лишь и сердце в тот миг. К дому сути своей поспешало весомое тело,Очи стали такими, что нет изумленью предела. Очи, коим доступен предвечный божественный свет,Мы представить не в силах, и слов подобающих нет. Свой возвышенный путь продолжал он, исполненвеличья, — От себя он отбросил завесу земного обличья. Лишь на путь запредельный вступил он, его головаПоднялась, чтоб ее не стеснял воротник естества. Высочайшие помыслы сердца, чей свет беспределен,Там достигли привала, где всякий привал уж бесцелен. За завесу проникнуть стремленье объяло его,Но смятенье пред местом вперед не пускало его. И откинула вскоре завесу рука единенья,И небесный стал виден дворец через дверь поклоненья. И нога голове уступила способность войти, —Ничего совершенней душа не могла бы найти! Он ступил, но стопа не ступала: исчезла основа.Он подпрянул, но места не мог обрести никакого. Как значенье из слова, пророка был выявлен свет.Было принято «слово» и сказано было «привет!» Чудо вечного света, который вовек не убавить,Лицезрел он очами, — но их невозможно представить! Лицезренью его были чужды случайность и суть,За случайность и суть далеко перешел его путь. До конца, безусловно, как мудрые молвят неложно,Бога он лицезрел: лицезрение бога возможно. Да не будет же скрыто, что на небе видел пророк.Да ослепнет сказавший, что бога он видеть не мог. Он не зрел божества никакими иными глазами,Видел этими самыми, видел земными глазами! Вне пространства и места он эту завесу узрел,Он вне времени шел, в недоступный проникнув предел. Каждый, кто ту завесу узреть получил дозволенье,Был допущен туда, где отсутствуют все направленья. Есть и будет Аллах, но в каких-либо точных местахНет ему пребыванья, и кто не таков — не Аллах. Отрицая незыблемость божью, порвешь ты с исламом,Бога с местом связуя, невеждою будешь упрямым. Бог вино замешал, эту чашу пригубил пророкИ на прах наш невечный из чаши той вылил глоток. Вечносущего милость его провожала дыханье,Милосердье его исполняло пророка желанья. Губы сластью улыбки изволил украсить пророк,Правоверных к молитве своим он призывом привлек, Каждый помысл пророка изведал богатство свершенья,И увидел пророк всех желаний своих исполненье. Стал он мощен, побыв в той обители рядом с творцом,И к мирской мастерской, возвратясь, обернулся лицом. Горный путник любовь нам в подарок принес благодатно,Он в мгновенье одно отлетел и вернулся обратно. Ты, чьи речи печатью замкнули наш смертный- язык,Ароматом своим животворно ты в души проник. Пусть же щедрость твоя, о всевышний, не знает предела, —Помоги Низами до конца довести его дело. ВОСХВАЛЕНИЕ ПЕРВОЕ Он украсил все девять небес и седмицу планет,Был последним посланцем, последним пророком Ахмед. Разум — прах под ногами его, без предела и срокаМир, и тот и другой, к торокам приторочен пророка. На лужайках услад гиацинту свежей не цвести,В море тайн драгоценней жемчужины ввек не найти. Девой звездной встает гиацинт среди неба дневного,В алом яхонте солнца его изначально основа. Сахар губ не желал он в улыбке раскрыть никогда,Чтобы жемчуг его у жемчужниц не вызвал стыда. Сердца тверже, чем камень, вовек не поранил он грубо, —Как же камень пророку мог выбить жемчужину зуба? Но одной из жемчужин лишил его камень врага,Отделил от него, обездолив его жемчуга. Из темницы ларца от него унеслась драгоценность, —Удивляться ль, что в камне тогда родилась драгоценность? Было каменным сердце у камня, безумствовал он:Был поступок его лихорадочным жаром внушен. Муфарриха вкусить разве камню нашлась бы причина;Если б жемчуга он не разбил, не растер бы рубина? Чем уплачивать виру? Мошна ведь у камня пуста, —Как же вздумал он прянуть и сжатые ранить уста? Пусть внесут самоцветы, из камня рожденные, платуЗа разбитые губы, — оплатят ли зуба утрату? Драгоценные камни, возникшие в недрах земли,За жемчужину зуба как вирою стать бы могли? Стала вирой победа, в боях добыла ее сила,Добровольно победа главу пред пророком склонила. Он кровавою влагой омыл свой пораненный рот,Миру вновь показал, что своих не жалеет щедрот. Взял он выбитый зуб и врагу, без вражды и без лести,Отдал в знак благодарности и отказался от мести. От желаний былых он отрекся затем, что ни в чемОн в обоих мирах не нуждался, ни в этом, ни в том. В управлении войск, под его воевавших началом,Бранным стягом была его длань, а язык был кинжалом. Зуб кинжалом извергнут его языка, потомуЧто остро лезвие и зазубрины вредны ему. Но зачем же все это? — чтоб люди от терний бежали,Зная щедрость пророка, и розою дух услаждали. Для чего же колючки, коль розы обильны твои?Неужели ты четки на хвост променяешь змеи? Откажись от ворон, если раз любовался павлином,В сад иди, если раз был ты пеньем пленен соловьиным. Розой дух Низами, осененный пророком, цветет,Он над зарослью роз соловьем сладкозвучным поет. ВОСХВАЛЕНИЕ ВТОРОЕ Ты, с чьей плотью пречистые души и те не сравнимы!Дух твой кликом взлелеян: «Всю жизнь за тебя отдадим мы!» Мира центр, над тобой милосердия зданье взнеслось,Ты у слова «страданье» начальную точку унес. Караванам арабским звездою ярчайшею самойТы в пустыне сияешь, ты — шах венценосцев Аджама. Им не кажешь пути, и однако же ты их ведешь.Не живешь ты в селенье, — селенья ты староста все ж. Те, кто щедры, как ты, — коль захватят на зрелище снеди,Есть не будут одни, если голодны рядом соседи. Вдоволь фиников свежих вкусил ты, — со скатерти тойТы принес ли и нам то, что гость забирает с собой? О, разверзни уста, чтобы сахар отведать могли мы,Кушать финики те, что твоею слюною живимы. О, волос твоих ночь! В ней спасения день навсегда!Запылает твой гнев, — это пламя — живая вода. Перед ликом твоим мой смущением ум озадачен,Но власы твои — цепи для тех, чей рассудок утрачен. Стал рабом небосвод, и твой пояс на вые его,Улыбается утро от солнца лица твоего. Мир тобою спасен, во грехе пребывавший от века,По твоей благодати священною сделалась Мекка. Благовонному праху последним приютом дана,Целиком благовонной арабская стала страна. Чудодейственней прах твой, чем ветер царя Соломона.Что скажу о садах? — лучше рая их злачное лоно. Кааба, тот ковер, где Аллаху вознес ты хвалы,Жаждет розовой влаги испить из твоей пиалы. В этом мире твой трон, и твоя здесь сияет корона.Небеса — твой венец, а земля — основание трона. Тени нет у тебя, ибо сам ты — величия свет,Света божьего отблеск, — иди же, препон тебе нет! На четыре основы твое оперлось мусульманство,Пять молений на дню — твоего ноубаты султанства. Ты причина, что прах покрывают цветы и трава,Ты причина, что спала с очей чужестранцев плева. Не твои ли шаги, распустившею волосы ночью,По небесному своду полу провлачили воочью, И в полу небосвода и злато и жемчуг текут,И рубаху небес залатал уже солнца лоскут. Ветер утренний, вея, своею рукою пречистойРастирает в жемчужнице утра состав твой душистый. И повсюду, где веет тот ветер, — смятенья полна,Амбры темная рать уж бросает свои знамена. Если запах той амбры отдашь, согласившись на мену,За два мира, то знай: ты назначил дешевую цену. Дивен «лотос предела» — и им твой престол окаймлен,А девятое небо — слуга, тебе ставящий трон. Свет предвечности первый душе твоей влился в оконце,Что девятое небо? — пылинка в сияющем солнце! Если б зеркала круг не был утром предвечным воздет,То на низменный прах не упал бы твой истинный свет. Сливший в лоне два мира, лежишь ты, землею покрытый,Ты не клад драгоценный, — зачем же таишься зарытый? И такие сокровища в низменном прахе лежат!Вот откуда обычай глубоко закапывать клад. Эта бедность — руина, где клад твоей сути таится,Тень твоя мотыльком на свечу твоей сути стремится. Цель твоя — небосвод с дуговидным изгибом его,Дужка горней бадьи — лишь веревка ведра твоего. Двое — черный и белый, — что вечно по кругу стремятся,Извещают тебя, что в дорогу пора подыматься. Разум ищет здоровья, и врач исцеляющий — ты.Диво, месяц пленившее, в небе блуждающий — ты. Ночь для чающих в день обрати всемогущим веленьем,Озари Низами нескудеющим благоволеньем! ВОСХВАЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ Ты, с мединским плащом и мекканской вуалью!Доколе Солнцу сути твоей укрываться во тьме и неволе? Если месяц ты, дай нам хоть тоненький лучик любви!Если розой расцвел, нас в божественный сад позови! У заждавшихся срока уж губ достигает дыханье,Мы взываем к тому, кто взывающих слышит воззванье. Правь к Аджаму коня, расставайся с арабской страной, —Ждет буланый дневной, наготове ночной вороной. Этот мир обнови, о, устрой благомудро державу,По обоим мирам ты разлей свою добрую славу. Сам монету чекань, чтоб эмир их чеканить не стал,Сам молитвы читай, чтоб хатиб их читать перестал. Прах твой лоно земли благовонием розы овеял, —Только ветр лицемерья сегодня тот запах рассеял. Отними ты подушку у тех, кому сладок покой,Ты мимбар от нечистых священным обмывом омой. Дэвы в дом забрались, — прогони же ты их, прогони же!В закром небытия ниспровергни ты сонм их бесстыжий! Им убавь содержанье, — и так набивают живот!Отними их наделы — довольно им грабить народ! Все мы — тело. О, будь нам душою, и станет светло нам.Если мы муравьи, ты для нас окажись Соломоном. Таковы их повадки: и делают в вере пролом,И они же потайно в засаде сидят за углом. Ты над стражею главный — а где каравану защита?Ты начальствуешь центром — и знамя лишь в центре развито? Кликни праведным воинам клич боевой: «О Али!»,Возгласи: «О Омар!», чтоб стопы Сатаны не прошли. Ночь волос распусти вкруг сиянья луны, о владыка,Из потемок плаща подыми ты сияние лика. Препоясайся в бой, — малочисленны эти ханжи.Вредоносной исламу, их клике конец положи! Дней пятьсот пятьдесят мы проспали, проснуться нам впору,Близок мира конец, поспешай ко всеобщему сбору. Из могилы восстань, прикажи Исрафилу задутьТех светильников пламя, что в небе свершают свой путь. За завесою тайн в одиноком пребудь отрешенье.Мы заснули давно — час настал твоего пробужденья. Этот дом погибает, махни же рукой, отойди.От погибели дома, — но за руку нас поведи. Все, что ты одобряешь, достойно всегда оправданья,И никто на тебя наложить не намерен взысканья. Если взором ты будешь глядеть благосклонным на нас,Все, что нам на потребу, доставить ты сможешь тотчас. Круг перстом обведи, указуя предел расстояньям,Чтобы сущее все оказалось твоим достояньем. Кто участвовать мог бы в вершимых тобою делах,Чтоб помилован был уместившийся в горсточке прах? Только занавес тайны рукой твоей будет откинут,Власяницы свои оба мира совлечь не преминут. Прежде мозг Низами о тебе был тоскою томим, —Ныне вновь оживлен благовонным дыханьем твоим. Верность в душу поэта вдохни в этом мире коварстваИ его нищете подари Фаридуново царство, ВОСХВАЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ Ты в короне посланцев жемчужина выше сравненьяТем даруешь венцы, кто возвышен по праву рожденья. Те, кто здесь рождены или в чуждых пределах живут,В этом доме толпясь, твоего покровительства ждут. Тот, кем бейт бытия был во имя посланника начат,Знал, что имя его только рифмой конец обозначит. Мир в развалинах был, но когда указанье пришло,Вновь тобой и Адамом отстроено было село. В воздвигаемом доме мы лучшей красы не встречали,Чем последний кирпич и вода, налитая вначале. Ты — Адам, ты и Ной, но превыше, чем тот и другой,Им обоим тобою развязан был узел тугой. Съел Адам то зерно, где исток первородного срама,Но раскаянье слаще варенья из роз для Адама. В покаянный цветник благовонье твое пролилось,И лишь пыль твоей улицы — сахар адамовых роз. Лишь по воле твоей роз раскаянья сердце вкусило.Так раскаялись розы, что сахаром их оросило. Мяч покорности богу в предвечности был сотворен,На ристалище сердца посланником брошен был он. Был Адам новичком, — с чоуганом еще незнакомый,Мяч он клюшкой повел, этой новой забавой влекомый. Но когда его конь устремился пшеницу топтать,Мяч пришлось ему бросить и в угол ристалища стать. Ной живою водой был обрадован, мучась от жажды, —Но изведал потоп, потому что ошибся однажды. Колыбель Авраамова много ль смогла обрести? —Полпути проплыла и три раза тонула в пути. Лишь Давиду стеснило дыханье, он стал поневолеНизким голосом петь, как певать не случалось дотоле. Соломона был нрав безупречен, но царский уделЛег пятном на него, и венца он носить не хотел. Даже явное видеть Иосиф не мог из колодца, —Лишь веревку с бадейкой, которой вода достается. Хызр коня своего повернул от бесплодных дорог,И полы его край в роднике животворном намок. Увидал Моисей, что он чаши лишен послушанья,И о гору «Явись мне» сосуд он разбил упованья. Иисус был пророком, но был от зерна он далек,А в пророческом доме не принят безотчий пророк. Ты единственный смог небосвода создать начертанье,Тень от клюшки один ты накинул на мяч послушанья. На посланье — печать, на печати той буквы твои.Завершилась хутба при твоем на земле бытии. Встань и мир сотвори совершеннее неба намного,Подвиг сам соверши, не надейся на творчество бога. Твой ристалищный круг ограничен небесной чертой,Шар земной на изгибину клюшки подцеплен тобой. Прочь ничто удалилось, а бренность не вышла на поле, —Так несись же, скачи — все твоей здесь покорствует воле! Что есть бренность? Из чаши похитит ли воду твою?Унести твою славу по силам ли небытию? Ты заставь, чтоб стопа небытья в небытье и блуждала,Чтобы бренности руку запястие бренности сжало. Речь дыханьем твоим бессловесным дана существам,Безнадежную страсть исцеляет оно как бальзам. Разум, вспомоществуем твоим вдохновенным уставом,Спас нам судно души, погибавшее в море кровавом. Обратимся к тебе, обратясь к девяти небесам,Шестидневный нарцисс — украшенье твоим волосам. Наподобье волос твоих мир всколыхнется широко,Если волос единый падет с головы у пророка. Ты умеешь прочесть то, чего не писало перо,Ты умеешь узнать то, что мозга скрывает нутро. Не бывало, чтоб буквы писал ты своими перстами,Но они никогда не стирались чужими перстами. Все перстами сотрется, лишится своей позолоты, —Только речи твои не доставили пальцам работы. Стал лепешкою сладкою прах из-под двери твоей,Улыбнулись фисташкою губы, кизила алей. Хлеба горсть твоего на дороге любви, по барханам,Это на сорок дней пропитанья — любви караванам. Ясный день мой и утро спасенья везде и всегда!Я у ног твоих прах, ибо ты мне — живая вода. Прах от ног твоих — сад, где душа наполняется миром,И гробница твоя для души моей сделалась миром. Из-под ног твоих пылью глаза Низами насурмлю,И попону коня на плечо, как невольник, взвалю. Над гробницей пророка, подобной душе беспорочной,Поднимусь я как ветер и пылью осяду песочной. Чтобы знатные люди из праха могли моегоЗамешать галию и на голову вылить его. ПРОСЛАВЛЕНИЕ ЦАРЯ ФАХРАДДИНА БАХРАМШАХА СЫНА ДАУДА В этом временем созданном мире, как точка в кругу,Пребываю я пленным и с центра сойти не могу. С ног мне пут не сорвать. Я твоей добротой обеспечен.Я под сенью твоей, сам же фарром царей не отмечен. В прах сыпучий земли я ногами глубоко залез,Между тем мои руки — в суме переметной небес. С головою склоненной я шел размышлений тропою,Молча шел со склоненной до самых колен головою. Пролилось на колени сиянье лица моего,И зерцалом души они стали от света его. Был я мыслями весь погружен в созерцанье зерцала,А зерцало очей окружающий мир созерцало, — Не блеснет ли зерцало иное, сияньем маня,Не сверкнет ли откуда нежданный огонь для меня? И лишь только мой разум, прийти к заключенью способный,Мир вокруг обежал и разведкой проверил подробной, Между разумов высших мой разум увидел царя,Раздающего саны, живущего благо творя, Шаха с дланью победной, счастливой звездой всемогущей,Мира розовый куст, под лазоревым сводом цветущий, В Хызре дух Александра, суждений прозрачный родник,И вождя звездочетов, что в смысл Альмагеста проник. В нем первейшую цель мои очи сейчас же узрели,В нем, к кому обращается стих, именуемый «Цели». Чей венец — небосвод, чьей печатью владел Соломон.Мудрый царь Фахраддин, слава мира и гордость времен! Он рожден от Давида, и стало для сына законом,Чтоб его самого величали царем Соломоном. Стяг Исхака высоко его иждивением взвит,Если есть ему враг, то единственно — исмаилит. Все пределы земли восхищает не знающий страха,Центр небесных кругов, тот, что именем горд Бахрамшаха. Он — и тот, осененный Бахрамом и тоже Бахрам,Ловчий, бивший онагров, онагром же прозванный сам. Им кичатся владыки, затем, что он прочих могучей,Он — прославленный веком знаток наивысшего лучший. Трон султанов он занял и занял халифов престол,Одолел византийцев, абхазцев к покорству привел. Из живущих людей справедливостью самый богатый,Самый щедрый из щедрых, пытливостью самый богатый. Небосвод — твоя вера, державство — звезда в небесах,Не жемчужница ль царство, те жемчуг ли — ног твоих прах! Он ручей, он и море, в них рыб и жемчужин немало,Нет прозрачней ручьев и обильней морей не бывало. Этот ртути источник по длани его наречен,Как и ртуть, постоянно бежит и колышется он. Тот смеющийся лал, украшающий пояс пророка,В пояс горний попав, поднимается лалом с востока. С ним затеять борьбу не захочет никто никогда, —Из окна голубого на дерзкого грянет беда. Колокольчика звоном литавру небес он расколетИ сосудец луны — только дунуть в него соизволит! Сердце весело в нем, зачинает он ладно дела,Человечен душой, завершает изрядно дела. Щедрость — чаша твоя, с нею кравчий — рука нераздельна, —Век в ней будет вино, ибо шахова жизнь беспредельна. Благородство людей и деяния их — от тебя.Свет у мира в очах, все сияние их — от тебя. Дар за даром, победы у неба берешь без опаски,Сразу девять утроб тяжелы от одной твоей ласки. Уши рыб, что внизу и вверху, рады створками статьТех прекрасных жемчужин, что будут твой меч украшать. Ясный месяц, что ночью свой меч над землею возносит,Только меч свой завидит — и щит, опозорившись, бросит. Меч твой светлый — струя, что как воды Евфрата чиста,Ею разлит сосуд, где врагов твоих жизнь налита. Тот, кто гневом затоплен твоим, упоенный покоем,Будет паводком смыт, если б он оказался и Ноем. Кей-Хосров ты умом, твою чашу наполнил Джамшид,Мотыльком на свече — на лице твоем солнце сгорит. Будь же в храбрости львом — ведь и храбрый с тобою не спорит,«Львом» — сказал я? Ошибся: и льва твоя сила поборет. Ты из племени львов, что по зарослям частым живет.Всех опаснее ты, пред тобой лишь дрожит небосвод. Закаленному в битвах, отважному сердцу какомуОполчаться на брань, чтоб тягаться с тобой по-пустому? Для всего, что родится под сводом небес голубых,Власть одна непреложна: могущество дланей твоих. Много знатных людей ты поставил на власть, как правитель,Но единственно ангел тебе самому покровитель. Начертала судьба: «Он последний в круженье времен»,На земле твоей ветер семь букв написал: «Соломон». Бог, который дает благородство, и силу, и славу,Дал тебе, государь, разуменье всего и державу. Благодатные дни твои в золото пыль обратят,Лишь помянем тебя — и становится сахаром яд. Без тебя Фаридун пусть вино твое выпьет, — однакоВсе же вытянуть сможет змею из плеча у Заххака. Пей вино! У тебя есть и кравчий и музыка, — пей!Ты снедаем печалью, — о, вспомни о власти своей! Ты охрана державы, султанов приют и опора,И мечом и венцом обладаешь ты, чуждый укора. Ты с мечом необорным сюда самовольно пришел,И венец захватил, и насильственно сел на престол, — Как законный халиф, соблюдаешь, однако, законы,Забираешь венцы, раздаешь, кому следует, троны. Выше царских венцов оконечность меча твоего, —Как же дани не брать с государей, признавших его? Трои получит глава, на которую встанешь пятою,Осчастливлено сердце, где занято место тобою. В птицу счастья, в Хумай, при тебе обратилась сова,Приближаясь к тебе, станет как бы ступней голова. Вновь на правильный путь те, кто сбились с пути, обратились,Слышны жалобы, жалобы: жалобы все прекратились. Рахш твой — мира оплот; у него к одному из копытНедруг твой четырьмя — как подкова — гвоздями прибит. Семь небес — лишь ларец, где, как жемчуг, — души твоей блага,Восемь райских садов — твоего лишь полотнище стяга. Если лба не наклонит пред волей халифа гордец,То сейчас же уздечкой на нем обернется венец. Все ты знаешь на свете, постиг ты науки не все ли?Ты душа двух миров, что в одном сочетаются теле. Ухо щедрости тронь, благонравью людей научи,Дай дыханью зажечься о пламя словесной свечи! Ты раба своего удовольствуй почетным халатом,Книгу — дар Низами — ты согласья овей ароматом. Пусть он тучен от слов и духовными яствами сыт,За столом у тебя все же нищим и тощим сидит. Рудники — без рубинов, и нет уже в море жемчужин,Дай рубин им из уст, из руки твой жемчуг им нужен. А тому, кто завистлив, чья злоба кипит, горяча,Дай рубин наконечников стрельных и жемчуг меча. Если счастья звезда над тобою на небе зардела,Будь во славу твою окончанье начатого дела. Будь один одарен, а другой уничтожен тобой:Я — тобой одарен, уничтожен — твой недруг любой. Пусть победа твоя, словно стяг, держит голову прямо,Враг же голову клонит к земле, наподобье калама. О ПОЛОЖЕНИИ И ДОСТОИНСТВЕ ЭТОЙ КНИГИ Я, которым прославлена свежая роза моя,В розах шахских садов распеваю звучней соловья. Я дышу лишь тобой, и все жарче и все полновесней,Словно в колокол, бью я своей призывающей песней. Для напева слова мне никто бы не смел указать,Говорю только то, что мне сердце велело сказать. Необычные вещи сегодня показаны мною.Новый очерк им создан, и каждая стала иною. Много утренних зорь о премудром раздумывал я.Из колдующих зорь ныне сшита завеса моя. В ней высокий удел и покорное нищенство слиты,И сокровища тайные этой завесой укрыты. Этот сахар не видел слетевшихся мошек. Я мал,Словно мошка, но все же я сахар чужой не сбирал. Этот мир недоступным окажется даже для Ноя,Даже Хызр свой кувшин разобьет у сего водопоя. И, взыскуя прекрасного, нужных искал я примет.Стал я жребий метать и благой получил я ответ. В двух краях книги две засверкали. В своей благодатиДва на них Бахрамшаха свои положили печати. Книга первая — золото. Новый открылся рудник.А вторая — жемчужина. Дар из пучины возник. Та — для всех из Газны понесла свое знамя. Другая —На румийском дирхеме чекан поместила, сверкая. Хоть звенит звонким золотом прежний блестящий дирхем,Мой дирхем золотой ты сравнить не сумеешь ни с чем. Пусть моих караванов не так многочисленны вьюки,Но сдаю свой товар я в прекрасные, в лучшие руки. Вникни в книгу мою. Книга будто чужда и странна,Но прими ее ласково. Близкою станет она. В ней слова, что цветы насажденного правильно сада.В ней лишь только свое, ничего ей чужого не надо. Все в ней создано лучше, чем в мире и суши и вод.Эта книга свежей и древней, чем лазоревый овод. И с окраской она всей сверкающей шири не сходна,И она с языком, существующим в мире, не сходна. Для стола твоего эти яства готовились мной.Их прими, государь, их никто не касался иной. Коль они хороши, то да будет тебе в них услада,Если нет, то и помнить о яствах подобных не надо. Ты читай мою книгу, блистая меж звездных гостей,Со стола своего ты мне кинь хоть немного костей. Я ведь только твой пес, и расстался я с роком угрюмым,Услужая тебе этим лаем покорным и шумом. Мне немало владык благосклонно внимало, но яИх оставил. Тебе предназначена служба моя. Будет время, я знаю, на верного глянешь ты с верой.И, приблизив меня, наградишь меня полною мерой. Хоть в чертог, где живут только те, чьи сверкают венцы,Для хвалений вседневных пришли отовсюду певцы, Оценить Низами кто из них не сумел? ОдинокоОн стоит пред певцами, стоит перед ними высоко. На стоянке одной повстречался я с ними в пути.На один переход я их все же сумел обойти. Мой язык, что алмаз. Это меч мой, — тебе ведь он ведом.Я им головы снес, всем за мной появившимся следом. Этот меч Низами, многим головы сбросивший с плеч,Не стареет. Ведь он — притупленья не знающий меч. Хоть мне равных и нет и удел мой высок настоящим, —Но для ног Низами есть предел еще выше стоящий. Я к зениту лечу, хоть его и высоки сады,Но вкушу я, быть может, своих помышлений плоды. И, быть может, твоим благосклонным утешенный словом,Возле ног твоих царских склонюсь я под царственным кровом. Чтоб достичь небосвода, за пыль твоих стоп ухвачусь.До созвездий крутящихся как же еще я домчусь? Быть с тобой два-три месяца так я хотел, чтоб хваламиТвой порог осыпать. Но суровыми, злыми делами Занят горестный мир; я в кольце, и заказан мне путь,И тугое кольцо я не в силах сейчас разомкнуть. Чтобы быть мне с тобой, чтобы встать мне у тронных подножий, —Мне казалось, о шах, из своей мог бы выйти я кожи. Но хоть множество львов на дорогах предчувствовал я,Хоть мечей и кинжалов сверкали везде лезвия, На путях, преграждаемых злыми клинками, — с тобоюПребываю душой. Утверждаю тебя я хутбою. Направляю к тебе я бегущую воду речей.Я — недвижный песок, словословья звенящий ручей. Я — пылинка. Ты — солнца на утреннем небе явленье.Я молюсь на заре. Да услышится это моленье! Сердце — море. В нем жемчуг. Мой жемчуг сияет огнем.Этот жемчуг — подвески на поясе царском твоем. Ночь твоя пусть вовек ярче звездных блестит узорочий!Пусть твои жемчуга озаряют течение ночи! Пусть тебя в сей обители бедствий не мучает гнет!Пусть другая обитель тебе еще ярче блеснет! РЕЧЬ О ПРЕВОСХОДСТВЕ СЛОВА В час, как начал надзвездный свои начертанья калам,С первой буквы о слове он начал рассказывать нам. В час, как с тайны предвечной упали тумана покровы,Стало первым явленьем — сиянье великого слова. Слово в сердце проникло, к неведомой жизни спеша.В глину вольное тело вмесить пожелала душа. И небесный калам, золотые сплетая узоры,Мудрым словом раскрыл мировому познанию взоры. Если б не было слова, то кто бы о мире сказал?Слов поток развернулся; всезнающий, не был он мал. Слово страсти — душа. Мы — лишь только дыхание слова.Мы приходим к нему под сияньем всезвездного крова. Нити связанных мыслей, ночную развеявших мглу,Много слов привязали к стремительной птицы крылу. В том саду, над которым предвечные звезды повисли,Что острее, чем слово толкующих тонкие мысли? Ведай: слово — начало и ведай, что слово — конец.Многомудрое слово всегда почитает мудрец. Венценосцы его венценосцем всевластным назвали.Мудрецы же его доказательством ясным назвали. И порою оно величавость дает знаменам.И порою его прихотливый рисует калам. Но яснее знамен оно часто вещает победы,И калама властней вражьим странам несет оно беды. И хоть светлое слово не явит благой красотыПочитателям праха, чьи праздные мысли пусты, — Мы лишь в слове живем. Нас объемлет великое слово.В нем бесследно сгореть наше сердце всечастно готово. Те, что были, как лед, засветили им пламенник свой,А горящие души его усладились водой. И оно всех селений отраднее в этом селенье,И древней, чем лазурь, и, как небо, забыло о тленье. С цветом выси подлунной и шири не сходно оно,С языками, что слышатся в мире, не сходно оно. Там, где слово свой стяг поднимает велением бога,Там несчетны слова, языков там несчитанных много. Коль не слово сучило бы нити души, то ответь,Как могла бы душа этой мысли распутывать сеть? Весь предел естества захватили при помощи слова.Письмена шариата скрепили при помощи слова. Наше слово имел вместе с золотом некий рудник.Пред менялою слова он с этой добычей возник. «Что ценней, — он спросил, — это ль золото, это ли слово?»Тот сказал: «Это слово». — «Да, слово!» — промолвил он снова. Все дороги — до слова. Весь путь неземной для него.Кто все в мире найдет? Только слово достигнет всего. Слов чекань серебро. Деньги — прах. Это ведаем все мы.Лишь газель в тороках у блестящего слова — дирхемы. Лишь оно на престол столько ясных представило прав.И держава его всех земных полновластней держав. Все о слове сказать паше сердце еще не готово.Размышлений о слове вместить не сумело бы слово. Пусть же славится слово, пока существует оно!Пусть же всем, Низами, на тебя указует оно! ПРЕВОСХОДСТВО РЕЧИ, НАНИЗАННОЙ В ДОЛЖНОМ ПОРЯДКЕ, ПЕРЕД РЕЧЬЮ, ПОДОБНОЙ РАССЫПАННЫМ ЖЕМЧУГАМ Если россыпи слов, что размерной не тешат игройТе, что чтут жемчуга, жемчугами считают порой, Тонких мыслей знаток должен знать, что усладою вернойБудет тонкая мысль, если взвешенной будет и мерной. Те, что ведают рифмы, высоко влекущие речь,Жемчуга двух миров могут к речи певучей привлечь. Двух сокровищниц ключ, — достижений великих основа,Есть язык искушенных, умеющих взвешивать слово. Тот, кто меру измыслил к напевам влекущую речь,Предназначил искусным блаженство дающую речь. Все певцы — соловьи голубого престола, и с нимиКто сравнится, скажи? Нет, они не сравнимы с другими. Трепеща в полыханье огня размышлений, ониСонму духов крылатых становятся часто сродни. Стихотворные речи — возвышенной тайны завеса —Тень речений пророческих. Вникни! Полны они веса. В том великом пространстве, где веет дыханье творца,Светлый путь для пророка, а далее — он для певца. Есть два друга у Друга, чья светлая сущность едина.Все слова — скорлупа, а слова этих двух — сердцевина. Каждый плод с их стола — ты приникнуть к нему поспешиОн не только лишь слово, он свет вдохновенной души. Это слово — душа. Клювом глины ее исторгали.Мысли кажет оно. Зубы сердца его разжевали. Ключ речений искусных не стал ли водою простой?От певцов, что за хлеб разражаются речью пустой? Но тому, для кого существует певучее слово,Дан прекрасный дворец. Он приюта роскошней земного. И к коленам своим наклоняющий голову — строг.Не кладет головы он на каждый приветный порог. Жарким сердцем горя, на колена чело он положит,И два мира руками зажать он, как поясом, сможет. Если он, размышляя, к коленам склоняет лицо,Он в раздумье горячем собой образует кольцо. И, свиваясь кольцом, в бездну вод повергает он душу,И затем, трепеща, вновь ее он выносит на сушу. То в кольце созерцанья горит он, спешит он, — и вотОн вдевает кольцо даже в ухо твое, небосвод! То в ларец бирюзовый — уменья его и не взвесить! —Только шарик вложив, из него достает он их десять. Если конь его мчится и взлета страшна высота,Его дух, замирая, его лобызает уста. Чтоб достичь рудника, где свои добывает он лалы,Семь небес он пробьет, совершая свой путь небывалый. Как согласных детей, он слова собирает, — и радИх к отцу привести. Их отец — им излюбленный лад. Свод небесный идет, изгибаясь, к нему в услуженье;Тяжкой службы тогда незнакомо певцу униженье. И становится благом напев его дышащих слов,И любовью становится множества он языков. Тот, кто образ рождает и мчится за образом новым,Будет вечно прельщаться его вдохновляющим словом. Пусть его Муштари чародейств поэтических чтут.Он подобен Зухре. Им повержен крылатый Харут. Если речи поклажа для дерзостных станет добычей,Речь унизят они; это всадников низких обычай. Их набеги готовы мой разум разгневанный сжечь!Украшатели речи лишают достоинства речь. Сердца плод, что за душу певец предлагает победный, —Разве это вода, что за пищу вручает нам бедный? Уничтожь, небосвод, этот ряд нам ненужных узлов,Препоясавших пояс! Щадить ли метателей слов? Ты мизинцем ноги развязать каждый узел во власти.Наши руки бессильны. Избавь нас от этой напасти! Те, что ждут серебра, а за золото на смерть пойдут, —Лишь одно серебро, а не золото людям несут. Кто за деньги отдаст то, что светит светлее, чем пламень,За сияющий жемчуг получит лишь тягостный камень. Что еще о «премудрых»? Ну, что мне промолвить о них?Хоть восходят высоко, они ведь пониже других. Тот, носивший парчу, тот, кто шаху казался любезным,Все же в час неизбежный куском подавился железным. Тот, кто был серебром, тот, кто к золоту ртутью не льнул,От железа Санджара — ведь он — серебро! — ускользнул. Речью созданный мед отдавать за бесценок не надо,Не приманивай мошек. Для них ли вся эта услада! Не проси. Ведь за верность без просьбы получишь дары.Для молитвы в стихах нужно должной дождаться поры. До поры, как Закон не почтит тебя благостным светом,Не венчайся ты с песней. Смотри же, запомни об этом! Возведет тебя песня на лотос предельных высот,И над царствами мысли высоко тебя вознесет. Коль закон осенит твою песню высокою сенью,В небесах Близнецы не твоей ли оденутся тенью? Будет имя твое возвеличено. Ведает мир,Что «владеющий ладом в эмирстве речений — эмир». Небосводу не надо к тебе наклоняться. В угодуСветлым звездам твой стих будет блеском сродни небосводу. С головою поникшей ты будь, как подобье свечи.Днем холодный всегда, пламенеющим будь ты в ночи. Если мысль разгорится в движенье и жарком и верном,Станет ход колеса, как движение неба, размерным. Без поспешности жаркой свою облюбовывай речь,Чтобы к выбору речи высокое небо привлечь. Если в выборе медлишь и ждешь ты мучительно знанья,Лучший лад обретешь ты: дадутся тебе указанья. Каждый жемчуг на шею ты не надевай, погоди!Лучший жемчуг, быть может, в своей ты отыщешь груди. Взвивший знамя подобное — шар у дневного светилаОтобрал, — и луна, с ним играя, свой мяч упустила. Хоть дыханье его не горело, не мчалось оно,То, что создано им, все ж дыханьем горящим полно. В вихре мыслей горя, он похитил — об этом ты ведай —Все созвездья, хоть сам пристыжён будет этой победой. Из крыла Гавриила коня он себе сотворил,И перо-опахало вручил ему сам Исрафил. Пусть посевов твоих злой урон от нашествия минет!Пусть конца этой нити никто у тебя не отнимет! Ведь с инжиром поднос стал ненужным для нас потому,Что все птицы из сада мгновенно слетелись к нему. Прямо в цель попадать мне стрелою певучей привычно.На меня посмотрите. Творенье мое — необычно. Мною келья стихам, как основа их мысли, дана.Дал я песне раздумье. Приемных не знает она. И дервиш и отшельник — мои не прельстительны ль чары?Устремились ко мне. Не нужны им хырка и зуннары. Я — закрытая роза: она в ожиданье, что вотНа ее лепестки ветерок благодатный дохнет. Если речи моей развернется певучая сила —То молва обо мне станет громче трубы Исрафила. Все, что есть, все, что было, мои услыхавши слова,Затрепещет в смятенье от властного их волшебства. Я искусством своим удивлю и смущу чародея,Обману я крылатых, колдующим словом владея. Мне Гянджа — Вавилон, тот, которым погублен Харут.Светлый дух мой — Зухра, та, чьи струны в лазури поют. А Зухра есть Весы, потому то мне взвешивать надоРечь духовную. В этом от всех заблуждений ограда. В чародействе дозволенном пью я рассветов багрец,Вижу свиток Харута. Я новый Харута писец. Я творю, Низами, и своих я волшебств не нарушу.Чародейством своим в песнопевца влагаю я душу. О НАСТУПЛЕНИИ НОЧИ И ПОЗНАНИИ СЕРДЦА Солнце бросило щит, и щитом черной тени земляПала на воду неба, прохладу ночную суля. Сердце мира стеснилось. Светило так тяжко дышало.Ниспаданье щита все вокруг с желтым цветом смешало. И, спеша, войско солнца — его золотые лучи —Над его головою свои обнажило мечи. Если падает бык, хоть он был ожерельем украшен,Все клинки обнажают. Ведь он уже больше не страшен. Месяц — нежный младенец — за ночь ухватился, а таПогремушку мерцаний пред ним подняла неспроста: Ей самой был тревожен сгустившийся мрак, и для мираНе жалела она серебро своего элексира. И дыханьем Исы стал простор благовонный, земной;Светлой влагой он залил пылание страсти ночной. И смягчились настоем страдания мира больного,И о сумраке страстном он больше не молвил ни слова. Сколько крови он пролил! О, сколько ее он хранил!Он простерся на ложе, и стал он чернее чернил. И сказала судьба, все окинувши взором проворным:«Мир с неверными схож, потому-то и сделался черным!» И мгновение каждое эта ночная пораЛицедейство творила, и кукол мелькала игра. И луна то белела, то в розах подобилась чуду,И Зухры яркий бубен дирхемы разбрасывал всюду. * * *Я в полуночной мгле, что была распростерта кругом,Был в саду соловьем. Но мечтал я о саде другом. С кровью сердца сливал я звучание каждого слова;Жар души раздувал я под сенью полночного крова. И, прислушавшись к слову, свою я оценивал речь,И смогли мои мысли меня к этой книге привлечь. И услышал я голос: «Ты с мыслями спорить не смеешь,То возьми ты взаймы, что отдать ты бесспорно сумеешь. Почему на огонь льешь ты воду приманчивых дней,И запасный твой конь — буйный ветер мгновенных страстей? Буйный прах позабудь, будто в мире узнал он кончину.Но огонь ты отдай огневому, благому рубину. Быстрых стрел не мечи, ведь сужденье разумное — цель.Плеть свою придержи. Неужель бить себя, неужель? Но настала пора. Оставаться нельзя неправдивым.К двери солнца приди водоносом с живительным дивом. Пусть твой синий кувшин наши взоры утешит сполна;Пусть он повесть хранит, и да будет отрадна она! От пяти своих чувств, от злодеев своих убегая,Путь у сердца узнай; иль не знать ему нужного края?» Тем, чье чистое племя к девятому небу пришло,Гавриила пресветлого дивное веет крыло. От обоих миров отвратить поспешивший поводья,Встретив нищенство сердца, благие увидит угодья. «Сердце — глина с водой». Если б истина в этом была,Ты бы сердце такое у каждого встретил осла. Дышит все, что живет, что овеяно солнечным светом.Будь же сердцем горяч; бытие твое только лишь в этом. Что есть уши и очи? Излишек природы они.Видят только лишь плен, только синие своды они. Ухо — правды не слышит, как розы тугой сердцевинаОчи разум смущают, они — заблуждений причина. Что же розы с нарциссами чтишь ты в саду бытия?Пусть каленым железом сжигает их воля твоя. Словно зеркало — глаз: отразится в нем каждый ничтожный.Он лишь в юности тешится мира отрадою ложной. Знай: природа, что миру твой сватает разум, — должнаСорок лет ожидать. Денег раньше не сыщет она. Все же за сорок лет, чтобы стать пред желанным порогом,Много денег она разбросает по многим дорогам. Ныне друга зови. Заклинанья иные забудь.Сорок лет подойдет, и тогда лишь всезнающим будь. Руки сердца простри и гляди с ожиданием в дали.Пусть разделит печаль тот, кто будет опорой в печали. Не грусти! Вот и друг; он твою разделяет печаль.Грусти шею сверни. Вместе с другом к отрадам причаль. Распростертый в печали, подобной томленью недуга,Помощь добрую сыщешь ты в помощи доброго друга. Если дружат друзья так, что будто бы дышат одним,Сто печалей, умчась, никогда не воротятся к ним. Только первое утро забрезжит мерцающим светом,Крикнет утро второе, и звезды погасит при этом. Знаем, первое утро не будет предшествовать дню,Если дружба второго его не поможет огню. Коль один ты не справишься с трудностью трудного дела,Тотчас друга зови, чтобы дружба о нем порадела. Хоть не каждый наш город богат, как блистательный Хар, —Каждый найденный друг — небесами ниспосланный дар. Нужен каждому друг; с ним пойдешь ты в любую дорогу.Лучший друг — это друг, что приходит к тебе на подмогу. Два-три чувства твои не премудры; они не друзья;Их кольцом ты стучишь только в дверь своего бытия. Руки вдень в торока устремленного сердца! ОтрадаБыть добычею сердца. Ему покоряйся. Так надо. Царь девятого неба к тебе нисходящий в тиши,Создал видимый мир, создал светлое царство души. Следом души людей были созданы миром нездешним,И души устремленье смешал он с обличием внешним. Эти двое обнявшихся создали сердце. ОноНа земле воцарилось. Так было ему суждено. И дано ему царством великим владеть, повсеместным.И телесное все сочетается в нем с бестелесным. Не Канопом ли сердца людской озаряется лик?Облик наш, как душа, повелением сердца возник. Лишь я стал размышлять о пылающем сердце, мой разумПринял масло в свой пламенник. Многое понял он разом. Дал я слуху веленье: «Прислушайся к сердцу! Спеши!»Сделал душу свою я открытой веленьям души. Красноречье свое напитал я возвышенным знаньем.В душу радость вошла, а томление стало преданьем. И взирал я не холодно. Стал я по-новому зряч.Пламя сердца пылало, затем-то и был я горяч. Узы сбросил я с рук. О земном я не думал нимало.Возросла моя мощь, а грабителей сердца не стало. Бег мой сделался быстрым, никто не поспорил бы с ним.К двери сердца, спеша, я пришел переходом одним. Я направился к сердцу, мой дух — по дороге к исходу.Полдень жизни пришел. Жаждал этого год я от году. Я в священной максуре, и я размышляю. Мой станСловно шар изогнулся, а был он похож на чоуган. Где тут шар, где чоуган, где пределы согнутого стана?Вот кафтана пола, а прижался к ней ворот кафтана. Из чела сделав ноги, я голову сделал из ног.Стал я гнутым чоуганом, и шаром казаться я мог. Сам себя позабыв, покидал я себя все охотней.Сотня стала одним, и одно мог увидеть я сотней. Смутны чувства мои. Я один. Отправляюсь я в путь.Мне чужбина горька; одиночеством сдавлена грудь. Мне неясен мой путь, где-то нужная скрылась дорога.Возвращенья мне нет и благого не вижу порога. И в священном пути застывала от ужаса кровь,Но, как зоркий начальник, поводья схватила любовь. Стукнул в дверь. Услыхал: «Кто пришел в этот час неурочный?» —«Человек. Отопри! Я любовью ведом непорочной». Те, что шли впереди, отстранили завесу. ОниОтстранили мой облик. Все внешнее было в тени. И затем из большого, в богатом убранстве, чертогаРаздалось: «Низами, ты пришел! Что же ждешь у порога?» Я был избран из многих. Мне дверь растворили, и вотГолос молвил: «Войди!» Миновал я разубранный вход. Был я в свете лампад, был я в блеске большого покоя.Глаз дурной да не тронет сиянье такого покоя! Семь халифов блистали под ярким лампадным огнем,Словно семь повестей, заключенных в сказанье одном. Царство больше небес! Царство властного мощного шаха!Как богат дивный прах, — подчиненный столь дивного праха! Вот в селенье дыханья — вдыханье. На царственный тронЦарь полудня воссел: управлял всеми властными он. Красный всадник пред ним ожидал приказанья, а следомПрибыл в светлой кабе некий воин, готовый к победам. Горевал некий отрок, разведчик, пред царственным стоя,Ниже черный стоял, пожиратель любого отстоя. Был тут мастер засады, умело державший аркан,И, в броне серебра, чей-то бронзовый виделся стан. Были мошками все. Быть свечой только сердцу дано.Все рассеяны были, но собранным было оно. И свой отдал поклон я владыке прекрасному — сердцу.Душу отдал свою я султану всевластному — сердцу. Взял я знамя воителей жаркого сердца, и ликЯ от мира отвел: новый мир предо мною возник. И сказало мне сердце: «Ты сердце обязан прославить.Дух твой, птицам подобный, гнездо свое должен оставить. Я — огонь. Все иное считай только дымом и сном.Соль лишь только во мне. Нету соли во всем остальном. Я сильней кипариса с его многомощною тенью.И над каждой ступенью вздымаюсь я новой ступенью. Я — сверкающий клад, но Каруну не блещет мой свет.Вне тебя не дышу, и в тебе я не кроюсь, о нет!» Так сказало оно. И словес моих бедная птицаПозабыла о крыльях. Пришла ей пора устыдиться. И в стыде, преклоненный, руками закрыл я лицо,И в учтивости ухо я рабское принял кольцо. Благ, кто сердцем владеет. И вот я опять, как бывало,Услыхал: «Низами!» Это небо меня прославляло. Быть подвижником стойким — удел моего бытия.И, склонясь перед властным, подвижником сделался я. ПЕРВОЕ ТАЙНОЕ СОБЕСЕДОВАНИЕ (О ВОСПИТАНИИ СЕРДЦА) И наставник высокий, как будто смирял он коня,От узлов девяти был намерен избавить меня. Эти девять узлов он решил отстранять понемногу.На веревки конец он поставил уверенно ногу, Чтоб узлы перебрать, — все узлы, что достойны хулы, —И тогда он с веревки последние срежет узлы. И владеющий сердцем, в желанье высоком, единомМне на помощь прийти, — стал отныне моим господином. В двух обширных мирах начал он мне указывать путь,Захотел потому-то он в душу мою заглянуть. Хоть от нас он достойного часто не видит вниманья,Все же нас никогда своего не лишит состраданья. Если я, недостойный, почтительность мог позабыть,Научил он меня неизменно почтительным быть. От подобного мне не пустился он в бегство. О новомОн беседовать стал. Бедный прах удостоил он словом. Из колодца, из мрака он вызволил душу мою,Словно спас он Иосифа в чуждом, далеком краю. Погасили огни многозоркой, внимательной ночи,И чуть видной зари раскрывались блестящие очи. Поднимался светильник, и яркого ждали огня,И сапфирный покров стал багряным предвестником дня. Взял наставник лампаду — мерцала отрадно лампада, —Дал мне руку, и вот мы направились к зарослям сада. Из полы моей тотчас он вынул колючки иглу,И несчетные розы в мою набросал он полу. Я смеялся, как рот приоткрытый тюльпана; с размаху,Словно роза, в восторге свою разорвал я рубаху. Был я крепким вином из прекрасных пурпуровых роз.Был затянут мой пояс, как пояс затянутых роз. Я вину был подобен, вину, что отрадно кипело;Я был розой, чья радость найти не умела предела. Я меж роз пробирался, спешил я, спешил я туда,Где меж веток и листьев, журча, зарождалась вода. И лишь только Любовь добралась до прекрасного края,Там, где веяла верность, благой аромат разливая, Дуновенье любимой в речениях, полных красы,Оживило мне душу, подобно дыханью Исы. И мой конь побежал непоспешным, умеренным бегом,Ветерков предрассветных предавшись прельстительным негам. Я услышал; «Кичливый, с коня ты сойди своего,Иль я тотчас тебя увезу из тебя самого». Я, подобный ладье, уносимой поспешной рекою,Внемля веянью рая, пришел к золотому покою. И, поток увидавши, немедля сошел я с коняИ направился к берегу. Жажда томила меня. Был поток, словно свет, знать, вовеки не ведал он бури.Сновидения Хызра не знали подобной лазури. И как будто во сне, вдоль жасминных он тек берегов;И дремали нарциссы, усеяв прибрежный покров. Этот край был причастен лазури небесного края;Перед амброю здешней склонялось дыхание рая. И ползучие розы — услада отрадных долин —Высоко поднимались, порой обвивая жасмин. Этим розам свой мускус охотно вручили газели,А лисицы — свой мех, чтоб колючки колоться не смели. И пред розой прекрасной стыдливо склонясь, попугайУкрашал опереньем такой новосозданный рай. Попугай, сладкий сахар — вот образ, являющий травы.Коль съедят их газели, то станут, как львы, величавы. Свежий ветер склонил над прекрасною розой главу.Молодая газель возле розы щипала траву. Златоцветы слились; на своем протяженье немаломОни стали для амбры большим золотым опахалом. Зелень тешила взоры, ведь взоры в ней радость берут.Травы змей ослепляли: всегда их слепит изумруд. Всюду розы с жасмином для мыслей засаду сплетали.Соловьи с сотней горлинок рифмы по саду сплетали. Однодневная лилия — счастье для местности сей —Подняла свою длань, будто поднял ее Моисей. Дикий голубь лесной, что воркует всегда на рассвете,Увидал, что вся высь в голубином раскинулась цвете. На листке черной ивы рукою надежд ветерокОписать прелесть розы в душистом послании смог. И всему цветнику приносила весна благодарность.Розы никли к шипам: ведь за мягкость нужна благодарность. Был жасмин словно тюрок; шатром разукрасил он сад.Над шатром полумесяц вознес он до самых Плеяд. Сердцевины тюльпанов — индусского храма эрпаты,Все тюльпаны в молитве великою тайной объяты. Белый тюрок жасмина и черный из Индии маг —Свет звезды Йемена и веры неправедной мрак. Сад воздвиг знамена золотого и красного цвета.Высь меж ними виднелась, глубокой лазурью одета. Воды белкой казались, и были они — горностай.Горностай рядом с белкой — отрадою взора считай. Ветви сада из света, что слали небесные дали,У подножий деревьев на землю дирхемы бросали. Пятна света в тени — золотого сиянья уста,И песок славословил прекрасные эти места. Гиацинта лобзанья терзают фиалку; а к розамЛьнут колючки, и розы внимают их нежным угрозам. В златоцвета колчане не сыщется колющих стрел;Но щитом золотым все ж прикрыть он себя захотел. Заколдована ива, дрожит, но тюльпана кадилоВ дым ее облекло: чародейство оно проследило. Весь цветник трепетал, и казалось, вот-вот улетит;И казалось, жасмин в легком ветре куда-то спешит. И поднялся тростник, раздавать сладкий сахар готовый;Желтый конь лозняка, — будто в кровь опустил он подковы. Дальше дикая роза — нам спеси ее не пресечь —С пролетающим ветром вела торопливую речь. Стал небесный простор зеленее листка померанца.В этот миг захотела рассвета рука померанца. Разукрасил свой стяг небосвод бирюзовый, но тутС ним решил состязаться прекрасной земли изумруд. Каждый узел ковра, что земля распростерла для пира,Был душою земли, был и сердцем надземного мира. Будто в свете рассвета, промолвила счастья звезда,Наклоняясь к земле: «Будь всегда молодою! Всегда!» Или небо велело сойти своему изумрудуНе к кораллам зари, а к земли воскрешенному чуду? Весь источник сверкал, взоров гурий являл он привет.Из источника солнца добыл он сверкающий свет. И прибрежные травы свершили свои омовеньяС благодарной молитвой за светлые эти мгновенья. Птице в веянье розы печаль Соломона слышна,И Давидову песню, грустя, затянула она. На ветвях кипариса за раною новая рана:Их когтит куропатка за смерть золотого фазана. Сад указ разгласил, пожеланий своих не тая:«Да убьет злого ворона сладкий напев соловья». Совы скрылись; ну что же, ведь это их рок обычайный.Знать, погибли за то, что владели опасною тайной. Веял мягкий Сухейль на зеленый раскинутый стан;И земля — не шагрень; вся земля — это мягкий сафьян. Встретить утро спеша был тюльпан преисполнен горенья.Сердце тяжко забилось: приводит к беде нетерпенье. Тень ветвистой чинары, влюбленная в стройный тюльпан,Длань к нему протянула: ей дар врачевания дан. Лепесточек жасмина, похожий на месяца ноготь,Ноготь ночи унес, целый мир захотел он растрогать. Появился Иосиф, небес позлащая предел.В подбородке жасмина он ямку с высот разглядел. Как еврей, вся земля в ярко-желтом касабе. Белея,Заблестела вода, как блестящая длань Моисея. И земля вместе с влагой составила снадобье.Мгла Благодатной земле все добытое вновь отдала. Свет, разросшись, велел ветру свежему снова и сноваТень деревьев гонять по смарагдам земного покрова. Тени! Солнца уста! Был и слитен узор и красив,И расчесывал ветер прекрасные волосы ив. И поспешные тени мгновенно сменялись лучами,И лужайки, смеясь, их своими ловили ключами. Я к алоэ стремился, к нему-то и мчался мой конь.Стал душистой курильницей пурпурной розы огонь. Соловью стала роза зеленой мечети мимбаром,Стал фиалковый пояс для розы пленительным даром. Птица с песней Давида — всем сердцем ее восприми!Роза с речью прекрасней речей самого Низами. ПЛОД ПЕРВОГО ТАЙНОГО СОБЕСЕДОВАНИЯ Ветер смел покрывало, что мой прикрывало рассказ.Сердце встретило розу, чей облик — отрада для глаз. Видит сердце мое, видит розу с улыбкою сладкой;Сахар с розой она победила мгновенною схваткой. И в смятенье был месяц, узрев этот белый касаб.С этим блеском бороться? Для этого слишком он слаб. Ниспаданием локонов скрыта ее поясница.Как прельстительна вся! Лишь во сне это может присниться. Тот, что узрит ее, не удержит восторженных слез.Сколько слез пролилось из-за столь восхитительных роз! В ней и сахар и соль. Хоть красавиц на свете немало,Для красавиц других больше сахара в мире не стало. Ей пленять опьяненных, как свежему саду, дано.Опьянит и отшельников крепкое это вино. Алый рот — табархун; он багрянцем нежданным и смелымОттенил белый сахар. Пленен был он сахаром белым. О тростник, полный сахара, розе пославший привет!О сухой леденец! О душистый и влажный шербет! И душа на алоэ, на родинку нежно взирала,Амбру с мускусом родинка в ракушке дня растирала. И, завидуя прелести свежей такого пятна,Темных пятен узор для себя сотворила луна. Жарче солнца всю душу сжигали блестящие очи.Не луной — лалом уст озарялось все таинство ночи. К ней обозы сердец на фарсанги тянулись, но путьБыл, что рот ее узкий. Кто к розе сумел бы прильнуть? Растерзать все сердца эта роза была бы во власти.И утратил я сердце, и сердце распалось на части. Рот прекрасной — что речь, и улыбка — вот сахар его.Лик подобен молитве, а в черных глазах колдовство. Этот пурпурный рот — словно ларчик таимых жемчужин.Все же он приоткрыт; для беседы он также ведь нужен! И любовь поглядела на ларчик, на жемчуг, на взор,И для дел лицедейства, спеша, расстелила ковер. Облик, зримый для глаз, снять с меня вмиг она захотела,И на шее души узелочек распутала тела. И, казалось, во мне человеческих не было сил,И воды бытия для себя я уже не просил. Колдовавший мой разум увидел возникшего Дива.«Заковать бы его!» — пожелал я, исполнен порыва. Сердце, страстью горело, печалям глубоким грозя,Но источник сиянья ведь глиной замазать нельзя? Да, лишь только печаль над печалью склоняется нашей.Исцеляют хмельных только новою винною чашей. Что ты морщишь свой лоб? Ты на мне видишь множество ран?Но ведь ты не проведал, что сад мне живительный дан. Сад мне небом вручен, а тепло его — блещущим оком.Был мне розой рассвет, были слезы — отрадным потоком. И укрытый за тканью меня окружавших завес,Был мне подлинным другом. Он послан был волей небес. Многодневно чело на свои опускал я колени,Чтобы нить путеводная злые рассеяла тени. И теперь я пошел по прямому, благому пути.Друг мой, следуй за мною, за мною ты должен идти. Ты не избран вести. Нужен опыт вседневный, богатый.Все доверь Низами, — это опытный, верный вожатый. ВТОРОЕ ТАЙНОЕ СОБЕСЕДОВАНИЕ (О НОЧНОМ НАСЛАЖДЕНИИ) Повелитель сердец начал пиршество в некую ночь;Побеседовать с равными был он в ту пору не прочь. Ночь сияла зарей, и на небе мерцали Плеяды.И к молитвам отзывчивой скоро достиг он услады. И собрания прелесть был бы всем вёснам в упрек.И услада была неизбежна, как благостный рок. Ароматы курильниц в оконца дыхание бросив,Говорили о ткани, вещавшей, что прибыл Иосиф. Ночь велела уйти всем отрядам охранных частейИ всех мошек смела. Да ничто не тревожит гостей! Как за тканью узорной напевы звучали — о диво!Знатоки песнопений, дивясь, восклицали: «О диво!» Руки кравчих в шелках. Блещет золотом каждый кувшин.И в жемчужные чаши расплавленный льется рубин. Гасла печень сгорая, и гасли светильники ночи.Пламень сердца пылал, словно пламени рдяные очи. И на плоских курильницах, блеском ласкающих взгляд,Аромат создал сладкое, сладкое жгло аромат. Сахар с розой в сосудах творил животворные чары.Свет свечей, колыхаясь, бросал золотые динары. Было там и вино, что нас тешит и гасит печаль,Рот и очи любимой и сахар несли и миндаль. Рот и очи смеялись. И счастьем любовным и ликомВосхищалась Зухра, предаваясь беседе с Маррихом. Обещанья любовные слышал влюбленный, и смехСтал сбирать с милых уст подаянье полночных утех. Леопарду подобная, мускус душистый газелиВниз бросает Зухра. Косы черные льва одолели. Друг схватил ее ворот, его драгоценный рукавБросил искры каменьев, к пленительной шее припав. Словно кравчий — свеча. Пламень — чаша. И кружится пьяныйМотылек, и вином уже залиты все дастарханы. Сна не стало, о нет, он сгорел, как сгорел мотылек.И свеча благодарна, и клонит она фитилек. И Зухра, запылав, и созвучий предавшись усладам,Жадный слух веселила стремительным, радостным ладом. Два мышленья друг другу давали мгновенный ответ,Брал светильник, светя, у другого светильника свет. То, что многим давало медлительный жизни теченье,Другом другу дарилось в одно золотое мгновенье. Посылали дары — ведь восторга нельзя превозмочь! —Сердце — сердцу, дух — духу и плоти влюбленная плоть. Иль из пышных чертогов, которые к пиршеству звали,Все, в чем нет бытия, за предел бытия побросали? Птица радости ввысь полетела с отрадным письмом,Чтоб Зухры благодатной обрадовать радостный дом Пламень птицы рассвета, попавшей на вертел, прохладуДаровал двум влюбленным, смиряя разлуки досаду. Словно петел погибший, был скрытый рассвет недвижим.Месяц был полонен, и застыл свод небесный над ним. В дверь кольцом не стучали. Чужой! О, да будет далек он!Обвивал шею милого нежной красавицы локон. Что дверное кольцо, хоть мало оно очень? Смотри:Меньше перстня обычного стала душа Муштари. Те, что схожи с пери, те, что будто назначены негам,Все свободные души сломить порешили набегом. Средь жасминов и роз, чтобы души попадали ниц,Все колючки они заменили шипами ресниц. О плоды! Ведь сердца не вкушали столь сладких ни разу.Млели души. Пери не подобны ли гибкому вязу? Сладкий ротик — орешек! И взоров миндаль. И предлогДля лобзанья — фисташка, и нежный над нею пушок! В ночь, что слаще пушка, волхвовали: колдун Вавилона —Черный взор, да индус — прелесть родинки. Бойся полона! Ведь от родинки черной, от взоров, таящих обман,Вся земля — Вавилон, и любая страна Индостан! Взгляд ответил на взгляды, и сердце в решении скоромВ путь священный пошло, чтоб склониться пред блещущим взором. Но язык быстрых взоров опасней был множества стрел,Кудри были запутанней всех человеческих дел. Каждый взгляд был, как лучник, влюбленный, и нежный, и смелый.Тяжко сердце разили еще не летящие стрелы. Не дыханье ль Исы оживляло сердца? И могучИз комков красной глины бежал воскрешающий ключ. Запах роз и жасмина струился влюбленным в угоду,И попона служенья легла на плечо небосводу. Сахар сладких ланит… миндали рассыпавший лал…О, какой сладкий сахар на лике прекрасном лежал! Каждый взгляд открывал в целый мир неожиданно дверцу.В каждой черной реснице был храм, предназначенный сердцу. Был у белой щеки черный локон безмерно красив!Словно мускус лежал на серебряных листиках ив. Подбородок округлый был с нежною ямкой. Но что жеТы сравнил бы с лицом? На него только солнце похоже. Авраамовы кудри — к светилу приникли они.Исмаила глаза, а ресницы — кинжалам сродни. Но ресницы чаруют, и милая блещущим ликомВсе сердца опьяняет: душистым он стал базиликом. Поцелуи томят, убивают. Ну что ж? Ведь уста,Как Иса, воскресят — чаша жизни не будет пуста. Капли пота на розе влюбленного радуют взгляды.Это — жатва луны, и блестят они, словно Плеяды. Растворилась калитка на вороте гурии. Свет,Что нежнее зари, нежным взорам направил привет. Каждый муж многоопытный, каждый бездумный, немудрыйОбезумел от света, что бросил кумир чернокудрый. Говорили глаза, коль смолкала усталая речь;Им хотелось уста от их связанной речи отвлечь. Золотое вино в светлой чаше — нарцисс. АроматомВсе оно заполняло в чертоге большом и богатом. Разум быстро хмелел. Круг за кругом прошел он, и вдругВсе терпенье, увы, у него ускользнуло из рук. Все уста пировавших полны были только лишь смеха.Было трудно вздохнуть… бесконечная длилась утеха. Не смиренным найти в этих звуках источник услад.Только буйным звучал этой песни возвышенный лад. И сумел этот лад в полнозвучном и мерном рассказеО Махмуде сказать и сказать о прекрасном Аязе. И стихи Низами разбросали и сахар и хмель,Воспевая пери, за газелью поющих газель. ПЛОД ВТОРОГО ТАЙНОГО СОБЕСЕДОВАНИЯ Жизни той, что цвела на разостланном богом ковре,Вновь не стало. Смотри: сколько смен в этой вечной игре! Ухо сердцу писало о всем, что даровано слуху.Взор склонялся к земле, всем явлениям близкий по духу. Сахар сладость утратил от смеха тюрчанок, а глазГорячее сверкал, видя гурий, настроивших саз. И мой тюрок, — мой месяц в касабе сверкающем беломРазорвал мое сердце набегом внезапным и смелым. Полумесяц, на темень махнувший с презреньем рукой,Нам бессменно сиял, осветив наш отрадный покой. Если взор ее быстрый во взор мой кидался с размаху,Вся душа, преклоняясь, мгновенно подобилась праху. Так светила она, что свеча истекала в слезах,А светильник мигал и от горестной зависти чах. Пусть чинила она мне любую обиду, я в этомВидел только лишь благо, и ночи казались мне светом. И она предо мною сияла прибрежным цветком,а смиренно склонясь, расстилался пред ней ручейком. Но в те ночи с любимой, лобзанья вкушая с ней вместе,Словно фиников сладость, не внял я таинственной вести. Я не ведал, что месяц, которого сладостней нет,Тайный месяц скрывал, — тот, который воистину свет. Был влюблен я в себя, но любим был я месяцем дальним.Он грустил обо мне, но меня заставал беспечальным. Сердце в страсти шептало: «О, если бы пламенный деньНашей ночи не сжег, не спугнул ее сладкую тень!» Но ведь ночи мои не сулили покоя. С испугомВдаль гляжу: в судный день их сочту ли ходатаем, другом? Жду я ночи, сияющей в солнечном, в дивном огне!Но желанная ночь мне не видится даже во сне. Лишь в подобную ночь мне была бы доступна отрада.Я возжаждал ее, и других мне ночей уж не надо. И шепчу я: «Господь, ты мне все помоги превозмочь,Лишь бы только увидел я эту горящую ночь!» Эта ночь — озаренье, над тягостной тьмою победа,Эта ночь — словно ночь для надзвездных путей Мухаммеда. Чтобы яхонт добыть, месяц роет небесный рудник;Дивной ночи желая, к кирке он с упорством приник. День, что только и дышит своей неприязнию к ночи,Также к ночи благой устремляет горящие очи. Я проснулся, и солнце, свой меч на дороге зариПоднимая, промолвило: «Небо, мне дверь отвори!» И от пламени солнца, узрев эти рдяные розы,На айвана ковер пролил я бесконечные слезы. В небе облако встало. Омыло оно с высотыТкань, скрывавшую солнце, — душистых деревьев листы. В голубом водоеме, запруженном солнцем, кувшиныМы разбили б свои, уцелеть бы не смог ни единый. Небосвод, полный звезд, отказался от их серебра,Молвив: «Чистого золота уж наступила пора!» Утро быстро проснулось и в свете сверкающем, аломВслед кровавой заре побежало с блестящим кинжалом. Битвы с ним я страшился. Я тотчас же бросил свой щит,Сделав душу щитом. Злое утро смертельно разит. Перепрыгнув ручей, на мою оно душу напало,И ночной звездный мост предо мною оно разломало. И зажглось мое сердце и так закричало, горя:«Разве ты — отомщенье? Иль ты — воздаянье, заря? Знал я много услад, видел нежные очи, бывало,Я лампады имел, озарявшие ночи, бывало. Но те ночи ушли, тех лампад мне не видится свет;Их как будто бы не было, нет их уж более, нет! Так ужаль мою грудь, ты, мне бывшая сладким напитком,Ты, что нежила сердце, предай меня сладостным пыткам. На несветлого сердцем направь свой безжалостный меч,Ведь того, кто сожжен, без труда можно пламенем жечь!» Так не мог удержать я ни горького плача, ни стона,И кровавые слезы заря полила с небосклона. И сгорел светлый день от моей беспросветной тоски.Ключ светила замерз, и холодные сжал я виски. Но хоть яд я вкушал, небеса мои ведали муки,И ночная змея светлый камень мне бросила в руки. И когда растворился я в светлом сиянье зари,Я забыл обо всем и услышал: «Душой воспари!» Те, чьи взоры могли многоцветной достичь колыбели,Света больше, чем зори, принять в свои души сумели. Как бесславны твои беспросветные ночи!Огнем Им гореть со стыда перед новым ликующим днем. Я постиг эту ночь, я постиг этой ночи призванье.Мне в моем постиженье мое помогало познанье. Ткань завесы безмолвия! Мир одиночества — ночь!А свеча — наше зренье. Нам сумрак дано превозмочь. Розы страстных ночей, их душистый джуляб и алоэ —Многих раненных в сердце беда и мучение злое. То, что благом ты счел, то, чему оказал ты почет, —Было только преддверьем той ночи, которая ждет. Тот, кто в сумраке был, в том, что негру подобно, под сводомБыл изъеденным ржавчиной, предан был скрытым невзгодам. Но зарей, что к свече так влеклась, как любой мотылек,Свет свечи заблестел, и к прозренью меня он повлек. Так возьми же свечу, хоть она угрожает ожогом.Светоч взял Низами. Этот светоч вещает о многом. РЕЧЬ ПЕРВАЯ О СОТВОРЕНИИ ЧЕЛОВЕКА До поры, как любовь не явила дыханье свое,В бездне небытия не могло засиять бытие. Но счастливец великий в своей непостижной отчизнеЗахотел бытия, и завесы раздвинул он жизни. Он был сыном последним воздушных, летучих пери,Первым сыном людским в озарении первой зари. Получил он от неба халифства величье, но следомСвой утратил он стяг. Вслед за тем вновь пришел он к победам. «Он творцом был научен». О, сколько в нем чистого есть!«Бог месил его глину». Какая безмерная честь! Он и чистый и мутный, хоть золото в нем засияло,Он и камень для пробы, и он же — пытливый меняла. Он — любимец крылатых, смутивший их райский покой.Со щеками в пушке, этот юноша — образ людской. Взять запястье Адама! Для каждой души это — счастье!На предплечье его семь небес ниспослали запястье. Две больших колыбели Адама баюкать могли:В нем все помыслы неба и все помышленья земли. В пышный блеск бытия облекает он пленных темницы.Кравчий духов бесплотных, летит он к ним с легкостью птицы. В завершенье творенья для мира он был порожден.Всемогущества бога является первенцем он. В сорок дней он дитя; мир познанья младенцу не дорог.Он — великий мудрец, если лет ему минуло сорок. Он предвестник любви, он, любовь порождая, возник.Он, как розовый куст благодатного рая, возник. Это — взора всезрящего отблеск; исполнен он света;Это — птица с ветвей, что над миром раскинулись где-то. Птиц небесных привлек он к своих поучений зерну.И глядят они вниз, постигая всю их глубину. Но ведь он в небесах за пшеничное зернышко, зная,Что на землю сойдет, отдал все наслаждения рая. Он попался в силок, хоть одно лишь он видел зерно.О, как было мало, о, как было ничтожно оно! И пришел он с молитвою в мир бытия, и в поклонеВсе склонилось пред ним. На земном воцарился он лоне. Он для всех был кыблой, он для всех был в сиянии зрим.Лишь один возмутившийся пасть не хотел перед ним. Лепестки, что он сыпал, что прежде в Эдеме блистали,Стали негой для всех, а для дьявола — углями стали. Но без рода людского он счастья не знал бы совсем.Для него, одинокого, цвел бы напрасно Ирем. У кого бы другого была столь великая сила,Чтобы дел человеческих горе его не сломило? Было сердце его страстью к светлой пшенице полно.Как пшеницы зерно, от огня раскололось оно. И стремленье уйти, и забыть о лазоревом крове,Есть пшеницу земную — и сладко все было и внове. Ни отца, ни детей. Как зерно, должен он прорастиИ в камнях быть измолотым. Ждал он такого пути. Только брошенный в землю, надеждою стал он земною,Светлоликим он стал. Ведь прощен был он силой иною. И на тело его зной набросил пшеничную тень.Как на лунном шагрене, на ней был заметен ячмень. Ячменю и пшенице ужель не постыла их ссора?Вновь ячмень загрустил. Ведь пшеница отрадней для взора. Лишь в эдемском саду съел нежданно пшеницу Адам,Вскрылось сердце его, и желаньем он был уж не там. Как унижен он был; жаждал этого демон двурогий.Съел пшеницу Адам, и свернул он с надежной дороги. К тяжкой жесткости сердца пшеничное клонит зерно.Тяготенье к пшенице. К безумью приводит оно. И лишь только пшеница всеобщею стала едою,Рот раскрыла она, угрожая всеобщей бедою. Где истоки души? Миновал им назначенный срок.Да, пшеничное зернышко — это опасный силок. Ешь лепешки ячменные. Надо ль к иному стремиться?Вспомни участь Адама: его обманула пшеница. Обладающий сердцем! Ты дьяволу молви — не лги!Мощный лев шаханшаха, не стань ты собакой слуги! Не свершай омовений; сперва ты избавься от срамаПрегрешений своих; в этом следуй примеру Адама. Благотворно раскаянье. Шествуй по древним следам.Испытавши раскаянье, многое понял Адам. Вожделенье направив к сверканью увиденных зерен,Стал он нивам земли, стал он темному праху покорен. Он обман свой увидел. И грех был не легок, не мал:Соблазненный пшеницей, в силок он навеки попал. Смятой розе греха многослезный поток он направилИ свой царский шатер в Сарандибе затем он поставил. От греха он бежал, и свой черный направил он ликВ эту землю, чтоб в ней черный род возле моря возник. Брал индиго он там из небесного хума, одеждыКрасил им в Индустане: еще он не ведал надежды. Но греха синеву он с ладоней отмыл, и у ногНовый злак он узрел. А индиго текло, как поток. Стал он тюрком китайским. Он месяцем стал белоликим,Спрятав кудри греха покаяния шапкой. Великим Овладел на земле он престолом, когда от греховОн смиреньем избавился. Ждал его царственный кров. На земле справедливости сеял он истины семя,Дал он правду в наследье народам на долгое время. У хранителя рая сокровища взял он и, райПокидая, принес их в земной новонайденный край. Так воспользуйся, смертный, с такого богатства доходом!Он посеял, а жатву он всем предоставил народам. От дыханья кадила алоэ дышать тяжело.Мастер седел виновен, что ослику тяжко седло. Но ведь все ж не напрасно, о смертный, ты призван для жизни,Милосердье в своей ты порою встречаешь отчизне. На реке юных дней, в свежих розах, стремится ладья.Зацепиться страшись за шипы своего бытия. Будет осень, так в путь ты весной устремляйся, счастливый,Боязни не знай: все сгорят и сгорит боязливый. Ты не лев, о трусливый; нет, ты не подобие льва.И душе твоей робкой отважные чужды слова. Можно льва написать под высокой дворцовою сенью,Но и сотней ударов его не принудишь к движенью. Человеку прекрасных, небесных одежд не дано.Праху — прах. Никаких ему светлых надежд не дано. Как бессильна звезда, что горит обещанием счастья.Плачет сердце твое. А печали не видят участья. Почему же тебя, разрушителя вражеских стен, —Огневой небосвод захватил в неожиданный плен? Ты в круженье небесном, так будь с препоясанным станомВ услуженье покорном. Его не избегнуть обманом. Будь подобен огню, ничего нет быстрее огня.Не отстань от созвездья, свою устремленность храня. Будь водою ты легкой, которою славятся долы.Ведь вода не тяжелая много ценнее тяжелой. Только тонкостью стана людской обольщается глаз.Только легкие души ценны и желанны для нас. Ветер мира свершает движенья свои круговые,Ты, что Каф, недвижим. Где ж порывы твои огневые? Иль в стремлении к розе шипов одолеть ты не смог?На себя не гляди, как фиалки склоненный цветок. Ты лишь только собой населяешь земные просторы,На себя самого направляя беспечные взоры. В этом доме обширном ты каждый одобрил предел,Но ты в доме — ничто. Ведь не этого все ж ты хотел? Сам в себя ты влюблен, перед зримым в восторге великом.И, как небо, ты зеркало держишь пред блещущим ликом. Если б соль свою взвесил, ты спесь бы свою позабыл;И тогда бы за все небесам благодарен ты был. Позабудь притесненье. Отправься в иную дорогу.Что есть люди, скажи? Устремляйся к пресветлому богу. Ты познай его благость, лишь этим себя мы спасем.Ты познай свою скверну и небу признайся во всем. Если ты устыдишься, к молитвам в слезах прибегая,Милосердной и щедрой окажется сила благая. ПОВЕСТЬ О ПАДИШАХЕ, ПОТЕРЯВШЕМ НАДЕЖДУ И ПОЛУЧИВШЕМ ПРОЩЕНИЕ Некий муж справедливый и чтимый в обширной странеСправедливость не знавшего как-то увидел во сне И спросил: «Что творец совершает в своей благостынеС днями злости твоей в ночь, тебя охватившую ныне?» Тот ответил: «Когда смертный час я готов был принять,Я весь мир оглядел; мне в томленье хотелось узнать, Кто бы смог указать мне надежды благую дорогуИль поведать, что милость великому свойственна богу. Но ни в ком из живых состраданья не встретилось мне,И помочь в моих бедах желанья не встретилось мне. Стал я иве подобен, в испуге охваченный дрожью,Пристыженный, смущенный, и я милосердию божью Всей душой предался, только в нем свой увидев оплот.На крученье воды я бесплодный оставил расчет И промолвил творцу: «Я стыжусь, я познал униженье,Посрамленному, боже, любое прости прегрешенье. Хоть я воле твоей не внимал до последнего дня,Хоть отвергнут я всеми, но ты не отвергни меня. Иль, карая меня, шли любого ко мне лиходея,Иль мне помощь подай, обо мне в милосердье радея!» И покинутых друг, избавляющий их от тревог,Тяжкий стыд мой увидел и мне благосклонно помог. Отвечая стенаньям, благой преисполнен заботы,Он приподнял меня и свои оказал мне щедроты». Тот, кто ведал раскаянье, грешные мысли гоня,Будет первым из смертных в неистовствах судного дня. Тот, кто взвешивал ветер, забудет свои упованья;Он в убытке всегда, он узнает лишь только страданья. Если ветер ты взвешивал долгие годы, не год —Сколько знал ты убытка и сколько узнаешь невзгод! Камень с жемчугом взвешивать страсти твои да устанут!Пусть весы будут пусты, а дни твои полными станут! Этот камень земли ты на мыслей весы не клади;Ведь земля — шарик глиняный, тешиться им погоди. Лишь дирхем — жалкий мир, что в тебя поселяет желанья.Все, чем дышишь в миру, — твоего легковесней дыханья! Все, что в жизни находишь, что в ней обретаешь — отдай;Все, пока на земле ты еще пребываешь — отдай, Чтобы в день воскресенья ты был бы от груза свободен,Чтобы ты не молчал, чтоб, ответив, стал небу угоден, Чтоб ты не был в долгу у детей, свой утративших кров,Чтобы совесть твою не тягчили стенания вдов. Брось потертый ковер, уходи из обители мглистой.Дорожить ли полой, что давно уже стала нечистой? Иль, чтоб странником стать, собери свой дорожный припас,Иль, вослед Низами, скройся в тишь от назойливых глаз. РЕЧЬ ВТОРАЯ НАСТАВЛЕНИЕ ШАХУ О СПРАВЕДЛИВОСТИ О властитель, чьи мысли царят над любым из царей,Что несметным венцам шлет жемчужины многих морей, Если ты — государь, ты ищи драгоценного крова;Если ты — драгоценность, венца ты ищи неземного. Из предвечного света, которым овеян простор,На тебя не один благодетельный бросили взор. Ты ценнее всего. Словно городом, правишь ты миром.Все, что ныне на свете, тебя почитает кумиром. О, какою страною владеешь безмерною ты!О, гордись, над страной возвышаешься верною ты. Времена твои выйдут из круга столетий; с тобоюНе сравнится вселенная ширью своей голубою. Знаем: зеркало в небе заря поднимает, чтоб тыВ золотом этом зеркале царские видел черты. Колыбель небосвода затем и забыла про бури,Чтобы ты, как дитя, отдыхал в безмятежной лазури. Ты — Иса наших душ, птица сердца, и скажет любой,Что сравнить тебя можно бесспорно лишь только с тобой! Солнце в пламени страсти твоим восторгается ликом,Потому-то оно и сверкает в пыланье великом. Месяц так истощился! Он был уж совсем невелик.Но опять он сияет: он снова увидел твой лик. Ты превыше других. Наслаждайся всем жизненным миром.Все печали отбрось. Не склонен словно раб ты пред миром. Будь ко всем снисходителен, будь благодарнее вод.Будь, как ветер свободный, свободен от тяжких забот. Будь спокойной землею. Страстей не поддайся насилью.Если землю встревожить, земля станет черною пылью. Преклони пред создателем жаркую душу свою.Вот как царствовать, царственный, должен ты в нашем краю. Жду ответа, о шах! Отвечай же, вопросам внимая.Где находимся все мы? Где скрыта обитель иная? Вое известно душе, что возвышенной веры полна,И о мире ином все доподлинно знает она. Этот мир ты обрел. Ты о вере подумай. Быть может,Область веры найдешь, и она тебе в мире поможет. Если ж мир ты отдашь, чтобы веру купить, — никогдаНе внимай слову дьявола: может нагрянуть беда. Знай, крупица алмазная веры, ведущей из плена,Камня магов грузней, хоть он был бы увесистей мена. Камень темный отдай, а сверкающий камень возьми:С ним и золото веры, что блещет, как пламень, возьми. Тот, дающий припасы — ну, трудно ли нам это взвесить? —Взяв припас твой единый, припасов пошлет тебе десять. Состоянье свое поместить как бы лучше ты смог?Сколько прибыли верной на свой ты положишь порог! Стало долгом твоим воспитание праведной веры.Мудрецы правосудные к этому приняли меры. Вознеси правосудье, и всех осчастливишь людей.Угнетателей свергни. Об этом бессменно радей. Должен городу с войском ты блага желать, и на этоГород с войском ответят. Плохого не будет ответа. Угнетающий царство — его разрушает, а тот,Кто внимателен к людям, его к процветанью ведет. Знай, развязка придет, и пред ней, не знававшей преграды,Пусть твои будут мысли всему, что содеял ты, рады. Дай спокойствие всем. Никому не чини ты обид.Что за ними придет? Что за ними почувствуешь? Стыд. Пьяный разум уснет, и, беды не увидев причину,Правосудья ладья в неизбежную канет пучину. Если б скорбным и бедным зажал ты безжалостно рот,Если б отнял ты силой имущество нищих сирот, Для себя отыскать ты какие бы смог оправданьяВ день суда, на который придут все земные созданья? Лик свой к вере направь, и опору найти будешь рад;К солнцу стань ты спиной, не молись ему, словно эрпат. Это — желтый мышьяк иль подобие блещущих кукол,Что явил небосвод, — тот, что жизнью людей убаюкал. Под завесой пустой, что висит «а гвоздях девяти,Все — игра этой куклы. Иди по иному пути. Вышли ветер на мир. Чтоб лампада соблазнов угасла,Своего в ней ни капли не должен оставить ты масла. Разве мы — мотыльки? Мир блестит, но не думай о нем.Не бросай же свой щит перед этим ничтожным огнем! К той завесе, к которой Иса возлетел без усилья,Ты стремись, чтоб ты сам за спиной мог почувствовать крылья. Кто подобно Исе бросит душу в надзвездный полет,Тот весь мир завоюет. По праву его он возьмет. Притесняя подвластных, ты править страной не сумеешь.Лишь призвав правосудье, ты царством своим овладеешь. То, в чем свет справедливости, твой не умножит доход,То, в чем нет правосудья, как ветер, тебя унесет. Справедливость — гонец, что спешит наш обрадовать разум;Тот работник, что в царстве все нужное сделает разом. Справедливость твоя укрепляет сверкающий трон.Если ты справедлив, вечно будет незыблемым он. ПОВЕСТЬ О НУШИРВАНЕ И ЕГО ВИЗИРЕ На охоте одной Нуширван был конем унесенОт придворной толпы: с пышной знатью охотился он. Только царский визирь не оставил царя Нуширвана.Был с царем лишь визирь из всего многолюдного стана. И в прекрасном краю, — там, где все для охоты дано,Царь увидел селенье. Разрушено было оно. Разглядел он двух сов посреди разрушений и праха.Так иссохли они, будто сердце засохшее шаха. Царь визирю сказал: «Подойдя друг ко другу, ониЧто-то громко кричат. Их беседа о чем? Разъясни!» И ответил визирь: «К послушанию сердце готово.Ты спросил, государь. Ты ответное выслушай слово. Этот крик — некий спор; безотрадно его существо.Этих сов разговор, не простой разговор — сватовство. Та — просватала дочь и наутро должна ей другаяДолжный выкуп внести, и внести, ни на что не взирая. Говорит она так: «Ты развалины эти нам дашьИ других еще несколько. Выполнишь договор наш?» Ей другая в ответ: «В этом деле какая преграда?Шахский гнет не иссяк. Беспокоиться, право, не надо. Будет злобствовать шах, — и селений разрушенных яСкоро дам тебе тысячи: наши просторны края». И, услышав про то, что предвидели хищные совы,Застонал Нуширван, к предвещаньям таким неготовый. Он заплакал навзрыд, — он, всегдашний любимец удач.За безжалостным гнетом не вечно ли следует плач? Угнетенный, в слезах, закусил он в отчаянье палец.«Ясно мне, — он сказал, — что народ мой — несчастный страдалец. Мной обижены все. Знают птицы, что всюду готовЯ сажать вместо кур лишь к безлюдью стремящихся сов. Как беспечен я был! Сколько в мире мной сделано злого!Я стремился к утехам. Ужель устремлюсь я к ним снова? Много силы людской, достоянья людского я брал!Я о смерти забыл! А кого ее меч не карал? Долго ль всех мне теснить? Я горю ненасытной алчбою.Посмотри, что от жадности сделал с самим я собою? Для того полновластная богом дана мне стезя,Чтоб того я не делал, что делать мне в жизни нельзя. Я не золото, — медь, хоть оно на меди заблистало.И я то совершаю, что мне совершать не пристало. Притесняя других, на себя обратил я позор.Сам себя я гнету, хоть иных мой гнетет приговор. Да изведаю стыд, проходя по неправым дорогам!Устыдясь пред собой, устыдиться я должен пред богом. Притесненье свое я сегодня увидел и жду,Что я завтра позор и слова поруганья найду. В судный день ты сгоришь, о мое бесполезное тело!Я сгораю, скорбя, будто пламя тебя уж одело! Мне ли пыль притесненья еще поднимать? Или вновьЛить раскаянья слезы и лить своих подданных кровь! Словно тюркский набег совершил я, свернувши с дороги.Судный день подойдет, и допрос учинится мне строгий. Я стыдом поражен, потому повергаюсь я в прах.С сердцем каменным я, потому я с печалью в очах. Как промолвлю я людям: «Свои укоризны умерьте!»Знай: до судного дня я в позоре, не только до смерти. Станут бременем мне те, кого я беспечно седлал.Я беспомощен! Помощь мне кто бы сейчас ниспослал? Устремляться ли в мире к сокровищам блещущим, к самымДорогим? Что унес Фаридун? Что припрятано Самом? Что указы мои, что мое управленье, мой судМне навеки вручат? Что надолго они принесут?» Взвил коня Нуширван. Сожигал его пламень суровый.От огня его сердца коня размягчились подковы. И лишь только владыка примчался в охотничий стан,Запах ласки повеял. Приветливым стал Нуширван. В том краю он сейчас же тяжелый калам уничтожил.И поборы, и гнет, и насилье он там уничтожил. Разостлав правосудье, насилья ковер он свернул.Блюл он заповедь эту, покуда навек не уснул. Испытаний немало узнал он под небом, — и векиОн смежил, и добром поминать его будут вовеки. Многомудрого сердца он людям оставил чекан.И указ правосудья на этом чекане был дан. Много благ совершивши, с земным разлучился он станом,Справедливого каждого ныне зовут Нуширваном. Дни земные свои проводи ты на благо сердец,Чтоб тобой ублажен, чтоб тобой был доволен творец. Следуй солнечным всадникам, в свете благого устоя.Беспокойством горя, для других ты ищи лишь покоя. Ты недуги цели, хворым снадобья ты раздавай,Чтоб вести ты достоин, был небом дарованный край. Будь горячим в любви, лютой злостью не будь полоненным.Словно солнце и месяц, ко всем ты пребудь благосклонным. Кто добро совершит, будь он мал или будь он велик,Тот увидит добра на него обратившийся лик. От указа творца небеса не отступят ни шагу:Воздадут они злу, воздадут они каждому благу. Проявляй послушанье, греха избегай, чтоб не бытьВ посрамленье глубоком и скорбно прощенья просить. Наши дни — лишь мгновенье; вот наше великое знанье.Ты пробудь в послушанье. Превыше всего послушанье. Оправданья не надо, не этого ждут от тебя.Не безделья, в слова разодетого, ждут от тебя. Если каждое дело свершалось бы с помощью слова,То дела Низами достигали бы звездного крова. РЕЧЬ ТРЕТЬЯ О СВОЙСТВЕ МИРА О хаджа горделивый, хотя бы на краткие дниЛюдям благо подай, рукавом ты над миром взмахни! Будь не горем для всех, а блаженством живительным, коимУтешают скорбящих. Отрадою будь и покоем. Все в великом вниманье, и ты всё величье душиНа служение бедным направить, хаджа, поспеши. Соломоново царство ты ищешь напрасно: пропало.Царство есть, но ведь знаешь: царя Соломона не стало. Вспомни брачный покой, что украсила пышно Азра,Где влюбленный Вамик пировать с ней хотел до утра. Только брачный покой, только кубки остались златые.И Азру и Вамика — укрыли их страны иные. Хоть немало столетий над миром проплыло, мы зрим, —Он такой же, как был; ни на волос не стал он другим. Как и древле земля нам враждебна. И все год из годаНас карает палач — многозвездный простор небосвода. С миром злобным дружить разве следует смертным сынам?Он всегда изменял. Разве он не изменит и нам? Прахом станет живущий на этом безрадостном прахе.Прах не помнит о всех, на его распростершихся плахе. Облик живших скрывается в зелени каждой листвы.Пядь любая земли — некий след венценосной главы. Нашу юность благую мы отдали миру. За что жеНам он старость дает и ведет нас на смертное ложе? Ведь всегда молодым оставался прославленный Сам,Хоть склонял свои взоры он к сына седым волосам. Синий купол бегущий свой круг совершает за кругом,В вечном споре с тобою, твоим быть не хочет он другом. То он в светоча мира мгновенно тебя обратит,То в горшечника глину надменно тебя обратит. На двуцветном ковре быстросменного мира, в печалиВсе, что дышат на нем, все стремятся в безвестные дали. По равнине идущие молвили: «Счастливы те,Что по морю плывут, — все твердят о его красоте». Те, что на море страждут, сказали: «О, если бы нынеМы могли находиться в спокойной безводной пустыне!» Вое, живущие в мире, встречают опасные дни.На воде и на суше злосчастия терпят они. Юных дней караван на заре поднимается рано.Но ведь кончится путь. Не сберечь нам поклаж каравана. От верблюдов отставший, из города юности тыБудешь изгнан в предел, где стареют людские черты. Но на всех утомленных во тьме наступающей ночиИз нездешних пространств уж глядят благосклонные очи. Трон покинь. Ведь тщеславье опаснее многих сует.Это — черная тень, от тебя заградившая свет. Ты отдался утехам, конца им не зная и края,Ты живешь и играешь, о горестях будто не зная. Синий купол, вращаясь, похож на забаву, но онНе для наших забав, не для наших утех укреплен. До пришествия разума в мире царила беспечность.О какая в тебе благодатная сила, беспечность! Ясный разум взглянул на вершину созданий творца,И владычество радости тотчас достигло конца. Не от знанья беспечна мелькающих дней скоротечность.Безрассудства, возникнув и множась, рождают беспечность. О беспечность, очнись, очини поскорее калам,И царапай листок, и предайся отрадным делам. Будь меж теми, чья мудрость известна от края до края,Стан людей просвещенных с отрадой рукой обнимая. Шип, приязненный розе, не будет содействовать злу.Даже он аромат гиацинту насыплет в полу. Судный день подойдет, и конец будет нашего света,И пустыню на суд приведут в этот день для ответа. И промолвят: «О злая! Ведь кровь ты лила без концаИ зверей и людей. Ты людские терзала сердца! Как же ключ животворный в тебе мог возникнуть когда-то?Как смогла ты принять изобильные воды Евфрата?» Так воскликнет пустыня, своей не осилив тоски:«Я злодейств не свершала. Мои неповинны пески. За накрытым столом я немного просыпала солиИ смешала с сердцами пустынной возжаждавших доли, Чтобы быть мне со всеми, кто в праведный двинулся путь,Чтобы к гуриям рая могла я с отрадой прильнуть». И раздастся решенье: «Пустыня, песками играя,У запястий ножных запоет всем красавицам рая». Если с добрым мы дружим, то добрый нам выпадет час;И поможет нам друг, и все нужное будет у нас. Где же скрылись все добрые? Встречусь ли я хоть с единым?Стол, что медом прельщал, ныне сделался ульем пчелиным. Где ж теперь человечность? Ужель удалилась навек?Человека любого страшится любой человек. Где ж познание то, что в сердцах человечьих блистало?Человеческих свойств в человеке давно уж не стало. Скрылся век Соломона. О смертный, вокруг посмотри!Где теперь человек? Он исчез. Он — бесследней пери. Хоть дыханье мое слиться с общим дыханьем хотело,Все же, бегство избрав, совершил я хорошее дело. Где бы тень я сыскал, что явилась бы тенью Хумы?Где бы верность нашел? Где бы честные встретил умы? Если б сеяли верность, прекрасными стали бы нравы.Надо верность хранить — вот что чести достойно и славы. Земледелец зерно бросил в землю весною, и вотНаступает пора, и созревший вкушает он плод. ПОВЕСТЬ О СОЛОМОНЕ И ПОСЕЛЯНИНЕ Как-то царь Соломон не имел государственных дел.И случилось, что ветер светильник задуть захотел. Царь свой двор перенес в ширь степного просторного дола,Там вознес он к лазури венец золотого престола. Скорбен стал Соломон: он увидел, теряя покой,Старика земледельца, который в равнине скупой, Зерна в доме собрав — хоть добыча была так убога, —Поручил закрома одному милосердию бога. И повсюду в степи разбросал эти зерна старик,Чтоб из каждого зернышка радостный колос возник. Но все тайны зерна и все тайны творящего лонаГовор птиц сделал внятными слуху царя Соломона. Царь промолвил: «Старик! Будь разумным! Коль зерен не счесть,Можно зерна бросать. Но твои! Их ты должен был съесть. Для чего ж ты надумал напрасно разбрасывать зерна?Предо мной быть неумным ужели тебе незазорно? Нет мотыги с тобой, что ж царапаешь глину весь день?Тут ведь нет и воды, для чего же ты сеешь ячмень? Мы бросали зерно в землю, полную влаги, и что же?То, что мы обрели, с изобилием было несхоже. Что же будет тебе под пылающим солнцем даноНа безводной земле, где мгновенно сгорает зерно?» Был ответ: «Не сердись, мне не нужно обычного блага!Что мне сила земли, что посевам желанная влага! Что мне зной, что дожди, хоть бы длились они без конца!Эти зерна — мои, а питает их воля творца. Есть вода у меня: на спине моей мало ли пота?И мотыга со мной. Это — пальцы. О чем же забота? Не пекусь я о царствах, мне область ничья не нужна,И пока я дышу, моего мне довольно зерна. Небеса мне мирволят, добычу мою умножая.Сам-семьсот я беру. Я бедней не снимал урожая. Надо сеять зерно без мольбы у дверей сатаны,Чтоб такие всегда урожаи нам были даны. Только с должным зерном, только с небом нам следует знаться,Чтобы колоса завязь, как должно, могла завязаться. Тот, кто с разумом ясным был призван творцом к бытию,Тот по мерке своей ткет разумно одежду свою. Ткань одежды Исы не на каждого ослика ляжет,Не на каждого царь, как на помощь престола, укажет. Лишь одни носороги вгрызаются в шею слону.Что пожрет муравей? Саранчовую ножку одну. От нашествия рек море станет ли злым и угрюмым?А ручей от потоков наполнится яростным шумом. Человеку, о царь, все дает голубой небосвод.Все, чего он достоин, себе он под небом найдет. Государственный муж быть не крепким, не стойким не может;Иль под бременем тягостным до смерти он изнеможет. Нет не каждый живущий родился для сладостных нег,И великие тайны не каждый таит человек». Пусть несдержан юнец. Я же прожил немалое время,Низами молчаливо несет свое тайное бремя. РЕЧЬ ЧЕТВЕРТАЯ О БЛАГОЖЕЛАТЕЛЬНОМ ОТНОШЕНИИ ШАХА К ПОДДАННЫМ Ты — боец без щита. Ты — в гордыне один. Иль тебяГуль в пустыню загнал, отчужденную душу губя? Ты — в венце золотом. Но венцы существуют ли вечно?Ты — в цвету бытия. Но припомни: оно — скоротечно. О, спешащий за теми, которым лишь в пиршествах свет,О, покорный игре бесконечно бегущих планет! Ты, отбросивший саблю, забывший о чтенье корана, —Для чего? Лишь для чаши, лишь только для винного жбана. То ты с гребнем, то с зеркалом, счастлив ты ими вполне.О ценитель кудрей, ты подобен манящей жене. Рабию ты припомни; она ведь в пустыне однаждыРазлучилась с косой для собаки, понурой от жажды. В стыд вгоняешь ты доблесть. Деянья твои таковы!Устыдился б деяния той сердобольной вдовы. Будешь славить себя или силой кичиться доколе?Этой сильной жены быть сильней ты, как видно, не в воле. Человеческий разум и светлая доблесть — одно.Надо всем правосудье. Всех доблестей выше оно. Не в твоем ручейке стали воды прозрачными. СталаМиловидною родинка в блеске чужого овала. Ты не злой небосвод. Лишь о благе раздумывай ты.Помни вечно о бедах, что к людям спешат с высоты. Лишь добро проявляй, отдаваясь крутящимся годам.Лишь такое имущество радует верным доходом. На себя ты не должен людскую обиду навлечь,Бойся честь обескровить и кровью людей пренебречь. Притязали иные на честь и на доблесть. Быть может,Честным двум или трем твой пример появиться поможет? Правосудье твори; бойся мощных карателей зла.Ночью ждет притеснитель: возмездья ударит стрела. Мысли зорких грозят. Все подверглись их мощному сглазу.Сглаз опасен, поверь, не простил он виновных ни разу. Могут все испытать его страшный, негаданный суд.Забывать ты не должен: ему подвергался Махмуд. Сглаз людей беспорочных застигнет тебя ненароком,И увидишь, бессильный, что ты наказуешься роком. Те, что схожи с крылатыми, те, что душой в небесах, —На пути черепашьем не меньше других черепах. Пусть насилья мечом их дорога не будет задета,Иль узнаешь стрелу, что метнут они в блеске рассвета. Если ценишь владычество, — ты правосудье цени!Ты на беды от гнета, что царствуют в мире, взгляни! Человек, чья душа в доме этом ко благу готова,Все свершает в ночи к устроению дома второго. ПОВЕСТЬ О СТАРУХЕ И СУЛТАНЕ САНДЖАРЕ Как-то шаха Санджара седая старуха однаЗа полу ухватила, и в гневе сказала она: «Справедливость являть, видно, властный, тебе не угодно,Но обида твоя настигает меня ежегодно. Пьяный стражи начальник вбежал в наш спокойный кварталИ напал на меня. Избивал он меня и топтал. И, за волосы взявши, меня он повлек от порога,И царапала щеки мне жесткая наша дорога. И обидам ужасным меня он речами подверг,Кулаками позору пред всеми очами подверг. «Прошлой ночью, — кричал он, исполненный пьяного пыла, —С кем-то тут сообща человека не ты ли убила?» Он обшарил весь дом. Беззаконие мы терпим и гнет!Где же спины людей произвол еще тягостней гнет? О пьянчуге шихне неужели не верил ты слуху?Он и был во хмелю, потому-то избил он старуху. Те, стучащие кубками, весь твой расхитили край!И ни в чем не повинных уводят они невзначай. Тот, кто видит все это, и все же помочь нам не хочет,Тот порочит народ, «о тебя ведь он тоже порочит. Я изранена вся. Еле дышит разбитая грудь.В ней дыхания нет. Но смотри, государь, не забудь: Если быть справедливым тебе в этот час неохота,Все ж получишь мой счет. Ты получишь его в день расчета. Правосудья и правды я вовсе не вижу в тебе;Угнетателя волю я так ненавижу в тебе. От властителей правых поддержка приходит и сила,От тебя — только тяжесть, что всех нас к земле придавила. Разве дело хорошее — грабить несчастных сирот?Человек благородный у нищих добра не берет. На дорогах больших не воруй ты поклажу у женщин.Не бери, государь, ты последнюю пряжу у женщин. Притязаешь на шахство! Но ты не властитель, ты — раб!Лишь вредить ты умеешь, а в помощи людям ты слаб. Шах, внимательный к людям, порядок наводит в округе,И о подданном каждом он думает, словно о друге. Чтоб указом любым всех он радовал в нашем краю,Чтобы шахскою дружбою нежили душу свою. Ты всю землю встревожил! Иль я неразумно толкую?Ты живешь. Ну, а доблесть, скажи мне, явил ты какую? Стала тюрков держава лишь доблестью тюрков сильна.Правосудьем всегдашним в веках укрепилась она. Но грабеж и бесчинство ты в каждую вносишь обитель.Нет, ты больше не тюрк, ты, я вижу, индусский грабитель. Города посмотри-ка: в развалинах наша страна.Хлебопашец ограблен, оставлен тобой без зерна. Ты припомни свой рок! Приближенье кончины исчисли.Где от смерти стена? Вот на что ты направил бы мысли! Справедливость — лампада. Лампады пугается тень.Пусть же с завтрашним днем будет дружен сегодняшний день! Пусть же слово твое будет радовать старых готово!Ты же дряхлой старухи, властитель, запомнил бы слово: Обделенным судьбой никакого не делай ты зла,Чтоб их громких проклятий в тебя не попала стрела. Стрелы всюду не сыпь иль дождешься недоброго часа!Есть припасы молитв у несчастных, лишенных припаса. Чтоб раскрылась вся правда, с железом ключа ты пришел.Не за тем, чтобы правду ударить сплеча, ты пришел. Ведай, взявший венец, ты вовек не покроешься срамом,Если раны недужных ты благостным тронешь бальзамом. Пусть обычаем немощных станет тебя восхвалять,А твоим, повелитель, — ласкать их опять и опять. Береги, словно милость, возвышенных душ благостыню.Охраняя немногих, что в тихую скрылись пустыню». Что же стало с Санджаром, что встарь захватил Хорасан?Знай: не внявшему старой урок был губительный дан. Где теперь правосудие? Все черным бесправьем объято.Знать, на крыльях Симурга оно улетело куда-то. Стыд лазурному своду, всегда пребывавшему в зле.Вовсе чести не стало на где-то висящей земле. Слезы лей, Низами, удрученный такою бедою,Ты над сердцем их лей, что кровавою стало водою. РЕЧЬ ПЯТАЯ О СТАРОСТИ Ночь пришла, благотворна, на смену прекрасному дню.Ветру вышла земля, и вода прикоснулась к огню. Месяц старости светит. Очнись, ты охвачен дремотой.Он уж там, над стеною, деревья блестят позолотой. Ты с пути, что ведет к покорению мира, сверни.Ты не властен, как в юности. Встретил ты старости дни. Стало сердце сухим, и томленьем оно не объято.В нем уж нет крепкой соли, тебя оживлявшей когда-то. Стали мысли неясны, туманной исполнены мглы.Стали ноги бессильны, а пальцы — не пальцы — узлы. Но решает земля: мы ее милосердия стоим.Подтяни свои ноги, довольствуйся сладким покоем. В днях, крутящих тебя, утешаться отрадой какой?Что всего нам любезней? Покой, ты поверь мне, покой. Лунный свет, просиявши, в холодный туман обратился;Твой тюльпан нежно-розовый в желтый тюльпан обратился. То Хабеш, то Тараз! Как двуцветна твоя голова!Словно тюрк и таджик на нее предъявляют права! Эти волосы — дни, а вон те — будто черные ночи.Ты подумай, о старец, в былое направивши очи, Сколько в прошлое время встречалось тебе молодых,Что с годами боролись, волос не желая седых? Все ж их роз лепестки облетели в осенние бури.Старость к юным пришла, и не стало весенней лазури. У себя недостатков не видели юные, нет.«Только старость, — твердили, — порок, затемняющий свет». Хоть бы в пальцах своих ты Джамшидову поднял державу,Поседев, проклянешь ты свою бесполезную славу. Каждый волос седой — вестник смерти. И если спинаИзогнулась горбом, не о смерти ль вещает она? Кто же юности царством и мудрости царством владеет?Я найти их не смог. О творец, кто найти их сумеет? Дни беспечности скрылись, ушли в безвозвратную даль.Не печально ли это? Ну что ж, испытаем печаль. Все навек исчезают, и каждый исчезнет Иосиф.И печалимся мы, скорбный взор «а прошедшее бросив. Все сокровища юности бедный утратил старик.Но ведь в старости только он ценность былого постиг. Деревцо молодое прекрасные видело годы.Но засохшее дерево рубят всегда садоводы. Хоть прошедшая молодость вечно подобна огню,Все же, старость кляня, мчимся думой мы к прошлому дню. Ветви юных дерев предназначены завязям свежим,А сухие — огню. Ими в стужу себя все мы нежим. Знаем: волосы черные сладкой исполнены тьмы.Черным камнем привыкли оценивать золото мы. Видишь, молодость в сумрак уже удалилась. Не спи же!Ночь настала, и тотчас заря появилась. Не спи же! В час, как пламень твой жаркий, смиряясь, вкусил камфары.Черный мускус у неба, спеша, попросил камфары. Лишь два месяца холод настойчивым будет и смелым,Туча черная в небе со снегом появится белым. Л стирать и окрашивать — все это как бы одно.Там, где солнце живет, и мессии жилище дано. Всё стирают водой. И скажи, кто же примет за сказкуТо что все при луне принимает иную окраску? Эта смена цветов не угодна ль самим небесам?Сам Иса стал красильщиком, разве не знаешь, — он сам! Так как воздух прозрачный цветов не имеет нимало,То весь воздух над нами и не тяготеет нимало. Ты, как радостный день и как ночь, что угрюма, — не будь,Ты зараз черным зинджем и жителем Рума не будь. Если ты, черный зиндж, также Рума сверкающий житель, —Ты познаний лишен, ты и зла и смятенья носитель. Леопарда двуцветная в чаще заметна спина,Потому-то стрелой и бывает она пронзена. Как деревья, овеян то горьким, то сладостным часом,Ты то бродишь в касабе, а то отягчишься паласом. Так зачем же даны нам различные ткани? Зачем?Чтобы в зной быть в джуббе, в злую стужу — остаться ни с чем. Леопардам и львам будь подобен, могучим и вольным.Всё дают небеса: безмятежным ты будь и довольным. Хлеб с водой ты имеешь в своем небогатом углу —Так не следует с ложкой к чужому тянуться котлу. Если ты, о бедняк, не найдешь даже черствого хлеба,Но ведь воду и травы ты все же получишь от неба. Что же рыскать за хлебом, как рыщут голодные псы?Лучше ел бы траву, словно ослик святого Исы. Шар с подвижного свода не даст и чуть видимой корки,Если чести сперва не отнимет, и лютый и зоркий. Если в этой гробнице бесчисленных узников жарЖивотворного неба зажег не напрасный пожар. Был Иосиф без пищи, как волки в степи, а на крошкиСо стола сей скупой львы бросаются, будто бы кошки. За пригоршню пшеницы — ну, стоит ли думать о ней? —Не размалывай сердца, оно ведь пшеницы ценней. Как водою, трудом ты замешивай тесто для хлеба.Пламень сердца беречь не твоя ли, о смертный, потреба? Ешь хоть землю, но хлеба не думай просить у скупых,Иль дождешься укора от многих презренных и злых. По рукам и по сердцу ты бей себя термом. ПокоюПредаваться не надо. К работам тянись ты рукою. Лучше малые деньги принять за работу, пойми,Чем с рукою, протянутой скорбно, стоять пред людьми. ПОВЕСТЬ О СТАРИКЕ КИРПИЧНИКЕ В землях Шама когда-то старик поселился. Ей-ей,Был он с духами схож: он всегда сторонился людей. Он рубаху свою плел из трав, и, хваля мирозданье,Кирпичи он выделывал, чтобы добыть пропитанье. Те, что бросили меч и прощенья стремились достичь,Брали в землю с собою лишь только могильный кирпич: Ведь того, кто во тьме, в смертной тьме, не имел покрывала,Хоть и грешен он был, все же высшая воля прощала. И работы нелегкой привычная шла череда,И в привычное дело все больше влагал он труда. И по воле небес некто юный, красивый на дивоК старику подошел, и взглянул, и промолвил спесиво: «Чтоб тебя укорять, подыскать не сумею я слов.Месишь глину, старик, но ведь ты не погонщик ослов. Что ты бьешь по земле? Что работой позоришь ты небо?Ты найдешь и без этого корку насущного хлеба. Брось свои кирпичи, приведи всю работу к концу,Образец твой негоден, к другому приди образцу. Делать комья земли! Гнуть над ними без устали спину!Сколько лет ты намерен с водою размешивать глину? Вспомни, жалкий бедняк, что давно уже стал ты седым.Не для старых твой труд. Предоставь же его молодым». Молвил старец: «О юноша, речью неумной не трогайДля тебя непонятного. Шел бы своею дорогой. Знай, что делать кирпич подобает седым старикам.Лишь носить кирпичи молодым поручают рукам. Я за труд свой взялся потому, что в нем вижу поруку,Что не стану к тебе за подачкой протягивать руку. Я не нищий, о нет, и с алчбой не гляжу я вокруг,Ем я хлеб, что добыт лишь трудом этих старческих рук. Ты меня <не кори, я добытым довольствуюсь хлебом.Коль тебе я солгал — да не буду помилован небом!» И в смущенье великом, услышав спокойный ответ,Порицатель ушел. Неразумный давал он совет! Знать, на нашей земле много было увидено старым.И за дело свое принялся он когда-то недаром. В двери мира стучать не довольно ль тебе, Низами?В двери веры стучать ты благое решенье прими. РЕЧЬ ШЕСТАЯ О СВОЙСТВАХ СОТВОРЕННОГО Кто-то дергает куклы за синей завесой. Ответь:Если нет колдуна, кто бы мог эти куклы иметь? Очи сердца направь ты за звездную эту завесу,Чтоб потом приоткрыл ты подлунному свету завесу. Там, за синей завесой, есть те, чей безвестен предел,Их послать к нам на время волшебник с высот захотел. Нашим взорам они помогают пронизывать дали;На служенье сердцам все они пояса повязали. «Все, что есть в сердцевине великого круга, найдешьЗа пределами круга». Запомни, — ведь это не ложь. Тех, что мчатся по кругу, что будто бы в вечной погоне,Лишь для нас оседлали. Для нас эти синие кони. Но не раньше ли бега лазоревых этих коней,Вновь и вновь пробегающих в смене бесчисленных дней, Нам основу любви заложить было велено небом,И любовь нас питала своим заработанным хлебом. Светлый дар и порок… Оба мира их дали векам;Привязали их, смертный, навеки к твоим торокам. «Ты мне друг», — звездный мир человеку сказал непритворно.Коль земля схожа с птицей, то люди — отборные зерна. Ты покинь эту птицу, ты когти ее позабудь;Ты над ней возлети и Симургом бессмертным ты будь. Словно птица, твой дух, твой мессия, — и вольные крыльяОн поднимет над клеткой, и ввысь он взлетит без усилья. Когти птицы своей отдели ты от клетки, иль тыОтпусти с нею клетку, чтоб светлой достичь высоты, Чтобы в край свой родной легкой птицы великая силаУнесла эту кладь, чтобы птица тебя защитила. Сени праха минуя, уйдешь ты в безвестную даль;От твоих заблуждений твою там омоют скрижаль. И забыть обо всем, что вселенной владело, ты сможешь,И увидеть все тайны иного предела ты сможешь. Сможешь встретить пророков и сможешь, вступив на порог,Полный света, святилища вечный увидеть чертог. Двух миров две стоянки, над миром оставленным рея,Ты пройдешь, человек, одного полувздоха быстрее. Тот, кто глину твою преисполнил таинственных сил,Тот Каабу души в твое светлое сердце вместил. Пусть же будет душа только пламенем сердца палима,Ведь непрочная плоть истлевает быстрее гилима. Ветер глазу «нарцисса весною дарует сурьму.Делать мед золотой не дано ль колдовскому уму? Станет тело, поверь, лишь комками рассыпанной глины.Но ведь сердце есть сердце. Его раскрывают глубины. Рабски сердцу служи и взойдешь на возвышенный трон.Власть найдешь над душою и разум захватишь в полон. Размягчи свое сердце до мягкости мягкого меха,Хоть, как мускусу, жесткость для плоти твоей не помеха. Для одежды своей выбирай только грубую ткань.По шелкам и узорам о людях судить перестань. Жесткость кожи! Газелям она украшением служит.Потому-то для дружбы она утешением служит. ДОускус держится в жестком. Подумай-ка: будет ли толк,Если мускус рассыплется. Что ему нежащий шелк! Коль ты сахар, то помни, что вьюк тебе в странствии нужен.Вверься ракушке ты, коль в тебе ценность чистых жемчужин. Будь порою в стенаньях кровавым рубином зариИ затем над зарею рассветом блаженным гори. Если тяжко трудиться ты станешь под пологом ночи, —На тебя благосклонные будут направлены очи. Те достойные люди, что к далям намеченным шли,Только тяжким трудом достигали желанной земли. Беды к людям приходят по воле великих пророков,Есть и в счастье беда. Много в мире нежданных уроков. Для влюбленных в себя раны тягостных бедствий — бальзам;Горечь — сладость вина. Это, думаю, знаешь ты сам. К ценным кладам приводят свирепые, злые драконы.Что приводит к спокойствию? И беспокойство и стоны. Со свободной души ты любую откидывай сеть,Будь горящей свечой, той, которой отрадно сгореть. Беспокойны заботы, но их не встречай ты с тоскою;Беспокойны заботы, но все же приводят к покою. Звездный рок «ад тобой — не всегда преисполнен он зла —Не завяжет узла, не распутав другого узла. В том свободном пути, что земные обходит ограды,Нашей скорби вожатый — всегдашний предтеча отрады. ПОВЕСТЬ О СОБАКЕ, ОХОТНИКЕ И ЛИСИЦЕ Жил охотник один. Был он зорок и знал он пути;Он за дичью любой мог любую пустыню пройти. Он собаку имел. Буйный бег ее собственной тениНе догнал бы ее над простором песков и растений. Были в страхе онагры, пред нею дрожал носорог,Многомощных оленей сбивала порой она с ног. И охотнику всюду была она в странствиях другом,Дни и ночи была к ежечасным готова услугам. К благодарности, к дружбе, казалось, взывала она —Охраняла в ночи, днем еду добывала она. Но подобная льву, скрылась где-то, — и горькие мыслиУгнетали охотника: звери собаку загрызли. Думал он: на путях, где судьба все имеет права,Лапа верной собаки дороже кудлатого льва. Хоть в печали своей он, казалось, утрачивал душу,Скорбь души он смирил. «Я терпенья, — сказал, — не нарушу». Он терпенья набрался, хоть был он горяч, и совсемОн про дичь позабыл; не имел ее и на дирхем. Ц лисица пришла и промолвила голосом лживым:«Ты терпенья не знал, почему же ты стал терпеливым? Я слыхала, охотник, что пес твой прекрасный подох, —Ты во здравии будь, если пес твой ужасный подох. Он вчера, говорят, словно лев, поскакал на охоту,Поскакал и пропал, и тебе он доставил заботу. На тебя он как будто охотится ныне. Ну что ж!Верю, месяца два ты печали о нем не уймешь. Ну, вставай, за жарким ты направься к оленю иль гуру;Мясо съешь, а дервишу отдай ты ненужную шкуру. Жирной снедью, о лев, ты недавно питался. ТеперьМясом жирных лисиц наслаждаться не будешь. Поверь, В безопасности ты. Твоего не коснулось ли слухаТо, что жир этот — яд, что от жира бывает желтуха? Ведь собаки уж нет. Ну, к чему твоя верность, к чему?Ну, к чему твое горе, печали безмерность к чему?» И охотник сказал: «Ночь, поверь мне, рассветом чревата.Грусть моя недолга: от восхода она до заката. И доволен я тем, что живущим известно давно:И печалям и радостям долгими быть не дано. Что величье! Что рабство! Идет это все друг за другом,Все на свете охвачено вечно крутящимся кругом. Небеса и созвездья в размерном вращенье текут,Дни удач и невзгод в быстросменном теченье текут. Хоть мы с сердцем грустим, я и сердце печалиться рады,Потому что печаль — предвещенье грядущей отрады. Стал Иосифом волк, опускать все ж не стану я вежд.Я не волк, и своих раздирать я не стану одежд. Хоть собака исчезла, мне все же, поверишь ли, мнится,Что придет она с дичью, с тобой очень схожей, лисица!» Он еще говорил, а уж пыль заклубилась вдали,И собака мелькнула в клубящейся, в серой пыли. И затем, обежав два-три раза лисицу, напалаНа лисицу собака, подмяла ее и сказала: «С опозданьем большим, дальний путь одолев, я пришла;Но ведь знает лисица: как яростный лев, я пришла. Глянь, в ошейнике я. Лучше веры не сыщешь завета.Глянь, в колодках лиса — не твоя ли уверенность это?» Если наша уверенность душу к терпенью ведет,Каждый замысел наш нас всегда к достиженью ведет. Если прибыль имеешь, уверься ты в прибыли новой,Эту веру считай всяких дел наилучшей основой. Если поступь уверенна, день твой не будет пустым;Если камень уверен, не станет ли он золотым? Если твердо шагаешь, в пути не изведаешь горя,Влагу сыщешь в огне, вихри праха поднимешь из моря. Тот, кто с твердою верой о трудных печется делах,Помнит щедрость и милость: живущих питает Аллах. И не станет он мошкой над чьей-либо скатертью, будетКо всему благосклонен, и горести он позабудет. Ты на верной дороге, ты светлых достигнешь дверей.Божье дело свершай, не горюя о доле своей. Обратись к величайшему, став у дверей, и участьяТы проси у него — он податель и бедствий и счастья. Не вернется никто, эти светлые двери пройдя.Кто захочет вернуться, благое за ними найдя? Чтите племя уверенных. Все им известны дороги,Ведь они — голова, а другие — покорные ноги. Лишь молитвенным ковриком воду затронут они,Станет медом вино, и почтенье ты к ним сохрани. Коль устойчивость дел ты считаешь несбыточным делом,Что считаешь своим неизбежным и вечным уделом? Нам обличье земное столь ясное взору дано,Но с высот безначальных указ получило оно. Нашу долю, о друг, нам послали безвестные дали.Что ж, ее ты прими, если нам ее некогда дали. Люди ищут иного — того, что, не в нашем краю,Но мгновенные люди вкушают лишь долю свою. Будь старателен в вере. Лишь верные все побороли.Ты стараньем иным не изменишь нерадостной доли, Чтоб великим ты стал, чтоб над миром сиял ты в выси,Ты старателен будь и помоги небес не проси. Низами хоть старался, но было немного в нем жара.Если чем-то он стал, — это следствие вышнего дара. РЕЧЬ СЕДЬМАЯ О ПРЕВОСХОДСТВЕ ЧЕЛОВЕКА НАД ЖИВОТНЫМИ На земле проживающий, нежный, как сам небосвод,Холит небо тебя, и земля, и течение вод. Ты ниспослан «а землю, но ты и не знаешь, что делоКраткой жизни твоей величавей земного удела. Молока звездной вечности древле не ведал твой род,Ибо сахаром милости был ты накормлен с высот. И <не должен ли быть ты душою прекрасен за это?Должен быть ты прекрасен и полон великого света. И каламом предвечности, где-то от смертных вдали,Был прекрасный твой облик начертан для нашей земли. Сердце смертным даруя, решили в высотах, что нуженДля живущего стан, опоясанный нитью жемчужин. Ничего, что ты слаб. Ты скажи: «Я на этом лугуОтличаться от ланей и сильных оленей могу». Все живущие твари тебе услужают покорно,Это бедные птицы, в силках увидавшие зерна. Ты — Хума. В каждом деле ты чести доверенным будь,Безобидным и тихим и в пище умеренным будь. Всех живущих на свете земная зовет мастерская,И великих и малых к насущным делам привлекая. Совы в сказках пугают, грядущих невзгод не тая,И для кладов зарытых они ведь нужней соловья. Те, которых завеса земному открыла пределу,Душу в теле имеют, по ценности равную телу. Хоть жемчужины эти — ничто перед морем твоим.«О жемчужины мира!» — порой обращаюсь я к ним. Убивать ты не должен больших или малых, ведь вируТы за кровь не отдашь, и страданья не надобны миру. И плохие и добрые чтут повеленье твое,И в плохом и в хорошем они — отраженье твое. Те, кого ты обуешь, дадут тебе шапку за это,Чью-то тронешь завесу — твоя будет также задета. * * *Не жалей, словно утро, завесы ночной превозмочь,Будь завесы хранителем, словно глубокая ночь. Любят осы завесу пурпуровой розы. ЕдинойТы покрылся завесой, прозрачной завесой осиной. Долго ль мошкою будешь — о, как ее участь горька! —Ты гоняться за пищей меж тонких сетей паука? Те, завесой укрытые, те, что миры создавали,Многозвездной завесою тайну твою закрывали. На путях за завесой ты все приобрел и пришел,Отстранивши завесу, в земли новоявленный дол. Надо сердце забыть, коль оно разлюбило завесу.Не внимай ничему, что навек позабыло завесу. Тот волшебник, что скрыт за завесою с давней поры,Ткань завесы лазурной вознес не для праздной игры. Только этой завесы касайся признательным взглядом,Новых песен не пой, стародавним прельщаемый ладом. О завесе услышав, пойди многомудрым вослед,За завесою тайн стань участником тайных бесед. Чище светлой души станет тело твое, только надо,Чтоб его сорок дней окружала темницы ограда. У побывших в темнице высокое качество есть.Был в темнице Иосиф. Темница — великая честь. Чем же высший почет, чем же ценность души обретают?Всё забвением благ — ты к забвенью спеши! — обретают. Ты души серебро в отрешенья горнило вложи.«Дай мне золото сердца», — отказу от мира скажи. Ты подвижником стань, избери себе путь только правый,Только так ты достигнешь величья и подлинной славы. Коль себя ты смиришь, то динару блестящему данБудет правды твоей и смиренного сердца чекан. Лишь поймешь, что с тобою природа в союзе и разум,Сказ «Кузнец с москательщиком» вспомнишь, бесспорно, ты разом. Этот веет пожаром, вздувая огонь, а другойОвевает прохожего амброй своей дорогой. Ты в поклаже природы спасенья не сыщешь: далекоПтица клеть унесет, и закроется смертное око. Ты привыкни к пути, что исполнен обмана всегда,Будет благостный рок вожаком каравана всегда. Чтоб главенства достичь отказаться должны мы от страсти.В отрешенье великом величье пророческой власти. Покорив свою душу, ты радостным сердцем взыграйИ обуйся скорей: издалека завиделся рай. Стань душою, что колокол, в блеске грядущего дива,Будь служителем веры, не темным прислужником дива Ты в святилище веры опасайся от злого огня,Чтоб не ведать смятения в грохоте судного дня. Был неверный избавлен от злого, от страшного рокаЛишь затем, что сродни приходился он роду пророка. Взгляд высоко взнесенных не есть ли благая броняДля исполненных веры, для полных святого огня! ПОВЕСТЬ О ФАРИДУНЕ И ГАЗЕЛИ Как-то царь Фаридун, при сиянье встающего дня,Приближенных скликая, с отрадой вскочил на коня. И в степи предаваясь любимой охоты веселью,Он увидел внезапно, что сам он подстрелен газелью. Прелесть шейки и ног от вражды отклоняла стрелка,О пощаде просили глаза, и спина, и бока. Пусть охотника взгляд для бегущей газели — засада,Но она, восхищая, казалось, бежала от взгляда. Полонен был охотник, и плен был и скор и таков,Что владыка почувствовал цепи тяжелых оков. И рванув повода, и горя, и скача возле цели,Спинку лука он сделал нетвердой, как брюхо газели. И большая стрела не попала в отличную цель,И встревоженный конь обежал неудачно газель. Шах промолвил стреле: «Где же злое твое оперенье?»И коню закричал: «Где твое за добычей стремленье? О ничтожный твой бег, о ничтожность твоей тетивы!Перед сей травоядной какое ничтожество вы!» И сказала стрела: «Подстрелить! Вот была бы досада!Бессловесная эта — приманка для царского взгляда. Твой восторженный взгляд — для прекрасной газели броня.В цель должна я стрелять, но твоя не для цели броня». Бубен видит владыка, и ждет он отрадного лада.Лишь ладони играющих — радость для шахского взгляда. Быть с клеймом вознесенных — завидный и сладостныйрок. Ведь с клеймом вознесенных и сам ты безмерно высок. Знай обряды служенья, чтоб званье найти человека.Услужать — это честь. Это ведомо людям от века. Для людей умудренных, чей так проницателен взор,Нет служенья похвальней, чем крепкий святой договор. Дланью верности крепкой возьмись ты за пояс обета,Стражем верности будь пред лицом многолюдного света. Много лалов имея, сокровищ немало тая,Как служения пояс, лежит возле кладов змея. Потому небосвод ярких звезд рассыпает каменья,Что, над прахом поднявшийся, поясом стал он служенья. Обладающий даром, хоть дар его светлый не мал,Пред наставником пояс на трудном пути повязал. И свеча, что сияет огнем золотым и веселым,Пояс также носила, для воска покорствуя пчелам. Ты не связан ничем, так вставай же скорей, Низами,Чтоб связать себя службой, с поспешностью пояс возьми. РЕЧЬ ВОСЬМАЯ О СОТВОРЕНИИ Перед тем, как вещавшие жизни великий приходНасладились водой из великого моря щедрот, Пусто было в ладони безмерного царства и пыльюПрах еще не клубился, еще он не делался былью. Не кончался еще промедленья безмерного срок,Еще кукол никто из-за синих завес не извлек. С низшим кругом еще связи ночи и дни не имели,Ждали плоть и душа, связи с миром они не имели. И стихии теснились, и длился их тягостный спор,Справедливость тогда их еще не смирила раздор. Но великая воля, веленью верховному вторя,Каплю влаги послала из дивного милости моря. И сошла эта капля, и влага возникла, и вотВ круговое движенье лазурный пошел небосвод. Из текучей воды взвился прах, и случайность вот этаСмесь твою создала, — и возник ты из мрака и света. В путь поднявшись затем, ты из этой уйдешь мастерской.Ты — лишь прах, что поднимется где-то за синей рекой. О, блаженно то время, покуда на свете ты не был,Был твой лик не начертан, и в смене столетий ты не был. Звездный взор небосвода ничто не желало привлечь.Уши бедной земли еще нашу не слышали речь. И покуда на землю еще не поставил ты ногу,Бытие восхваляло пространства пустую дорогу. Еще не были, знай, дни и ночи тобой тяжелы,Силы жизни дремали, и были в то время не злы Сада мира колючки. И сроки безгорестно плыли,И на легком пути еще не было тягостной пыли. И лучам Близнецов было сладко сияньем играть.Вы в сиянье, врачи, не могли нашу кровь отворять. Если месяц, плывя, становился на миг темноликим,Не срамили его медным грохотом, шумом великим. И к Зухре на земле посрамленье еще не пришло,В колдовском Вавилоне Харута дремало крыло. Не был ты на земле, и в лазурной ты не был пустыне,Где-то с краю ты был, а тоска по тебе — в сердцевине. И когда в этот мир образ кем-то ниспослан был твой,О тебе небеса переполнились гулкой молвой. Дурноглазым ты был для созвездий, что в сумраке мрели,И смятенье ты создал в плывущих светил колыбели. Еще дням и годам не известен был времени ход,Но ты дал им названье, повел их незыблемый счет. Словно зеркало, был непорочный простор мирозданья,Но его, о порочный, твое замутило дыханье. И восход поднял ты, и повел ты его на закат,Создал истину зорь и рассвет, что обманывал взгляд. Неразумному небу проклятий пошлю я немало:Оно пояс служения людям зачем повязало? Был на небе ты назван великим созданьем души,Но тебе, видно, льстили. Ты верить словам не спеши. Злое горе! Венец головы человека дороже;Пса дороже ошейник; осла — его торба. О боже, Сколько было бахвальства! В пустых и хвастливых речахГоворил ты о том, что весь мир — только горестный прах. Но весь мир ты отдашь за пригоршню размешанной глины.За обмазку для стен все отдать ты бы мог без кручины. Всю поверхность земли огорчать ты как будто бы рад,Хоть бы ты под землею лежал, как припрятанный клад! Ты в безумье великом. Для разума всюду помехаИз-за этих небес, — из-за серого цвета ореха. Чтобы ты, как орех, в тесной тьме навсегда не исчез,Удались от ореха, от беличьих этих небес. Ночь — не мягкий бобер, день не схож с белизной горностая,Сутки — пестрая ласка, драконам подобная, злая. Смелой кошкой не будь, не сердись, пестрой ласке грозя,С вероломною лаской тебе состязаться нельзя. Лев являлся на берег. Опасно под сим небосводом.Почему ж, как олень, к этим страшным приходишь ты водам? Если видишь вдали голубое сияние вод, —Это марево влаги лукавый послал небосвод. Ты коня не гони, не узнаешь ты радостной доли.Оближи свои губы: ты видишь мерцание соли. Чтобы жажды не знать, чти рассудка нелживый кумир;Коль гумно сожжено, ты припомни, что есть табашир. Перед тем, как Иосифом горестный жребий был выпит,Над колодцем своим он божественный видел Египет. Ты пришел из лазури, но желтым твой сделался лик.В этом темном колодце ты, жаждая блага, поник. Но |был желтым твой лик, и ты к благам был полон любовиНе затем, что, тоскуя, свои ты насупливал брови: Тосковал ты столетья, и ты от себя не таи,Что в тоске этой древней — ничто эти брови твои. Пред тобой семь столов, но припомни о смерти Адама,Ради райского хлеба терпеть нам не следует срама. Если хочешь поджечь ты свое золотое гумно,Если думать о рае с надеждой тебе не дано, Устремляйся, спеши, поскачи по ристалищу смело;Коль, приказывать можешь, любое приказывай дело. Два-три дня, что ты здесь, будь за чашей, иль мирно дремли,Иль вкушай в сладкой неге плоды благодатной земли. Темный рок твой жесток. Он рукой прихотливой и ловкойОбвязал тебя слабо своей вековечной веревкой. Хоть в колодках ступни, хоть согбен ты сидишь на пиру,Все еще ты сгораешь в своем же обильном жиру. Хворост этой поварни (Поварня ведь хворосту рада!)Сам ты станешь жарким в судный день для несытого ада. Сколько в чреве твоем будет хлеба и сколько воды,Станешь, легкий, тяжелым и тяжкой дождешься беды. Если б длительно жадный земные свершал переходы,Съевший множество яств мог бы жить бесконечные годы. Дни земные бегут, потому их цена высока,Жизни ценится прелесть затем, что она коротка. Ешь немного, и много ты мирных мгновений узнаешь,Ешь, несдержанный, много и много ранений узнаешь. Нет, не разум велел столько снеди вседневно иметь,Это алчность велела бросаться на жирную снедь. Это алчность творит много пиршеств бесчинных и шумных.Прогони ты безумную — ту, что смущает разумных. Потому нашей алчности разумом послана весть,Чтоб того мы не ели, чего нам не велено есть. Я боюсь ее лавки. Смотри, под навесом базараЦвет ее ты воспримешь: ярка она очень и яра. Ведай: злое и доброе, в этом сомнения нет,Друг у друга охотно заимствуют образ и цвет. ПОВЕСТЬ О ВОРЕ И ЛИСИЦЕ Продающий плоды в Йемене безгорестно жил,Свой товар охранять он лисичке одной поручил. — Чтоб, опасность увидев, поднять незамедля тревогу,Свой старательный взор устремляла она на дорогу. И к прилавку не раз подбирался находчивый вор,Но не мог одолеть он лисички бессменный дозор. И вздремнул он пред лавкой, прием применяя знакомый, —И уснула лисичка, его зараженная дремой. Если спит этот волк, не являет опасности он.И лисичка свернулась и сладкий увидела сон. И, увидев лисичку в дремоте спокойной, умильной,Вор в лавчонку проник, и ушел он с добычей обильной. Если в сны безмятежные, странствуя, втянешься ты,Головы не снесешь иль без шапки останешься ты. Пробудись, Низами! Скинь дремоты ненужное бремя.И расстанься со всем: расставанья приблизилось время. РЕЧЬ ДЕВЯТАЯ ОБ ОСТАВЛЕНИИ МИРСКИХ ДЕЛ Человек, что дороже счастливых и страстных ночей!Человек, что мгновенней, чем отсвет рассветных лучей! Долго ль, тени подобный, склоняться ты будешь в печали?Поднимись, будто знамя, и двинься в безвестные дали. Если шахи идут в новый край или в новый поход,То поклажу они посылают обычно вперед. Если с шахом ты схож, собирайся, — поклажа готова,Отправляйся в поход, что богаче похода земного. Ты вперед с нужной кладью немедлящих слуг посылай,Снедь на завтрашний день ты сегодня, о друг, посылай. Улей медом наполнен, гуденьем наполнен веселым,Потому что предвиденье мудрым даровано пчелам. Муравьям боевым в этом деле неведома лень.Дружно пищу они собирают на завтрашний день. Ты прозри, человек! Ты не медли в усладе беспечной!Муравью и пчеле уподобься в работе их вечной. Тот, кто хочет, живя, каждый встретить безгорестно час,Запасается летом, зимой поедает запас. В этом искусе жизни не всякий ли смертный — меняла,Чьи сокровища хрупки и мельче смарагда и лала? Нашим замыслам жадным грядущее знать не дано.Что дано нам предвидеть? Лишь только мгновенье одно. Но стоянку мы знаем, и нас небосвод не обманет.Вот стоянка твоя: размышленье о том, что настанет. Из живущих существ — а ведь их бесконечные тьмы, —Размышлять о последствиях можем одни только мы. Хоть минутной усладе, как сладостной жизни, мы рады,Но уменье предвидеть отрадней минутной услады. Мы, познавшие сердце, чей пламень для нас запылал,Мы добыты из глины, но все ж мы сверкающий лал. Нам сиянье грядущего в реющей мгле заблистало,И о многом таимом душе нашей ведомо стало. Прочитать мы смогли, хоть наш разум пределами сжат,Девяти звездных школ раскрывающий тайны абджад. Ты и я — только мы были высшим отмечены роком,Ты и я — первый плод из садов, что на небе высоком. Тот, кто прах твой месил, тот из лучших отобранных трав,Чтобы сердце возникло, целительный создал состав. Прах твой с горечью смешан, но все же сокровищ немалоВ сердце праха таится. Они — постиженья начало. Этот прах оцени. Ты о сердце людском не забудь.Благодарность забыл. Благодарным и радостным будь. Вот стоянка твоя. Ты скажи, все окрест озирая,Как сюда ты пришел, как уйдешь ты из этого края? Что скрывается в том, что из далей пришел ты сюда?И куда ты уйдешь и зачем ты уйдешь навсегда? В дни, когда на земле ты еще не томился, печален,И служил не тебе этот мир безнадежных развалин, — Ты блаженство знавал, то, что знает лишь только Хума,Ты не знал в светлом небе, что где-то находится тьма. И любовь твоя крылья в безмерную ширь раскрывала,Но ведь вечность безмерная также предела не знала. И, устав, ты спустился, покинув пустынную сень,И на землю и на воду бросил крылатую тень. И когда ты, мятежный, земными наскучишься снами,Снова солнце захочешь узреть под своими стопами. Но, забыв обо всем, от всего отказавшийся, тыВновь стремишься в безвестность. Твои беспокойны мечты. Быть в движенье бессменно! Желать ты не хочешь иного.Ты свой путь забывал, и о нем позабудешь ты снова. Ты и нищ и богат, и ладонь многощедра твоя,Вечно новый, издревле идешь ты путем бытия. Ты не чти эту землю — убийцу живущих на свете,Ты покинь эту мать. Об отцовском ты помни завете. Ты скажи, простодушный: «Тебе повинуюсь, Адам,И, припомнив твой путь, по твоим поспешу я следам». Ждешь покоя зачем? Что несет ожиданье такое?В этой жизни земной мы не можем мечтать о покое. Если б нашей алчбе краткой жизни сочувствовал миг,Облик жизни растраченной вновь бы пред нами возник. Погрусти и уйди — разве ты не из этой же глины?Ты, что радостен здесь, иль грустить не нашел ты причины? Ну, кому ж небосвод молвил весело: «Радостен будь»?Не тебе и не мне. Нет, о радости ты позабудь. Мы на землю пришли, чтобы ведать невзгоды и беды,В этот край мы пришли не для мирной и сладкой беседы. Мир продажи и купли! Он полон тревоги большой,Полон вечной неверности, вечной клянусь я душой! Почему ж ты грустишь и грустнее тебе год от года?Хоть сюда ты пришел, но ведь время наступит ухода. О, навеки, навеки нам эти печали даны:Появленье, отбытье, в которых мы так не вольны! Что ничто есть ничто, в этом, право, сомнения мало.Бытие есть ничто — вот что душу печалью объяло. Не спеши уходить, ведь сюда ты неспешно пришел,В сеть недавно попал. Претерпи этот горестный дол. Крикнут нам: «Проходи! Будь в аду или в светлом эдеме».И чекан наш изменят и выбьют на новом дирхеме. Стародавнюю глину по-новому станут сбивать.То, что было разбросано, собранным станет опять. Дней грядущих побойся. Ты их устыдись. Ты ведь нынеНичего не стыдишься в своей непустынной пустыне. Нам грозят испытанья. Об их одоленье радей.Посмотри, терпеливый: изранено сердце людей. Только вера есть конь в этой мертвой пустыне. И только.Только вера. Так будет и было доныне. И только. В этом трудном пути все вперед погоняй ты коня,Не кори неразумных, свое милосердье храня. Вот старания зеркало. Твердо, в упорстве великомТы, глядясь в эту гладь, будь обрадован пламенным ликом. Ты покайся в грехах, им указом господним грозя,И припомни о том, что судьбе покоряться нельзя. ПОВЕСТЬ О ПОДВИЖНИКЕ, НАРУШИВШЕМ ЗАРОК Некто, чтивший мечеть, был в беде неожиданной. ОнСтал с притонами темными в тяжкой тоске обручен. Лил он в чашу вино, лил из глаз он обильные слезы,«О, беда, — он стенал, — я возмездья предвижу угрозы. Птицу страсти мне в сердце вселил непредвиденный рок.Стали четки мои, словно пойманной птицы силок. Мне Кааба запретна, — неслись его тяжкие стоны, —Мне, как видно, судьбою назначены только притоны. Знаки звезд надо мною поплыли проклятием злым —Каландаром я был — а остался гулякой пустым. На меня уж никто не посмотрит почтительным взором,И притоны, где я, еще большим покрылись позором. Ах, уйти бы от мира! Не знать его горестной мглы!Пыль дороги земной пусть моей не коснется полы! Эта воля судьбы, что я здесь, где языческий идол!Это рок мою душу притонам неправедным выдал!» Но ведь свет милосердья от смертных людей недалек.Некто юный, укрытый за темной завесой, изрек: «Не считай, что дела твои злобным ниспосланы роком,Сотни схожих с тобой этой жизни влекутся потоком. Ведь раскаянья двери, ты знаешь, открыты для всех.Перед нами омой ты слезами свой тягостный грех. Если к нам ты пойдешь, то прощенья заслужишь. Когда жеНе пойдешь — поведут; ты суровой достанешься страже. Твое пастбище — луг, то холмистый, то гладкий. И всё.Небеса — твой тростник, изумрудный и сладкий. И всё. Собирай свой припас, не дремли и не спи ты ни часа,В даль, где нет бытия, не иди, не имея запаса. Для чего эти слезы? Кровавые слезы таи.Для чего эти сны, эти сладкие дремы твои? Встретит вера тебя погруженным в дремоту, усталым,И укроет свой лик под печальным она покрывалом». Царь воссел на коня: дух в поход собрался, Низами!Не промедли! Свой взор ты в просторную ночь устреми. РЕЧЬ ДЕСЯТАЯ О КОНЦЕ МИРА Ты последний свой круг не спеши совершить, небосвод!О земля! Отдали ты беды неизбежный приход! После золота дня вечер стелит багряную ризу.То, что было вверху, неуклонно склоняется книзу. Дышат недра земли, смутный ужас во мраке храня.Будет страшно земле сотрясение судного дня. Забушует, безумье; и вот не пройдет и мгновенья, —И небесных цепей разотрет оно крепкие звенья. Вихри взвихрят весь мир, набежав из нездешних степей,И земля, обезумев, сорвется с небесных цепей. Так безумна земля (кто иначе о бешеной скажет?),Что на стане своем пояс неба мгновенно развяжет. Вечер цвет позабудет, а утренний час — аромат,Небосвод от чоугана, земля от мяча отлетят. И ударит земля по лазури тяжелым ударом,Небосвод ей ответит ударом и ловким и ярым. И, пылая огнем, он ударит опять и опять,Он захочет всю землю, удар за ударом, разъять. Разорвет он свой плащ в этой смене гремящих событий,И жемчужины звезд разорвут свои светлые нити. И падет небосвод, и земные взметет он поля,И, крутясь в исступленье, поднимется кверху земля. Небосвод и подлунную люди томить перестанут,Под стопами людей все дороги пылить перестанут. Высь не будет в заботах о людях и ночью и днем,И забудет земля о безумном коварстве людском. Будет стыдно созвездьям за то, что почтительны былиК малой горстке земли — к человеку, подобному пыли. Как змея, небосвод изовьется лазурным кольцом,Чтобы землю пожрать пред своим неизбежным концом. Страждет печень земли: ей безмерно наскучили люди!Да, одни только вы эту землю измучили, люди! Почему же земля в этой чаше печали лежит?Почему эта чаша, синея, о смерти твердит? Если вам не дано, в вашей скорби тревожной и бурной,Этот прах ненадежный исторгнуть из чаши лазурной, — То в потоках семи от нее вы омойте полу,Чтобы стать непричастными черным невзгодам и злу. Рвите рубище звезд вы с лазурных высот. Во мгновеньеЗачеркните весь мир. Да настанет его разрушенье! И под черной землей в быстрых звездах крутящийся свод,Не промедлив, укажет великих событий приход. Для всего, что грядет, для прощений, для грозных возмездийМы найдем указанье в круженье горящих созвездий. Если голову рубят, она отлетает, — и вотУж готова земля в этот страшный и мрачный полет. В черной ракушке неба немало жемчужин, но скрылаЭта мгла в черном сердце грозящего нам крокодила. Злая ракушка — небо. Не радость — ее жемчуга.Звезды взор наш отводят: созвездья — лукавей врага. Посмотревший на них, как на блеск непонятного чуда,Как змея, спрячет взор за зеленую мглу изумруда. Да, прозрения мира у взора воздетого нет.Сотни раз поглядит, знанья все ж и от этого нет. Путь в неведомый край ты всегда, человек, ненавидел,Потому что глазами его — не своими ты видел. Ноги только свои утомляй ты в нелегком пути;Ведь нельзя по дорогам ногами чужими идти. Пусть высоко взойдет, сыпля золото, мощный, но хмураБудет участь его: смертный час наступил и для Гура. Не закроешь ворота на улицу смерти; нельзяИзбежать ее кровли. Твоя неизбежна стезя. Пребывай в этом доме, где заперты окна и двери,Что на пользу болящим, по слову старинных поверий. Хочешь ведать о мире? Загадкой, совсем не простой,Видишь небо и прах. Что томиться надеждой пустой? Млечный Путь позабудь, хоть в безмерности так он узорен.Три зерна ты сочтешь. Что сказать о бессчетности зерен? Водяным колесом купол неба поднялся, но ты,Тесный круг оставляя, безмерной желай высоты. Разум самый подвижный и самый пытливый и строгийПристыжен и смущен вечной тайной безвестной дороги. Размышленья бессильны: ты зорок, внимателен будь,Разгадать попытайся для взора неведомый путь. Ты за волосом каждым другой не разглядывай волос:Все земное прими, иль разлуки послышится голос. Коль тебе благодатное в звездной завидится мгле,Станет грустно тебе оставаться на темной земле. Мир! О, глиняный холм! Где тут верность и где тут услада?И глядеть на него вожделеющим взором не надо. Для чего твой венец? Он сверкнет над поникнувшим лбом,В ярком поясе ты, но покорным ты станешь рабом. Дарование каждое тяжкие слышит укоры.Даже в сахаре яд. Посмотри, как сверкают узоры Этих зорь. Яркий пурпур — пылающий ад.Из поварни подземной на землю подняться он рад. Месяц поднял светильник, но, нищий, сверкая над миром,Не своим он, а солнечным полон украденным жиром. Влага облака, травам неся благодатный расцвет,Кровь людей разбавляя, приносит им тягостный вред. Хоть вкушают у вод утешенье спокойные души,Корабли знают беды вдали от спасительной суши. Мастерская земная великих изъянов полна.Посмотри, ведь она тяжких бед и обманов полна. На пороки свои ты не смотришь, и людям порочнымСлужишь зеркалом ты, перед ними поставленным, точным. Недостатки других не лови, словно зеркало. ТыПомутишься, приняв отраженных пороков черты. Что ж, доволен собой, ты своих не таишь недостатков?Лучше всем покажи, что своих не хранишь недостатков. От пороков других ты поспешно глаза отведи,На себя поглядев, от пороков своих отойди. Всюду доблести скрыты, и всюду пороков немало,Ты пороки забудь, чтоб достоинство видимо стало. Разве яркий светильник не можешь найти ты в ночи?Если сладостен день, то о вороне темном смолчи. Видя перья павлина, покрытые блеском, о строгий,Разве можно твердить про его некрасивые ноги? Перья ворона мрачны. Красив его блещущий взор.Ты о перьях забудь. На глаза погляди ты в упор. ПОВЕСТЬ ОБ ИСЕ После многих дорог, по которым скитался Иса,На базар неизвестный его привели небеса. Там собака валялась; душа уже в ней не ютилась,Как Юсуф из колодца, из мертвой она удалилась. И прохожие люди — сказанья о том говорят —Перед павшей стояли, как сумрачных коршунов ряд. Молвил кто-то: «О тлен! Удивляться, приятели, надо ль,Что в наш мозг веет мраком пред нами лежащая падаль?» И добавил другой: «Здесь не только для разума мгла,Мне глаза она жалит, и душу она мне сожгла». Каждый песню пропел все того же печального лада.Поношенье в ней было, и горечь была, и досада. Но Иса понимал, что людская толпа не права,И сказал не о мрачном — о светлом сказал он слова. И сказал он, с красой сокровенной, невидимой дружен«Эти белые зубы прекраснее светлых жемчужин». Улыбнулись прохожие: мрака распался покров, —И блеснули их зубы от света услышанных слов. * * *Ты других не кори и себя не считай без порока.Опусти свои очи. В злоречии много ли прока! Держишь зеркало ты, отраженье родное любя.Ты разбей это зеркало. Надо ли славить себя? Ты в наряде весеннем, стоишь ты с весельем во взоре.Как бы время тебя не заметило в этом уборе! Чтоб укрыть твой порок, чтоб от ангелов был он вдали,Девять синих завес милосердно тебя облекли. Где в лазурном кругу утоленье найдешь и веселье?Многозвездная цепь — не твое, человек, ожерелье. Ты — не пес, не тебе предназначен ошейник Плеяд,Ты — не ослик Исы, что же вьюки тебя тяготят? Небосвод — вдовий плащ; над земным он склоняется лугом.Что есть видимый мир? Это плод, пораженный недугом. Мир, со всем, что придет, и со всем, что исчезло давно, —Преходящ. Это — малое, это — пустое зерно. Горький мир ты вкушаешь, Хаджа! Разве есть в нем услада?Не с тобой Низами: для меня его больше не надо. РЕЧЬ ОДИННАДЦАТАЯ О НЕВЕРНОСТИ МИРА Если все ты постиг, ты сверни многозвездный ковер.Не для нардов простерт этот синий неверный простор! Пожеланья твои не исполнятся небом. НапрасноС небом честно играть. Ведь лукавит оно ежечасно. Ставить ногу свою на неверное море — зачем?Кладь везти по волнам, предвещающим горе, — зачем? Сокол утке сказал: «Как отрадно в степи!» — «До свиданья, —Так ответила утка, — нужны ль мне такие скитанья?» Ты в печальной ладье. И, грустя, я того не таю,Что поклажа твоя подготовит погибель твою. Выкинь тягостный груз — ведь ладью он безжалостно давит.Не подав тебе хлеба, тебя он воде предоставит. В этом хрупком сосуде — увы! — безопасности нет.В этой кости, увы, мозга веры и властности нет. Мир тебе не потатчик. С тобою идет он не в ногу.От него отойди, отыщи ты иную дорогу. Что на этом столе? Не напрасно ль он смертному дан? —Оскверненная чаша, унылый, пустой дастархан. Ты на мир поглядишь, и твой рот он зашьет, негодуя.Коль его укоришь, он язык твой сожжет, негодуя Паланкин его пуст, бубенцы хоть и радуют слух.Чаша мира пуста, но над чашею множество мух. Только малость испивший из чаши неверного пираС головою утонет в кольце ненадежного мира. Жить в подобном селенье — твоя и беда и вина:В нем смятение мысли и в нем — треволнение сна. Там, где нет бытия, там свою обретешь ты обитель.Этот край ты покинь, о развалин обманчивых житель! Пусть над краем неверным встает и расходится дым.В нём ведь станешь ты старым, не будешь всегда молодым. Что ты тянешься к миру, к нему простираешь ты руки?Не тобой он рожден, и рожден он для горькой разлуки. Этот мир зачеркни, и печали умчатся, как сон.Ты покой обретешь, позабыв о вращенье времен В дальний путь ты идешь, так иди в этот путь спозаранок.Снедь в дорогу сбирай, и сбирай ты ее для стоянок. В этой скудной пустыне, наполненной дэвами, — ад.В ней сгорают от зноя, от жажды в ней души горят. Жизни влага нужна, а пустынной что горестней доли?В ней источником солнечным созданы области соли. Как вино для неверных — ужасный ее солончак.Не кебаб в ней находят, а взора недоброго мрак. Нет в пустыне воды; от ее голубеющей соли,Как вода, льется желчь человеческой скорби и боли. По страшащему сердце, по злому, пустому путиКараван человека спокойно не может идти. о зное жаркой пустыни, где дэвы нас кружат упорно,Сердце — в тесном кругу, но томлениям сердца просторно. Тот, кто к этой пустыне душою приладился, — тотВ своем сердце застывшем одну только горечь найдет. Вся земля — словно ад. Ты, от страха на ней замирая,Темный ад отстрани и достигни желанного рая. Прах земной распадется, но время, живых не любя,Шаг за шагом ступая, заране растопчет тебя. И руками своими тебя оно вырвет из праха,И тебя потеряет, куда-то метнувши с размаха. Снова к праху вернется из праха исторгнутый прах.Так зачем же по праху бредешь ты, как будто впотьмах? Под подошвой своей никого не топчи ты, блуждая;Мир подобных тебе растоптал без конца и без края. В мир пришедший не может из мира души унести.Ведь никто не узнал о безмерном, о тайном пути. Так зачем же ступать по шипам, по колючим дорогам?Лучше встать, и уйти, и не медлить в решении строгом. Из ужасного края ты все же уйдешь. Не пойму,Что же медлишь ты здесь? Почему не спешишь, почему? Мир — привал. Эту область считать вековечной не надо.Злую осень считать нам весною беспечной — не надо. ПОВЕСТЬ О ПРОЗОРЛИВОМ МОБЕДЕ Хиндустанский мобед в долгом странствии бросил на сад,Что увидел в пути, испытующий, пристальный взгляд. Он увидел стоянку, рибат благоденственный, илиЦелый край, где красоты прельщали людей и манили. Здесь цветы, словно зори, раскинули радостный стан.Здесь в неведенье сладком дышал быстротленный тюльпан. И цветы, что роскошно являла очам луговина,Были сладки, как сахар, душисты, как лучшие вина. Перед острым шипом роза вскинула розовый щитВозле ивы, что вечно от смутного страха дрожит. Кудри нежной фиалки, арканами став, угрожали,И нарциссы глаза, как дирхемы, вокруг рассыпали. C жемчугами тюльпан, в бирюзе никнет роза. ОднаИм назначена участь: мгновенье зовется она. Да, мгновенье одно! Красота их возникнет и канет.Но никто не гадает о том, что с зарею настанет. Удалился мобед: в отдаленный стремился он край;Но, домой возвращаясь, вернулся в увиденный рай. И не встретил он роз, соловьиной не слышал он трели…Только вороны, каркая, с голых деревьев глядели. Адом сделался рай. Знать, покинувши царственный дол,Царь прекрасного замка во мрак синагоги ушел. Ветви ждали огня, печей уж внимали угрозам.Взор склонялся, грустя, лишь к вязанкам колючек, — не к розам. И, в дорогу спеша, надо всем посмеялся мобед,Загрустил о себе, не предвидевшем горестных бед. Он сказал: «Всё, что в мире, что жизни охвачено пленом,Постоянства не знает, подвластно одним переменам. Всё, что голову вскинет из темной земли, из воды,Снова голову клонит в часы неизбежной беды. Так как в мире земном все приводят пути к разрушенью,Подчинясь небесам, принужден я идти к разрушенью». Он сказал: «Всё от неба, и милости нету конца».И познал он себя, и познал он величье творца. Он сыскал этот жемчуг, он жил этой светлою тайной.С этой тайной дошел он до жизни нездешней, бескрайной. Мусульманин! Скажи, с гебром схож ли ты? Был он могуч.Ты — источник, но капли не смог обрести ты из туч. Ты с индусом сдружись, пусть душа его будет не сира.Ты из мира уйди; да не будет окрестного мира! Долго ль будешь, скажи, своеволье свое ты являть,Гордо, в шапке и в поясе, к небу чело поднимать? Встань, о прахе забудь; ты пред ним не склоняйся с любовью.Препоясался прах, чтоб твоею пожертвовать кровью. Этот пояс и шапка — они ведь беда для любви,Их отдай за любовь, и любовь ты к себе призови. То ты в шапке порою над прахом встаешь господином,То к любви, препоясан, стремишься рабом или сыном. Господин или раб! Выбор сделай. Решенье прими.Подражай Низами: он прогнал от себя Низами. РЕЧЬ ДВЕНАДЦАТАЯ О ПРОЩАНИИ СО СТОЯНКОЙ ПРАХА Распрощайся со днями. Разлуки надвинулся срок.Встань, вперед устремись; позабудь этот хитрый силок. Ты построй государство, которое лучше земного.Дверь в иное раскрой, чтоб увидеть сиянье иного. Ты и сердце и очи направь на единственный путьИ, пролив свои слезы, в дороге о них не забудь. Оросив эту глину, уйди в растворенную дверцу,И побегами жизни отраду доставишь ты сердцу. Коль с верблюдом ты схож — запляши: ведь пустыня видна.Если нет — то дабу не бросай ты под ноги слона. Нету друга с тобой, и печальнее ты год от года.Так в ничто удаляйся. Иного не сыщешь исхода. Те, чей разум сверкал — сотрапезники наши, — ушли.С кем ты сядешь за пир? Те, что пенили чаши, ушли. Хоть отрада и радость порою приносятся миром,Но, коль ты одинок, то каким ты утешишься пиром? Целомудренным сердцем ищи, забывая о зле,Ты прозрачной воды на унылой и мрачной земле. До исхода пути все, что было с тобою в избытке,Ты прохожим раздай. Для чего тебе эти пожитки? Без напрасного груза легко ты пойдешь по пути,И до нужной стоянки сумеешь ты скоро дойти. Если ищешь ты сердце — взойти тебе на небо надо.В этом доме земном пред тобою повсюду преграда. Ты прорвись на дорогу! Весь край поднебесный таков,Что сравнить его должно с сетями вседневных силков. Разорви эту петлю, подобную петельке «мима»,И дорога иная тебе станет тотчас же зрима. Берегись сотен звезд — их мишенью не сделайся ты.Не вверяйся во власть небосвода незримой черты. Перейди за черту, где и дни пробегают и ночи.Чтоб за этой чертой беспредельность увидели очи. Сделай прочной тропу для движенья уверенных ног,Чтобы быстро по ней к постиженью стремиться ты мог. Ты, куда б ни пришел, не всегда предавайся доверью.Дверь ты должен запомнить, чтоб этой же вышел ты дверью. Должно зорко взирать, осторожно оглядывать путь,Чтоб в расщелину ночью усталой ногой не скользнуть. В наводнения час как же в кровле не сделать пролома,Чтобы в должное время бежать из опасного дома? Хитроумной лисице собачья повадка ясна,Потому-то в норе два прохода прорыла она. Но не знала она, что взирающий мрак небосводаУловляет лисиц и что нет им иного исхода. Почему же ты весел? Отрады твоей не пойму.Почему ты беспечен, беспечен во всем? Почему? Ты промолви: «Стеная, пришел я в земную теснину,И, стеная и плача, навеки я землю покину». Если ты не исполнишь такой неизбежный завет,Трудно будет душе покидать этот горестный свет. Ты в пути, что душой после грустного пира увидел.Оба мира отринь, ты ведь горести мира увидел. Вниз не надо глядеть, чтобы путь не казался страшней,И назад не гляди, чтоб тебе не страшиться теней. Клади веры возьми, ведь в дороге не будет харчевен.Воду глаз не забудь: путь безводен и путь многодневен. Звездной ракушке неба жемчужину духа верни.Будь свободен от праха, ты тяжести праха стряхни. Там, в крутящейся выси, с тобой однородных немало,И тебя превзошедших и звездам угодных — немало. Но не надо враждой нарушать эту звездную тишь.Почему небосвод ударять ты о землю спешишь? Он ведь солнца щитом и мечами сиянья не в силахНам беду принести. Откажись же от мыслей унылых. Он — веревка, что вьется. О нет, он совсем не змея.Он — ничто. О, насколько любовь многомощней твоя! Почему ты грустишь над хрустальною чашей? Во властиТы ударить ее и разбить на мельчайшие части. Те, что алчность не чтут и не могут пред золотом пасть,Над врагом простирают своей добродетели власть. Ты иди на врага с благосклонностью сердца упорнойИ убей его светом, как тьму губит день благотворный. ПОВЕСТЬ О ДВУХ ПОСПОРИВШИХ МУДРЕЦАХ Жили двое мыслителей некогда в доме одномИ полны были гнева, поспорив о доме своем. Долго спорили мудрые. С распрею не было слада.«Хоть премудрость одна лишь — сказать о премудрости надо. Правды две не нужны: лишь одной пожелают внимать,Две главы вознесутся, — одну не придется ли снять? Для храпенья двух сабель я кожаных ножен не видел.Я ведь пир двух Джамшидов — ну как он возможен? — не видел». Двое мудрых твердили об этом не раз. ПотомуИ решили, что дом надлежит передать одному. Каждый в схватке слепой был исполнен вражды и упоренИ желал, чтобы дом стал удобен ему и просторен. И однажды в ночи голоса возвышали они,Будто клича людей, общий дом продавали они. И решили мужи после спора пред самым рассветом,Что друг друга они угостят ядовитым «шербетом», Чтоб узнать, кто сильней и кто явит познанье своеИ сумеет создать наиболее злое питье. Тотчас разума два одному они отдали делу,Будто два устремленья вручили единому телу. Первый муж создал яд, потрудившись немало над ним.Этот яд черный камень прожег бы зловоньем своим. И врагу подал враг свой состав и сказал: «Мой напитокУкрепляет все души, и сахара в нем преизбыток». А другой, эту чашу, влекущую в царство теней,Выпив смело, сказал: «Только сладость я чувствовал в ней». Нуш-гия в нем таился; врагу причиняя досаду,Прекратил бы он доступ любому смертельному яду. Муж обжегся, как мошка, но тотчас он крылья раскрылИ, как светоч сияя, к другим мудрецам поспешил. На лугу, мимоходом сорвав темно-красную розу,Он заклятье прочел, и подул на прекрасную розу, И врагу ее дал. Словно скрытый заботливо ядЛепестки ее нежные в пурпурной чаше таят. Взяв заклятую розу, поддавшись безмерному страху,Недруг взялся за сердце, и душу вручил он Аллаху. Тот премудрый отраву из тела исторгнуть сумел,А другой из-за розы подлунный покинул предел. Друг мой, каждая роза, горящая пурпурным цветом, —Капля крови людской, пурпур сердца. Ты помни об этом. Ты из сада времен: и весна и цветение ты,Но ведь сад увядает; его отражение ты. Острый камень всади в этот прах, взгроможденный слоями.Прахом воду осыпь, что подвешена кем-то над нами. Эту воду покинь, эти марева злые забудь!Ты над прахом взлети, от притона подалее будь. Ты от месяца с солнцем свое отстрани размышленье.Ты убей их обоих, как их убивает затменье. Златоблещущий месяц — его восхвалять я могу ль? —На дорогах любви — человека смущающий гуль. Небосвод, полный зла, наше утро призвавший к ответу,Из великого света привел тебя к этому свету. Если светлого сердца услышишь благой ты совет,То из этого света возьми его в канувший свет. Слезы лей и мечтай, чтобы слезы надежды смывалиВсе, что явлено людям на этой двухцветной скрижали, Чтобы этой надеждой ты душу смущенную спасВ день Весов, в судный день, в неизбежный торжественный час. Укрепи свою руку, призвав благотворную веру,Чтоб она на весах указала надежную меру. Кто, печалясь о вере, возносится в светлую даль,Тот свободной душой забывает земную печаль. Ты, чьей жажде к земле и подлунному миру я внемлю,Ты мне веру отдай, а себе ты возьми эту землю. РЕЧЬ ТРИНАДЦАТАЯ О ПОРИЦАНИИ МИРА Миру тысячи лет, тесен миром раскинутый стан,В юность мира не верь, многокрасочность мира — обман. Схожий с юношей старец, исполненный темной угрозы,Держит пламень в руке. Этот пламень ты принял за розы. Воды мира — лишь марево жаждой охваченных мест.Что он сделал кыблой? Христианский неправедный крест. Скудны розы земли, но колючек на свете немало,Небо розы земные всегда у людей отнимало. Отрешись от всего, что тебя соблазняло года.И, уйдя, унеси то, что сам же принес ты сюда. Если кладь унесут в море судного дня, — нашу душуУнесут, и она так же в море забудет про сушу. Хочешь — деньги разбрасывай, хочешь — припрячь их под спуд:Все, что ты получил, все равно у тебя отберут. Знаю: «Купля-продажа» — название этого света.Пусть дает он одно, — но другое берет он за это. Хоть разводится червь на листве, порождающий шелк,Но ведь водится червь в сундуках, поедающий шелк. В светоч масла подлив, чтобы ты не угас от нагара,Как светильник, сжигай пышноцветную розу Джафара. Ты разбей эту плоть, эти девять ненужных дверей.Шестигранного золота слитки забудь поскорей. К ним рукой не тянись, ставь на них ты с презрением ногу,Чтоб никто не сказал, что к поживе ведешь ты дорогу. Ведь на золоте нет послушанья чекана, — и такНечестивое золото разве не тот же мышьяк? Если золота блеск — беспокойной корысти причина,Вспомни: блеск золотой на хвосте у любого павлина. Можно только железом блестящее золото брать,Потому кузнецом должно каждого шаха назвать. Только к золоту влекся могучий Карун и, не щедрый,Потому-то был ввержен в земные, потайные недра. Ведай: золото — груз, коль оно жадных мыслей огонь,Коль оно под ногами, оно — твой оседланный конь. Если золото взял, возвращать его разве приятно,Для чего ж его брать, коль нести его надо обратно? Целый мир ты возьмешь жаркой жадности властной рукой,От всего отказавшись, добудешь отрадный покой. Если золото взял — разбросать его ты приготовься.Но ведь было бы лучше не брать это золото вовсе. Если золото копишь — в тебе воспаляется желчь.Если золото тратишь — в тебе усмиряется желчь. Посылают нам золото только восточные дали,Знайте: «западным» люди его без причины назвали. Там, на западе, в людях возвышенной щедрости нет,На востоке же в щедрости видят отраду и свет. То, что радостным утром подарит сиянье востока,Запад вечером спрячет; дождавшись урочного срока, Существо рудников только в золоте силу нашло,Хоть безруки пернатые — им даровали крыло. Хоть бы камнем дамасским проверено золото было,Хоть бы качеством лучшим оно ненасытных манило, Это золото брось, разглядев его вечный изъян:Хоть оно и сверкает, но это сверканье — обман. Кто же был не обкраден вот этим блистательным вором,Не смущен этим гулем, снующим по нашим просторам? ПОВЕСТЬ О ХАДЖИ И СУФИИ Некий муж правоверный задумал к Каабе идти.Приготовил он все, что должно пригодиться в пути. Но один кошелек, из ниспосланных старцу всевышним,Полный звонких динаров, хаджи показался излишним. И подумал хаджи: «Некий суфий, святой человек,Проживающий здесь, все мирское покинул навек. Чует сердце мое: умиление в суфии этом,Благонравье, и мир, и смирение в суфии этом». И пошел он за ним, и привел его в дом, и извлекСвой запас из ларца, и вручил он ему кошелек, И сказал: «Сберегай ты под сенью безлюдного кроваМой излишек. Вернусь, — и кошель будет нужен мне снова», И хаджи вышел в путь, что идет всем паломникам впрок.Суфий принял кошель, чтобы целым вернуть его в срок. Но помилуй, создатель! Уж долгие годы динарыНасылали свои на нестойкого суфия чары. И сказал он, смеясь: «Хороши мои стали дела.Звал судьбу золотую, — судьба золотая пришла. Стану золото тратить, ведь с ним наслаждение слито,Как легко получил я богатство, творцом не забытый!» Потянул он за узел, раскрыл он добротный кошель,Стал он славить ночами и песни, и негу, и хмель. Золотую мошну он истратил на радости чрева,Раздобрел, насыщаясь под рокоты струн и напева. Наложил пятерню он на звонкого золота жар.Черный локон красавца обвил его, словно зуннар. За деяньем худым совершал он худое деянье.Разодрал он хырку, — свой почет, не свое одеянье. Всю добычу он съел, не оставил себе и тавраИ жиров для лампады. И злая настала пора: Возвратился хаджи. На индийца, влекомого к негам,Он, как тюрок, нагрянул, нагрянул внезапным набегом. Он сказал: «Эй, мудрец, принеси мне немедленно…» — «Что?» —Тот спросил. — «Да динары». — «Молчи, все динары — ничто! Щедрым стань, о достойный! Настойчивость брось. Ведь налогаНе взимают с развалин. У нищего стал ты порога. Твой кошель опустел. Воздух в воздухе. Скорбный беднякИ тугой кошелек! Совместит их лишь только простак. Кто посмел бы по-тюркски на тюркские мчаться кибитки?!Кто бы мог у индийца на время оставить пожитки?! Столп достоинств моих и рукни искрометного шквал!Столп не выдержал, нет, он под тягостным грузом упал». С сотней возгласов буйных смеялся он, все раздавая.С сотней стонов печальных он пал, о прощенье взывая. Он стенал: «Я стыжусь! Да простит меня милость твоя.Пусть неверным я был, мусульманином сделался я. Мир не в вечном цветенье, с ущербом он горестным смешан,Но в ущербе твоем только я, заблудившийся, грешен». И хаджи молвил бог грозным голосом судного дня:«Он скорбит. Все прости, тяжкой злобы в душе не храня». И владелец динаров, услышавший бога, динарыНе хотел вспоминать. Мудрой щедрости понял он чары. И подумал хаджи: «Я смирюсь. Я в убытке — ну что ж!С неимущего шейха динаров своих не возьмешь. У него ни зерна, у него нет иного залога,Кроме веры в добро да надежды на милости бога. Не богач этот суфий, он вечной нуждою томим,Он имеет лишь «нет», лишь «алиф», что стоит вслед за «мим». И промолвил хаджи: «Если хочешь, я буду не строгим,И проступок твой тяжкий не тяжким покажется многим, Но, притворщик, скажи: «Мне отшельником быть не с руки», —И рукою своей ты чужие не трогай мешки. Независтливых нет, вожделений людских не измерить,Горсти праха, о шейх, никому мы не можем доверить. Прячь от дьявола веру. Храни этот клад, говорю,Богдыхана запястье никто не дарует псарю. Если веру отдашь, на тебя не наложат ни пени,Разоренным глупцом на последней ты станешь ступени. Полон жара иди. Мир — стоянка, влекущая к злу.Должный край ты найдешь, только веру держа за полу. Небосвод не на нищих во мраке ночей нападает,На большой караван, на вельмож, богачей нападает. На дорогах грабитель он, грабить ему нипочем.Помни: быть неимущим отрадней, чем быть богачом. Постигая весь мир, проходя его многие долы,Я узнал: из-за сладости ведают бедствия пчелы. Горек лев. Но заранее стал он таким для чего?Чтоб, когда он погибнет, зверье не съедало его. Ввысь стремится свеча и затем оседает, и хочетПолнолунья луна, полнолунье же убыль пророчит. Ветер борется с прахом, его ударяя сплеча,Но в бессилье стихает, его понапрасну влача. Разве водные птицы, скажи, догадаться могли бы,Что цветные чешуйки являются бедствием рыбы? Те червонцы мои, что твою искушали нужду,Стали зовом к молитвам, твою победили беду». Чтоб сиять в чистоте, чтоб от нужд отказаться не ложно,Подражай Низами; проиграл ведь он все, что возможно. РЕЧЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ПОРИЦАНИЕ БЕСПЕЧНОСТИ О довольный! Ты к миру, в спокойствии сладком, привык.Ты — осел на лугу, ты к кормушке склонившийся бык. Что тебе это солнце, лазурных высот сердцевина,Что тебе эта синь, эта выси просторной равнина! Это только для тех, в чьем познанье сияющий свет.У незнающих мира — о нем помышления нет. Подними же свой взор, не довольно ль ты тешился дремой?!Ты назначен идти по дороге, тебе незнакомой. Почему же ты спишь, иль засада тебе не страшна?Смертных, полных раздумья, всегда устрашала она. Очи вскинь, рассмотри эти синие своды печали,На ничтожность твою не они ли тебе указали? Твой рассудок — старик, он рассеян. Предался он снам,Он тебя позабыл. Ну так что ж! Призови его сам. Кто бы знал о тебе, если б разума свет величавыйО тебе не вещал? Только с ним и добился ты славы. Разум светлый — мессия; всегда он к познанию вел.Без него ты — погрязший в дорожную глину осел. По дороге ума ты иди за сияющим светомИль домой возвратись и забудь о скитальчестве этом. Не пьяни мирный разум, его на пирушках поя,Разве соколом ловчим ты будешь кормить воробья? Даже там, где вино восхваляется словом приветным,Разум сделал его нелюбезным тебе и запретным. О вино! В пьяной чаше людская качается честь,Но припомни о том, что вино древней мудрости есть. Хоть сжигает вино все земные печали, но все жеНе вкушай ты вина; ясный разум сожжет оно тоже. Вина — разум лозы, но вкушать огневое виноДля утехи души лишь одним неразумным дано. Всё желая постичь, не вкушай ты в томлении томномТо, что может все в мире таинственным сделать и темным. Неразумным считай человека, вкусившего то,Что каламом неведенья все обращает в ничто. Ослепи ты глаза — всех мечтаний непрошеных, чтобыВправить ноги в колодки глупцам, устремленным в трущобы. Ты «алиф», что влюблен в свой высокий пленительный стан,Ты безумною страстью к себе самому обуян. Коль с «алифом» ты схож, — птицей будь, потерявшею крыльяТы склонись буквой «ба», своего не скрывая бессилья. Украшая собранье, стоишь ты, «прекрасный алиф»,И к себе ты влечешь благосклонности общей прилив. Не подобься шипу, что в лазурь устремился спесиво,Ты склонись кроткой розою: роза смиренна на диво. Не стремись поиграть, будь разумен. Ведь ты не дитя.Помни: дни пробегают, не вечно блестя и цветя. День уходит, и радостных больше не будет мгновений.Солнце юности гаснет, и длинные тянутся тени. Это ведомо всем, — ведь когда удаляется день,Все, что в мире, бросает свою удлиненную тень. Чтить не следует тени, как чтут ее заросли сада.Будь светильником: тень уничтожить сиянием надо. Эту тень побори, а поборешь — и в этот же деньТвой порок от тебя мигом скроется, будто бы тень. Что сияет в тени? Чья во мраке таится основа?Мы в тени трепетанье источника видим живого. О поднявший колени, в колени склонивший лицо,В размышленье глубоком себя обративший в кольцо! Солнце таз золотой на воскресшем зажгло небосклоне,Чтоб омыть от себя ты свои смог бы тотчас ладони. Если в этом тазу будешь мыть ты одежду свою,Из источника солнца в него наливай ты струю. Этот таз для мытья, на который приподнял я вежды,Стал кровав, стал не чист от твоей заскорузлой одежды. От большого огня, что в тебе злые выжег следы,В сердце жизни твоей не осталось ни капли воды. Если плоть не чиста и томилась алканием страстным,Что ж! Не всякое золото может быть самым прекрасным. Если каждый вешать будет только лишь истину рад,То с утробой пустой ненасытный останется ад. Прямота не защита пред холодом иль перед жаром,Но прямой не сгорает — в аду, в этом пламени яром. Если будешь кривить, будешь роком подавлен ты злым.Беспечален ты будешь, покуда ты будешь прямым. Будь подобен весам, будь в деяниях точен, размерен.Взвесив сердце свое, в верном сердце ты будешь уверен. Все крупинки, что ты будешь в жизни бегущей готовБросить в мир, их снимая с твоих благородных весов, — Обретут свое место, и страшное будет мгновенье:Пред тобой их размечут в грохочущий день воскресенья. Надо всем, что ты прятал, суровый послышится глас.Как немного ты роздал! Как много хранил про запас. Так не трогай весов — все на них указуется строго —Иль побольше раздай, а себе ты оставь лишь немного. Стебель розы согнулся, и шип в эту розу проник.Лишь своей прямотой добывает усладу тростник. Водрузи прямоту, — это знамя, угодное богу.И протянет он руки, склоняясь к тебе понемногу. ПОВЕСТЬ О ЦАРЕ-ПРИТЕСНИТЕЛЕ И ПРАВДИВОМ ЧЕЛОВЕКЕ Жил властитель один, был с людьми он безжалостно строг.Словно злобный Хаджадж, издеваться над всеми он мог. Всё, что ночь порождала, наследуя дню, — на рассветеОткрывалось царю. Все пред яростным были в ответе. Неким утром к владыке явился один человек.Был он зорче, чем утро. Учился он долгий свой век У луны хитрым играм, у зорь — появляться с доносом.Он, с притворною злобой, горящей во взоре раскосом, Прошептал: «Некий старец убийцею назвал тебя,Он сказал, что ты правишь, людей неповинных губя». И, пугая придворных своим изменившимся ликом,Царь воскликнул: «Казнить!» И умолк он во гневе великом. Мат мгновенно постлали, песком весь посыпали мат.Даже дэв, ужаснувшись, бежал бы из царских палат. В тот же час от юнца старец злое узнал повеленье,Услыхал он: «Владыка возвел на тебя обвиненье». Омовенье свершив, в белом саване старец пошелВо дворец, и пред ним засверкал величавый престол. Царь, в решениях быстрый, потер свои руки, и очиОпустил он на землю, и был он угрюмее ночи. Молвил он: «Я слыхал, что я очень прогневал тебя.Ты твердишь, говорят, что я правлю, невинных губя. Ведь известно тебе, что мой суд — мудрый суд Соломона,Почему ж ты твердишь, что наш край полон плача и стона? И ответил старик: «Говорил я, о царь, не во сне,И сказал я не все, что известно доподлинно мне. Всюду юные в страхе, и в страхе не каждый ли старый,Городам и селеньям грозят беспрестанные кары. Все пороки твои я собрал воедино, но яТолько зеркало. Я — лишь неправда и правда твоя. Ты увидел, что образ, показанный зеркалом, — верен.Иль сломаешь ты зеркало? Будь и во гневе умерен! Светлой правды возжаждай, и жажду твою утолю,Иль на шею мою повели ты накинуть петлю». И правдивого старца такое бесстрашное словоСмелой правдой своей образумило сердце царево. Вспомнил царь обо всем, что свершал он в подвластном краю.И, застигнутый правдой, он понял неправду свою И сказал: «С мудреца скиньте саван! Парчовым халатомВы его облачите, парчу напитав ароматом». И в царе с той поры пламень гнева и злобы утих,Справедливым он стал, вспомнил подданных, пекся о них. И правдивого слова никто не скрывал, и невзгодыНе томили правдивых, и мирные начались годы. Ты не бойся погибнуть. Правдивым ты будь до конца.Побеждает правдивый по воле благого творца. Если будет правдивость всегдашней твоею повадкой,Много горького скажешь: ведь правда не кажется сладкой. Если к речи правдивой сердца ты захочешь привлечь,Вседержитель поддержит твою благотворную речь, Знай: сияние правды душой Низами овладело,И великою правдой его озаряется дело. РЕЧЬ ПЯТНАДЦАТАЯ ПОРИЦАНИЕ ЗАВИСТНИКОВ Небосвода завесу раздвинувши, некий игрокК беспрестанной игре принуждает находчивый рок. Весь в цимбалах ковер, плясунов же, как видно, не стало.В море — жемчуга тьма, да ловцов многоопытных мало. В небе сонмы дирхемов и много мечей и венцов.Ниспослать их тебе небосвод благосклонный готов. Если сильной душой пожелал бы ты крыл Гавриила,Их тебе подарила бы дивная, высшая сила. У нее столько кладов, что сколько бы ты ни унес,Будет взорам казаться: их отблеск лишь только возрос. К дивным тайнам иди и дорогу осматривай строго.В дверь кольцом постучи, ведь за нею прекрасного много. Этот в яхонтах путь, камень мудрости блещет на нем.Всё ты должен постичь, озаренный волшебным огнем. Тут в руке дерзновенной калам обломился, — и сталиВсе сокровища тайной: их синие ткани застлали. Но в потайном саду каждый миг новый видится плод.Он прекрасней прекрасных, он дивного лада оплот. Нить горящих сердец, что в жемчужнице этой зардели, —Ожерелье, что пламенней многих иных ожерелий. Те, что шествуют здесь, что проходят один за другим —Умудренней премудрых. Кого приравняем мы к ним? Разум в мысли влюблен, на него не подействуют чарыЮных лет, и его не смутит долголетием старый. Говорят, будто камень, когда ему много веков,Может яхонтом стать, но иных я знавал стариков. Чем старее они, тем настойчивей; все им помеха.Громогласны они, как в горах многократное эхо. Хоть ты им и знаком, но когда им подашь молоко —«Яд, — воскликнут он, — умерщвлять этим ядом легко!». Мало старых, что в новом отрадные чувствуют чары.К молодому сочувственно редко относится старый. Новой розой любуются: это отрада очей.Старый шип только ранит. Чей взор он порадует? Чей? Молодой виноград исцеляет глаза. Только стоныЗмеи старые вызовут: это не змеи — драконы. Благотворные мысли, чье место — сосуд головы.Старый мозг отвергает. Они ему чужды. Увы! Те, что книги прочли, где созвездьям чертились дороги, —Календарь устарелый. Указ их не надобен строгий. Много старых собак, что прожорливей львов, и ониРвут газелей на части. Господь, нас от них сохрани! Коль на старых волков взор незлобный бестрепетно бросив,Я спокойно стою, ты скажи: «Появился Иосиф». Что удар стариков! Это робкий, не сильный удар.Но виновен ли я, что огонь во мне дышит и жар? Если юность — познанье, и если в ней много раздумья,То не скрыто ли в ней также буйное пламя безумья? Вижу много жасминов. О ложь их седой белизны!Это — злые индийцы, их скрытые души черны. Я, что с розою схож, я, чей клад осчастливят народы,Я желаю быть старым уже в эти юные годы. Тот, кто к прежнему клонится, ценит лишь только себя.Он творцу не внимает, помоги его не любя. Юный месяц, ты видел в его новолунье прекрасном,Стал он полной луной; полнолуньем он сделался ясным. Возле пальмы высокой, коль можешь, высоко ты стань,Как иначе до финика сможет дотронуться длань? «Это только зерно», — мне какой-то послышался голос.Почему он зерном называет поднявшийся колос? Морем стал водоем, бывший прежде ничтожным ручьем.Почему ж только прежним остался он в сердце твоем? Скрылась ночь от зари, многозвездным прикрывшись узором, —На нее новый день глянул новым внимательным взором. Мудрый враг, что всечасно готов на тебя нападать,Лучше друга-невежды, что всем неразумным под стать. Если видишь тростник, что смотреть на окрестные травы!В тростнике ценен сахар; лишь он удостоился славы. Одаренных цени, а не тех, что желают прослыть.Дичью быть для возвышенных — значит, возвышенным быть. Не в воде ли вся ракушка, все же нам ведомо: нуженТолько вес малой капли для лучшей из лучших жемчужин. Нужно сердце кружить, нужно вихрям не ведать конца,Чтоб во тьме заприметить сверкающий камень венца. Если знамя возникло и новым является зовом, —Охранять это знамя, иди с этим знаменем новым, Не разрушен еще многоцветного мира рибат,И ковров не свернули: слова и напевы звучат. Не кори этот мир, все прими иль с отрадой, иль кротко.Иль узнаешь, как дьявол, что значит ременная плетка. Если ты небосвода признать не желаешь права,У ворот непризнанья поникнет твоя голова. ПОВЕСТЬ О МОЛОДОМ ЦАРЕВИЧЕ И ЕГО СТАРЫХ ВРАГАХ Мне сказали однажды, что юный царевич вошелВ дальней области Мерва на старый отцовский престол. Как ему докучало вельможных наместников племя!Был в смятенье весь край, словно вихрем летящее время. Были старые в споре с горячей его новизной.Он в опасности был: старики управляли страной. Размышляя о смуте, уснул он тревожною ночью,И безвестного старца увидел он будто воочью. Молвил старец: «О месяц, ты башню старинную срой,Юный цвет! Не давай старой ветви сплетаться с тобой, Чтоб цвело это царство, чтоб эти весенние долыОзарил ты собой, чтобы взор твой не меркнул веселый». Шах подумал, проснувшись: «Совет полуночный хорош».И лишил прежней власти он многих старейших вельмож. Светлый сад он вознес надо всем обветшалым, суровым,И при новом царе царство старое сделалось новым. * * *Разрушителям царства почета не следует знать.О присяге забывшие надо войска разогнать. Надо новым ветвям вскинуть головы. В чем же преграда?В устаревших ветвях. Отрубить всем им головы надо. Коль не будет упор ненадежному берегу дан,На сыпучем песке укрепиться не сможет платан. Чтобы течь родникам, прорубить мы должны им проходы.Как иначе земля нам подарит подземные воды? Есть в душе у тебя напитавший твой пламенный дух,Есть советчик — твой разум, — к нему да склонится твой слух! Почему же ты медлишь, зачем же, внимая укорам,Этот меч из ножон ты не вырвешь движением скорым?! Кто зажег этот разум? Не наш, разумеется, прах.Кто велел этот меч нам держать постоянно в ножнах? Для того, кто достоин, мы многим пожертвовать можем.Пусть тебя называют с великою щедростью схожим. Тот, кто честь приобрел и богатства обширные, тотПриобрел и блаженство, своих не смиряя щедрот. Семя щедрости нашей — запас дорогой: созревая,В судный день он для смертных послужит в преддвериях рая. Из сокровищ твоих ты немного, господь, устремиВ дом раба своего: покорился тебе Низами. РЕЧЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ О БЫСТРЕЙШЕМ ПРОХОЖДЕНИИ ПУТИ Ты, при ветре благом высоко поднимающий стяг!Ты, пред низменной пылью в испуге бросающий стяг! Ты, стучавший в ворота дехканства, села не имея,Ты, воздвигший престол Соломона, ничем не владея! Ты не меч — что же значат удары один за другим?Ты не бубен — зачем оглушаешь нас громом своим? Рассыпай же дирхемы, как искры мечом, из кармана,Будь надменным, вздувайся, как звонкий живот барабана! Дэв влечет, но держись на ногах, сколько дэв ни влеки!Ты не мертвый, — живой: не протягивай дэву руки! Не склоняйся, не гнись пред каким-нибудь магом лукавым,Не стремись быть хатиба мечом, притупленным и ржавым. Государю хутбу возглашать златоустым дано.Чти чиханье Адама — дошло до мессии оно. Если кто полюбил, словно бабочка, пламя живое,Так и целое войско его не смутит огневое. Обретешь себе душу, коль с радостным сердцем вздохнешь.Сбрось с себя власяницу — и целый ты мир обретешь. Каждый дар твой, по сути, — грабеж на проезжей дороге, —Не от бога, и богом клянусь, что забыл ты о боге. Львом ты царственным будь и не бойся на кухне кота,Тальком будь — ив аду не истлеет твоя лепота. Если весь ты — подделка, пускай истребит тебя пламя,Если ж злато и яхонт, тогда пощадит тебя пламя. Долго ль будешь заносчив, поддельный, чей в прахе чертог?Долго ль будешь ты занят собой, с требухою мешок? Но с подобным стремленьем бывали до нас и другие,До возвышенных санов хотят досягнуть не впервые. Но взгляни: что же людям приносит возвышенный сан?Вместо прибыли убыль, один лишь ущерб и обман. Если даже на небе, горсть пыли, достигшая сана,Словно солнце иль месяц упрочишься, поздно иль рано, Может быть, с небосвода ты вниз не мгновенно падешь, —Но ты создан из праха и вниз непременно падешь. Сам себе не отрежь головы лезвиями гордыни!Стать побойся ногою на гребень подобной твердыни! Ты не птица, тебе недоступен высокий полет, —Только душу исторгнув из тела, достигнешь высот. С небосводом иди по высокой духовной дороге, —Дивно молвить! — тебе даже небо поклонится в ноги. Ты вином отравился — но в этом виновен ли яд?Ты проступок свершил: кто ж — судьба или ты — виноват? Добрый ты человек! Что судьбу попрекаешь?От века Зла судьба не творила за нас, — так вини человека. Постаралась судьба, проявила она мастерство,Чтобы в нас над пороком достоинствам дать торжество. Если сами с тобой деревенские мы простофили,На судьбу не напрасно ль взыскание мы наложили? Если цветом не чист, не всецело прозрачен рубин,В склад сокровищ его ни один не возьмет властелин. Много в мире камней, но таких обретается мало,Из которых родится багрец благородного лала. И жасмин и колючка — растенья. Хоть в этом их связь, —В глаз вопьется она, из него же готовится мазь. Если роза есть роза, она и без влаги фонтанаБудет лить аромат, неизменно свежа и румяна. Знаю сам, что от влаги прекрасней и мягче цветок,Но в жасмин обратить кто б колючку и плевелы мог? Если б был этот мир на ином установлен законе,То назад времена побежали б, за прошлым в погоне. Трудно счастья достигнуть, на это нам не дано сил.Хлеб едим ежедневно, — а много ль ты счастья вкусил? Кто несчастен — принижен, во власти беды неминучей.Ничего не боится попавший уверенно в случай. Тот, кто случаю верит, живет под счастливой звездой.Будь же счастью рабом, где б ни встретилось счастье с тобой. Не метафора то, что ласкает могучего случай,Власть, что случай дает, — не тождественность слов и не случай. Тех держись, кто могуч, — и беды не изведаешь ты,И о нуждах насущных избегнешь тогда суеты. В уголке не сиди ты с какими-то нищими вместе,Действуй в первом ряду ради славы и подлинной чести. Под четой Близнецов для удачи родись ты на светИ орех расколи: обещает он счастье иль нет? В дверь удачи стучась, ты пади на колени у входа,Узел низменных дел развяжи, — это будет свобода! Простодушна вода, что веселой волной притекла,Что к огню из страны, где узлистый алой, притекла. Не делись своим сердцем, но следуй за сердцем всецело,Ведь обуза и так — на пути твоем бренное тело. Долго ль будешь ты руку протягивать к ветви иной:«Мне бы счастья побольше, так мало испытано мной!» Ты захватишь весь мир — и прекрасно! — но только отчасти:Ты из мира уйдешь — так зачем устремляешься к власти? Брось же алчность, — она преградила твой праведный путь.Нестяжанье над нею готово секирой взмахнуть. Этот купола центр, бирюзой осененный небесной, —Для тебя он широкий, для мыслей возвышенных — тесный. Или вовсе не думай и силой весь мир полони,Иль возвышенной мыслью его от себя отгони! В человеческом прахе совсем не осталось познанья,«Человека души» не осталось во всем мирозданье. И в «скрижалях достоинств», в двух книгах писцов девяти,Ни единого нет, кто бы к тайному мог подойти. Знай, что недругу смысла не должно протягивать руки,Знай, живая вода не находится в пасти гадюки. Враг разумный — пускай твою душу он горем потряс —Лучше друга, который в невежестве грубом погряз. ПОВЕСТЬ О РАНЕНОМ РЕБЕНКЕ На кремнистом дворе, где играла, смеясь, детвора,Мальчик, навзничь упав, окровавил каменья двора. Был надломлен хребет от неловкого быстрого шага,И, ребят устрашая, лежал неподвижно бедняга. Детвора трепетала, не смела она и вздохнуть,И у каждого мальчика стыла от ужаса грудь. Друг упавшего молвил: «Как видно, ребята, придетсяНам припрятать его в глубь любого, чужого колодца. Иль о том, что стряслось, догадается каждый глупец,И что скажет, ребята, его разъяренный отец!» Лишь один мальчуган, что с упавшим бранился порою,Был разумен, — и он так промолвил пред всей детворою: «Нет, всем будет известно, что с ним были в этот мы час,И во всем обвинять будут старшие только лишь нас. Я же с ним враждовал — мы ведь ссорились с ним то и дело.Все падет на меня!» И к отцу злополучному смело Он пошел. Всё сказал, словно в срок подоспевший гонец.И несчастному сыну помог поспешивший отец. * * * Полный мудрости будет во всяком деянье умелым,И, ничем не смущенный, с любым он управится делом Кто поймет небосвод? Кто к всезвездному близок огню?Только тот, кто свою на него опирает ступню. Пусть безмерно движенье небесного звездного хода,Но полет Низами превышает полет небосвода. РЕЧЬ СЕМНАДЦАТАЯ О ПОКЛОНЕНИИ И УЕДИНЕНИИ Не ревнивый о боге, своим пренебрегший уделом,Пребывающий в скорби душевной и страждущий телом! Говорящая «я» в оболочке земной заперта, —Но безмолвствуй о тайне! Предел говорящей — уста. Не охватывай мир, ибо ты не изгиб небосвода.Не бери себе то, чем твоя не владеет природа. Мир, единый и вечный, сильнее, чем наша рука,Для земного безмена всемирная гиря тяжка. Помни: веса горы от пылинки дорожной не требуйИ огня для казана от искры ничтожной не требуй. Если пояс довольства немногим надел человек,От служения плоти себя отрешил он навек. Алчность в росты ссужает тому, кто и так обездолен.В лучезарном венце — кто мирское отверг и доволен. В этом узком проходе срезают воры кошельки, —Так спокойнее тем, кошельки у которых легки. Знатен ты и богат — так не сетуй, что голову больно.А не хочешь — уйди, нищету избери добровольно. Безбородый, в унынье, что волосы плохо растут,Увидал, как друг друга за бороды двое дерут, И сказал: «Хоть лицо у меня, как у жителя ада,Я спокоен, и мне — безбородому — в этом награда». Пользу вящую видели люди разумные в том,Чтоб изведал ты бедность, лишился бы вьюка с ослом И к духовным вратам, Иисусу подобно, проник бы,Без осла и без вьюка конечной стоянки достиг бы. Если ты мусульманин, то гебром и в мыслях не будь.Ты пекись о душе и заботы о грубом забудь. Хлынул гибели вал — о, скорее спасай свою душу!В волны кладь побросай, торопись, устремляйся на сушу! Лучше с мозгом свободным в своем разорении стой,Чем на пенистых гребнях подскакивать тыквой пустой. Сан возвышенный в том, чтобы много не спать и поститься.Величайшее благо — с земным достояньем проститься. Не стервятник же ты, ведь не станешь дохлятины жрать, —Стань же вороном — кровью не следует ног обагрять. Если ж ты обескровлен — как пишут тела на картинах, —В безопасности ты от свирепых когтей ястребиных. Знай, что кровь — это печень, что стала жидка, как вода,Иль огонь посрамившийся, ставший водой от стыда. Если в теле желаешь уменьшить давление крови, .Хоть железо ты сам, будь к удару его наготове. Будь воздержан, но сразу привычку к еде не бросай.Ешь всегда понемногу и кушанья впрок припасай. Ест по малости лев и привычкою горд благородной.Всё — без толку притом — лишь огонь пожирает бесплодный. Круглым хлебцем одним удовольствован день, — потомуСтал он светом очей мудрецам, отвергающим тьму. Ночь же — та напилась заревого вина, охмелела:Кровь сгустилась у ней, почернело нетрезвое тело. Ум обжоры скудеет, ответа не даст на вопрос,Сердце ж — словно осока, в нем око страдает от ос. Разум — та же душа, ей зиндан — твое бренное тело,Меж сокровищ ее талисман — твое бренное тело. Свет хранилища тайн на тебя изольется ль теперь,Коль еще не разбит талисман, замыкающий дверь? Мир земной ненадежен, и с ним разобщиться полезней,Ненадежному миру скажи не колеблясь: «Исчезни!» Если жизнь проведешь ты печальную в мире земном, —Нет печали ему, да и ты не печалься о том. Сыну негр говорил: «Что смеешься? Утратил ты разум:Лучше слезы бы лил, что родился таким черномазым!» Сын ответил ему: «В этом мире отчаялся я, —Пусть на черном лице хоть сверкает улыбка моя!» Смех на черном лице — необычного тут ничего нет:Туча, если и черная, молнии всё ж не заслонит. Если ты не пленился узилищем бренным своим,Смело молнией стань и рассмейся над миром земным. Всем известно: как сахар, улыбка сладка попугая,Куропатка ж хохочет, сама себе рот затыкая. Если только развяжется твой не ко времени смех,Лучше плакать начни, чем такой не ко времени смех. В гореванье горенье со смехом во время гореньяЧеловеку и молнии жизнь превращает в мгновенье. Что в безрадостном смехе, подобном сгоранью свечи?Этот горестный смех ты обильно слезой омочи! Если ты, рассмеявшись, начнешь обнаруживать зубы,Поскорей спохватись и зубами прикусывай губы. Плачь для глаз не полезен, за частый, однако же, смехНе похвалит никто, осужденье услышишь от всех. Созерцаешь ты многое в мире, что старо и ново, —Знай, что должная мера в дурном и в хорошем — основа. Встань, сперва погорюй, а веселью предайся потом, —Есть потребность и в этом, бывает потребность и в том. Слышны стоны и в сердце, веселостью светлой богатом,День соседствует с ночью, жемчужина — с черным агатом. Нет счастливца, кого, лишь за то, что испил он воды,По башке бы не треснули — долго ль дождаться беды! Хоть богат караван, колокольчик не радует слуха.Если сахар возьмешь, непременно на сахаре — муха. Коль судьба твоя стала кормилицей мудрой твоей,И в дурном и в хорошем предайся единственно ей. Если уксусу даст, не кипи, как вино молодое.Помолчи! Может быть, ожидает тебя и благое. Лишь устойчивый может дорогою шествовать сей.В путешествии с Хызром попутчик один — Моисей. Принужден выполнять ты желанье любого вельможи,Чтоб, подобно ему, в этом мире возвыситься тоже. Только истинный друг, при несчастье о друге скорбя,Устранит все ловушки и сам не покинет тебя. ПОВЕСТЬ О СТАРЦЕ И МЮРИДЕ Как-то шествовал старец-подвижник пустынной дорогой,И мюриды при старце, и было мюридов премного. Каждый думал из них, что от бренного мира отвык.И, чтоб их испытать, громко выпустил ветер старик. Отмахнулись они рукавами, замелькали их ноги, —Лишь один возле старца остался на пыльной дороге. И сказал ему старец: «Один ты остался. Зачем?Все другие ушли, — почему не сопутствуешь всем?» «Будь жилищем тебе мое сердце! — мюрид отвечает. —Прах от ног твоих, старче, пусть голову мне увенчает! Не принес меня ветер, решил я остаться с тобой, —Из-за первого ж ветра могу ли расстаться с тобой?» Всякий, ждущий подарка, уйдет, как подарок получит, —Принесенное ветром его же порыв улетучит. Быстро пыль подымается, быстро садится опять.Это свойственно пыли: места постоянно менять. Укреплялась гора на основе своей постепенно, —Потому долговечна, на месте едином бессменно. Тот лишь предан распутству, кто с божьего сбился пути.Может верности бремя один терпеливый нести. Если ты не распутствуешь, бремя неси отреченья,Бремя плотское сбрось, если ты не осел от рожденья. Если ты не притворщик, слеза умиленья виднаУ тебя на глазах, и смиренье твое — без пятна. Благочестье в султанской одежде, расшитой богато,Это — царь Соломон, мастеривший корзины когда-то. Та свеча восковая, что золото сыплет во тьму, —Это скрытый аскет, только сбросить бы роскошь ему. Благочестие ценно особенно в винном подвале.Коль в развалине клад, то ценнее найдется едва ли. Низами благочестье красою немалой блестит,Но отшельника подвиг парчой златотканою скрыт. РЕЧЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ В ОСУЖДЕНИЕ ДВУЛИЧНЫХ Вот фальшивомонетчики, — чтобы продолжить обман,Для новейшей подделки они смастерили чекан. Знай: у них и живот и спина из латуни дешевой.От нечистой руки береги свое каждое слово. Пред тобою они — лицемеры — открыты как день.За спиной у тебя они скрытны, как темная тень. Будто прямы как свечи, а спутанней веток алоэ.Хоть наружность проста, да запутано в них основное. В милосердье откажут, насильно же волю дадут.Недостатки считают и жалобам книгу ведут. Научились любви, — про любовь им другие сказали.Сколько злобы скопили — узлы на узлы навязали! Горячи они, — всё же прохладней, чем печени их.Хоть живые, — мертвы и сердец холоднее своих. Пробным камнем души не испытывай дружбу их ныне.Ты как будто не пьян, — не скользи же ногою по глине. Тайны им не вверяй: эти люди — что отгулы гор,Бойся их клеветы, опасайся вступать в разговор. Все они — болтуны, от тебя они ждут уваженья,Все лишь выгод хотят, лишь свое укрепить положенье. Ищем мира с двуличными, от нищеты присмирев, —Но на эдакий мир да обрушит всевышний свой гнев! Если в дружбу людей хоть немного корысти проникнет,В тот же миг меж друзьями враждебное чувство возникнет. Если с виду и дружба, но каждый твердит про свое, —Это ложная дружба, враждебность — основа ее. Почему ты, о сахар, считаешься другом отравы?Кто друзья твои, грех? Добродетель и добрые нравы. Друг для близкого друга — как нежный целебный бальзам.Если ж это не так, перестань с ним беседовать сам. Правда, с кошкой бывает, — но это зверей недостаток! —Что она от любви поедает своих же котяток. Если друг ты неложный, так накрепко тайну храни.А предатели тайны — судьбы переменней они. Все добиться хотят над тобой своего превосходства,У тебя потихоньку похитить чекан производства. Коль извне поглядеть, — будто дружбу с тобою ведут,А как будешь в беде, сами с просьбой к тебе подойдут. Если дружбу ты сам замечаешь в другом человекеИ отвергнешь ее — ты врага наживешь, и навеки. Разве могут глаза в этом множестве друга найти?Угадает лишь сердце, кто верность умеет блюсти. Но хоть сердце одно, его много печалей печалит,Вянет роза одна, но шипов ее тысяча жалит. Много царств на земле — Фаридун же один меж царей,Много смесей душистых — да мало мозгов у людей. Соблюдающих тайну не сыщешь и в целой вселенной,Только сердце одно — вот поверенный твой неизменный. Если вверенной тайны не держит и сердце твое,Как ты можешь хотеть, чтоб другие держали ее? Коль уста твои тайну везде раззвонили не сами,Как же стала она очевидной, как день над полями? Тайну ты раззвонил, не сдержал ее в сердце своем, —Что же, тайны свои выдает и бутылка с вином! Все ж иметь сотоварища всякому в жизни придется, —Не гони же того, кто с тобою дружить соберется. Уж поскольку приходится в этом судилище жить,Ты найди себе друга, с которым возможно дружить. Но пока не узнал ты доподлинной сущности друга,Тайн ему не вверяй, заболтавшись в минуту досуга. ПОВЕСТЬ О ДЖАМШИДЕ И ЕГО ПРИБЛИЖЕННОМ Был у шаха Джамшида один молодой приближенный,Ближе месяца к солнцу, почетом от всех окруженный. Так и жил он при шахе, и дело дошло до того,Что из всех повелитель его выделял одного. И поскольку его он особою мерою мерил,Благородному сердцу сокровища тайны поверил. И хоть юноши к шаху теснейшею близость была,Шаха он избегал — так от лука стремится стрела. Тайна сердце сверлила, недавно открытая шахом,И о ней он молчал, руководствуясь божиим страхом. Раз явилась старуха к нему. Удивительно ей,Что тюльпаны его ее роз престарелых желтей. Говорит: «Кипарис! Что ты вянешь? Испил ты водицыНе простого ручья, ты напился из царской криницы! Почему ж пожелтел? Никаких ты не терпишь обид.Среди радости общей зачем же печален твой вид? На лице молодом словно след долголетья и боли,И тюльпаны твои уподобились желтофиоли? Ты поверенный шаха, он сердце раскрыл пред тобой.Уподобься ему и лицо для веселья раскрой. Благомилостив шах — и у подданных лица румяны,А румянее всех у ревнителей шахской охраны». Он старухе в ответ: «Неправа ты в сужденье своем,Говоришь ты, не зная, что в сердце творится моем. Мне такое страданье приносит мое же терпенье!И лицо желтизной мне окрасило тоже терпенье. Шах измерил меня недостойного мерой своей,Шах со мной поделился, почтил меня верой своей. Мне открытые тайны велики и необычайны,Никому не могу я раскрыть те великие тайны. Все ж от шаховой тайны не столь молчаливым я стал,Чтоб о всяких делах вообще говорить перестал. Но с тобою, старуха, не стану болтать и смеяться:Птица тайн с языка неожиданно может сорваться. Если тайна из сердца наружу не выйдет, тогдаСердце пусть обливается кровью, теперь и всегда. Если ж тайну раскрою, то счастья лишусь я всецело,Клятву я преступлю — пропадет голова, и за дело». Отвечала старуха: «Искать не пытайся в другомНастоящего друга, — найдется в тебе лишь самом. Тем, кто всех откровенней, оказывать бойся доверье,Даже собственной тени оказывать бойся доверье. Лучше это лицо ты монетою желтой зови, —Хуже всей голове потонуть по заслугам в крови». Часто слышится мне, как в ночи раз за разом, тревожноГолова говорит языку: «Берегись! Осторожно!» Чтоб на плаху не лечь, свой язык ты не делай мечом.Ты не день, — а лишь дню раскрывание тайн нипочем. Коль завязан язык, человек беззаботен и весел, —Только бешеный пес свой язык чуть не до земли свесил. Благо будет тебе, коль удержишь под нёбом язык.Хорошо, если меч не к ладоням, а к ножнам привык. Многим сроду известно, что это и мудро и верно, —И беда голове, коль язык говорлив непомерно. Если будешь фиалкой, чьим запахом каждый влеком,То тебя обезглавят твоим же они языком. Пусть в посудине рта он молчит, не мешая дыханью,Чтоб потом голова не воскликнула «ах!» над лоханью. Усладительна речь — всё же накрепко губы зашей:Забываться нельзя — за стеною немало ушей. Слов не слушай дурных — надо ныне страдать глухотою,И молчи о дурном — надо ныне дружить с немотою. Что бы ты ни писал, придержи осторожно калам.Если пишет другой, ты язык свой завязывай сам. Бее смывай как вода, что услышать успел от другого.Будь как зеркало нем: что увидел, об этом ни слова. Что ревнивцу привиделось ночью, о том нипочем —Хоть оно и чудно! — никому не расскажет он днем. Нет сомненья, что купол, сияющий звездами ночью,Днем расскажет едва ли, что видел он за ночь воочью. Если хочешь у звезд благонравью учиться, то днемРазглашать не подумай, что в сумраке видел ночном. О глубокая ночь! В ней сокровища мира таятся.В ней премногих сердец драгоценности тайно хранятся. Кто в заботе о главном несется, как молния скор,Не расскажет другому, на чем остановится взор. Чья ввыси голова за девятое небо выходит,Мяч свой с поля игры как прямой победитель выводит. Те глаза и язык, что с наружною жизнью дружны,Словно лишняя кожа иль волос, — срезаться должны. Коль любовь за завесой становится чуду подобной,То лишь выйдет наружу — и похотью станет трущобной. Тайн господних суму только вере возможно соткать,Но Трепальщика нить расщипали на хлопок опять. Тайн завесой облек свою душу цветок нераскрытый,Но, разверзнув уста, погибает он, кровью залитый. Неужели ж такая доступна устам высота?Повесть тайную сердца расскажут лишь сердца уста. Миска сердца нужна, чтобы стали те кушанья любы.Если ж попросту есть, обожжет тебе пламенем губы. Есть души красноречье: оно и молчанье — одно.Есть души поспешенье: оно промедленью равно. Свет божественный сердца к тому лишь свой голос направит,Кто, предавшись молчанью, другим говорить предоставит. Сердца речи, которых в глубинах сердечных родник,Не устам толковать, — передаст их лишь сердца язык. Коль весельем души с Низами ты окажешься равным,Будешь малым доволен и станешь владыкой державным. РЕЧЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ О ПРИЯТИИ ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ Посмотри, как хорош этот чинный придворный прием,Как приятен для глаз — словно свет полнолунья на нем. Уж затеплены свечи, и полны подносы набата,Уж воздвигнут и трон, и курильницы ждут аромата. Ты, что веру покинул и к праху земному приник,Страхи горних палат на тебя уже подняли крик. «Возвращайся! — кричат. — Возвращайся от двери неверья!Видишь царский шатер? Пребывай у его лишь преддверья!» Ты от марева мира, от зноя пустыни вскипел.В день суда перечислят, что скрыть ты при жизни успел. Пес от стужи дрожит, свирепеющий, скалит он зубы, —А лисица умней — осторожна, не ходит без шубы. В полный серою ад превращен этот пасмурный дол, —Счастлив тот, кто скорее по этой юдоли прошел. Накопи же слюну, как обычай велит нам примерный,Плюнь в источник кипящий и жар загаси его серный. То, что в долг получил ты, обратно отдай небесам,Ведь из праха ты создан, и с прахом расстанься ты сам. Сбрось земное с себя, как доподлинный мастер, умело, —Ты свободен еще и душа не ослабла для дела. Кто на этом пути проявляет надменное «я»,Нас ограбит с тобой на проезжем пути бытия. Скорпионова ярость страшней, чем драконова злоба:Первый скрыт, а второй на виду, хоть кусаются оба. Дом весь полон воров — поскорее сокровища прячь,А пустыня — злых духов: считай свои четки и плачь. Те, кто сердца дорогу избрал для своих беззаконий,Грабят наш караван на последнем его перегоне. О, боюсь я той ночи, когда совершат свой набегИ, унизив тебя, из пустыни прогонят навек. Хоть и мелок твой враг, но беда от него пребольшая:Так не делай ошибки, беспечно свой путь совершая. Крупно с мелким враждуй, мелкодушью его вопреки.Если мелочен будешь, тебя разобьют на куски. Муравей хоть и мал, муравья хоть ничтожна силенка,Но коль львица беспечна, без глаза оставит он львенка. До стоянки дошел караван подневольных рабов,Нагруженный корабль неизбежных достиг берегов. Чтоб тебя не видали, исчезни как греза ночная,Чтоб не выгнали вон, утеки как струя водяная. Не вступай в эту келью, подумай, в том будет ли толк, —Все равно ты обязан вернуть, что получено в долг. Если сам не уйдешь, всё равно испытаешь страданья, —Печень кровью наполнят, дневного лишат пропитанья. Если не был благим из обители праха уход,День и ночь, обращаясь, не стал бы сменять небосвод. Ты не жди, чтобы дэв разорвал тебе ворот одежды, —Встань и к вере беги, возлагай на нее лишь надежды. Чутким слухом внимай: шариат тебя кличет — туда,Тела более нет — распрощайся же с ним навсегда, Шариат — ветерок: с ним душа пусть уносится вместе.Тело — прах: так оставь же его в этом низменном месте. Шариат тебе в руку вложил благовонный рейхан.Не природе служи, — шариату, что свыше нам дан. Не стремись ты, как ветер, к дверям человека любого,Не мирись ты, как воздух, с дыханьем любого дурного. Все здесь тени подобно, — но будь лучезарен как свет.Если все ты обрел, отрешись поскорей от сует. Сжало шею тебе, как ошейник, кольцо небосвода, —Как же голову вызволишь? Ей ведь потребна свобода! Он расскажет тебе про огромные своды своиИ поведает повесть про древние годы свои. Пред его глубиною тесна твоей жизни пещера,Пред его стариною ничтожна годов твоих мера. Не забудь, что молчаньем кончается речи поток,И забвенье навеки — вот жизни конечный итог. Но ты дышишь еще и, чтоб дольше дышать было можно,Лучше к двери любви подойди и стучись осторожно. Потому что дышать вместе с падшими вроде тебяЛегче с этим вином, — тяжелее дышать не любя. Никогда небеса не скроили кафтан без обмана:Два отреза на шапки утянут всегда от кафтана! Все, что делаешь ты, как неверный, враждуя с добром, —Знай — припомнится все и запишется острым пером. Для чего бы открыл ты величия дверь и блаженства?Дверь откроют тебе неизбежно — ив этом равенство. Помни, если насмешку таишь за завесою глаз,Так же буду играть и с тобой, за завесой таясь. Те, кто много, живя, и дурного и доброго знали, —Будь уверен, и твердо, — дурное одобрят едва ли. Кто отправился в путь, тот невольно вниманье привлек:Совершивший дурное тем самым уж выдал залог. Будь красив он иль нет, — не сравняется с правым неправый.Как ушел ты из мира, с такой и останешься славой. Коль растенье в колючках, «колючкой» его и зовут.Те, кто амброй торгует, торговцами амброй слывут. Честен будь и правдив — это верная в жизни дорога, —Чтоб потом не пришлось и себя устыдиться и бога. Этот времени бег, истерзавший тебя, побеждай,Камнем склянку разбей, где кровавые слезы по край. Побивай ты каменьем игрушку багряного цвета!Зачеркни, чтоб и буква исчезла злосчастная эта! Ту свинцовую крепость своим сокруши кулаком,На коня хутталянского смело усядься верхом. Чтобы небо на горнем девятишатровом мимбареПрочитало хутбу о тебе, государь государей. Бросить на поле знамя — поистине дело твое.А поднять это знамя — поистине дело мое. Я как ангел взнесен, хоть во мне и земная природа,Я сраженье веду на другой стороне небосвода. Выше, нежель мой рост, непреложная ценность моя.Вне окружности мира вращаюсь в кругах бытия. Не вода я, но в море я волн устрашаю громады,Не сова, но в земле я умею отыскивать клады. С небом сходствую я, на сокровища ставлю пяту,Неизбежно взошел на огромную я высоту. ПОВЕСТЬ О ХАРУН-АР-РАШИДЕ И ЦИРЮЛЬНИКЕ Срок настал для Харуна халифом назваться. В тот мигСтяг потомков Аббаса небесного свода достиг. Как-то в полночь, оставив жену и обитель ночлега,Вышел в баню Харун насладиться покоем и негой. В бане начал цирюльник властителю голову бритьИ к досаде его много лишнего стал говорить: «О, ты знаешь меня! Без наград мы уменья не тратим:Отличи же меня, назови меня нынче же зятем! Обрученье устрой, за меня, за раба своего,Ты отдай свою дочь, что дороже мне мира всего». От природы горячий, халиф раздражился сначала, —Но уж чувство стыда его первую вспышку смягчало. Он сказал: «От жары перегрелась, знать, печень его:Он рехнулся с испуга при виде лица моего. Если б был он в уме, так и вздору нести не пришлось бы,Может только безумный такие высказывать просьбы». Утром вновь испытал он слугу, но остался ни с чем:Был все тем же чеканом чеканен фальшивый дирхем. И не раз и не два подвергал он его испытаньям,А цирюльник все тот же, все с тем же безумным желаньем! Так умом помраченный все дело вконец помрачил,И то дело распутать дастуру халиф поручил. Он дастуру сказал: «На меня с языка брадобреяВдруг свалилась печаль, — так узнай мою тайну скорее. Он считает достойным, чтоб я его зятем назвал!Кто же так и учтивость и место свое забывал? И язык его — бритва, и в правой руке его бритва!Два клинка на меня: согласись, что неравная битва! Каждый день, подвизаясь над высшей из царских голов,Мне кидает он в душу каменья заносчивых слов!» И ответил визирь: «Не смущайся, но истины радиИспытай: может статься, стоит он ногами на кладе? Как появится с бритвой, цирюльника ты упреди:«Здесь обычно стоишь, но сегодня туда перейди!» Если будет спесив, так рубить ему голову надо.Если ж нет — поищи, где стоял он, зарытого клада». И, смиренной послушен природе, недавний «эмир»Стал на новое место, как дал указанье визир. И едва отошел он и встал в расстоянии неком,Показался халифу он вовсе другим человеком. И совсем не болтает — как будто с завязанным ртом, —И глаза и язык безупречно учтивы притом. До тех пор, как цирюльник обычного места держался,Образ царственной власти в простецкой душе отражался. Но едва с того места сойти поспешил поскорей,Стал цирюльником вновь — открывай себе лавку да брей! И халиф приказал, и вскопала то место лопата, —И явились сокровища, скрытые в землю когда-то. На сокровища став, что до срока таиться должны,Всякий станет речист, отмыкает он двери казны. Но казна Низами всем открыта, кто ищет совета,Грудь свободна от праха и сердце исполнено света. РЕЧЬ ДВАДЦАТАЯ О ЗАНОСЧИВОСТИ СОВРЕМЕННИКОВ От себя мы самих отмахнулись, от жизни устали, —Почему ж, утомленные, к праху земному пристали? Пребывая средь праха, ты стал, как колючка, в шипах,Дел подобных немало с живыми проделывал прах. Жизнь успела пройти — среди вышедших из дому раноМы последними стали — отставшая часть каравана! Покорили мы ангелов наших, им путы надев,Ищет дружества с нами и сам обесславленный дэв. Мы — что в бане котлы: горячи мы и холодны вместе;Мы — что куча золы: горячи мы и холодны вместе. Где же ясность души, где же сердца сияющий свет?Где же отдых былой? Где спокойствие духа? Их нет! Утро ночи темней, загорается черное пламя,Меркнет утро души и его опускается знамя. Беззаботности смех прерывается в наших устах,Вожделение к жизни в душе разбивается в прах. На ладони у праха создай себе силой волшебнойСредство душу спасти как-нибудь в суете непотребной. Вылетай же скорей, разорви кровожадный силок,Человеку лукавство дано, чтоб он вырваться мог. Пусть зубастее волк, но лукавством сильнее лисица:Из ловушки сумела лукавая освободиться! Знай свое назначенье и верности верным пребудь,Брось себе поклоненье, аллаху служить не забудь! Прахом сердца ты стань, ибо верность лишь там обитает,Только в сердце одном справедливости роза взрастает. Если сердцем твоим добродетель тебе внушена,Одеянию верности краем послужит она. В человеке возникнут едва лишь хорошие свойства, —Пропадут, если ты не похвалишь, хорошие свойства. Но одобрил ты их — и становятся лучше тогда,И обильнее вдвое в ручье заструится вода. Кто не чужд воспитанью, бывает другими воспитан,Коль на добрые свойства в ком-либо ином поглядит он. Праху дать чистоту добродетель лишь может одна, —Только в прахе земном добродетель теперь не видна! Ведь едва добродетель поднять свою голову сможет,На нее нечестивый немедленно руку наложит. Добродетельных гонят, о жизни стоит уж вопрос!Каждый рад, если вред добродетели тоже нанес. Коль подвижника видят, так это им только забавно.А раздумья считают горячкой страстей и подавно. Имя щедрости назвали горстью убытка они,Полагают, что верный рабу даровому сродни. Щедрость только посмешище их издевательствам вздорным,Ими ясная речь именуется омутом черным. Абрис верности их нарисован на тающем льду,Даже солнце с луной эти люди хулят на ходу. Если кто хоть на миг усладился бальзамом покоя,Он уж их уязвил, их лишает тем самым покоя. Каждый с губ у другого отведает сласти, а самОпаршивевшим пальцем ему проведет по губам. Людям с печенью плотной, подобной инжирине спелой,Подают они уксус, даваемый гроздью незрелой. Чтоб хорошее видеть, у них не имеется глаз,Но любые пороки готовы приметить тотчас. В море много всего, но ничто не ценнее жемчужин:Если есть добродетель, иной уж прибыток не нужен Для слепого что капля — могучего Тигра струя,И нога саранчи тяжеленька для лап муравья. Двое-трое скупают пороки, о почестях споря, —И порочный и праведный с ними натерпятся горя. Сами в прахе они и душою чернее, чем прах,Горше всех огорчений, что носим мы в наших сердцах Станут дымом, едва до чьего-либо носа достанут,Лишь увидят светильник — и ветром немедленно станут. Посмотри ты на мир, на устройство его посмотри:Кто в нем знатные люди, имущие власть главари? Двое-трое порочных живут на позорище веку, —И наш век, и я сам через них превратился в калеку. Только я — как луна, не разрушишь мою полноту:Мне ущерб нанесут — от ущерба еще возрасту. Пусть хлопочут вовсю, только шахматы — трудное дело,Вряд ли их плутовство небосвод обыграть бы сумело. Хоть свежа моя речь, хоть духовного сада влажней, —Словно спутники Ноя, хулители реют над ней. Знамя Хызра, развейся! Зови нас на поприще боя,На священную брань! На неверных — с молитвами Ноя! Что мне их нечестивость? Что сердцу поступки дурных?Пропади, мое сердце, лишь только вспомянешь о них! Нет предела их злу, их проступкам не видно скончанья, —Пусть же голосом громким мое им ответит молчанье! Много стука в ларце, но жемчужина в нем лишь одна.А наполнит он чрево — и будет в ларце тишина. Громко булькает жбан, коль наполнена лишь половина.А наполнится весь — и безмолвствует звонкая глина. Если знания полон твой разум и ясности — дух,Откажись от речей, превратись осмотрительно в слух. ПОВЕСТЬ О СОЛОВЬЕ И СОКОЛЕ Куст едва лишь зарделся весенним цветением роз,Соловей неожиданно соколу задал вопрос: «Ты все время безмолвен, ты самый из птиц молчаливый, —А в игре победил! Почему же такой ты счастливый? Только начал дышать, а уста уж безмолвьем связал,Не случалось того, чтоб ты доброе слово сказал. Ты живешь у султана Санджара, и дни твои сладки.Утоляя свой голод, ты грудку когтишь куропатки. Я же столько богатств в рудниках сокровенных таю,Из-за пазухи вмиг сто жемчужин зараз достаю, — Почему ж за червями гоняюсь я целыми днямиИ жилище мое на ветвях между злыми шипами?» Умный сокол ответствует: «В слух целиком обратись.Молчалив я, как видишь, — молчанью и ты научись. Знай, в житейских делах понемногу я стал господином:Сотню делаю дел, но ни с кем не делюсь ни единым. Уходи же! Тобой соблазнительный мир овладел.Ты не делаешь дела, — болтаешь о тысяче дел, Я живу для охот, я у шаха сижу на перчатке,Если голоден, грудку я горной клюю куропатки. Ведь ты весь обратился в трескучий язык, соловей, —Так живи на колючках и ешь с голодухи червей!» Если, чтя Фаридуна со славой его несказанной,Возглашают хутбу, кто же слушает гром барабанный? Если утро всего лишь — пронзительный крик петуха,Это разве лишь на смех, и шутка такая плоха. Наш о помощи крик небосводу внимать не угодно,От его же кольца ни одна голова не свободна. Не болтай о великих стихах, повторяй их в уме,Или, как Низами, ты окажешься тоже в тюрьме. ЗАКЛЮЧЕНИЕ КНИГИ О писец, да пошлет тебе доброе утро аллах!Вот я узником стал, как перо у поэта в руках. Этот род стихотворства превыше небесного свода.Дал стихам мой калам все цвета, что являет природа. Я алмазы расплавил, единым желаньем горя,Коль не сделать кинжал, то хоть ножик сковать для царя. Ибо в камне таилась руда для меча моих песен,И кузнечный мой горн был для дела великого тесен. Если б небо послало мне счастье, простив за грехи,То полжизни своей не истратил бы я на стихи. Сердце мне говорит, что я грех совершил в самом деле:Под каламом моим этой книги листки почернели. Здесь шатер новобрачных, и все, что таится внутри,Под пером заблистало за три иль четыре зари. Вот шашлык из ягненка — что ж дым ты глотаешь и ныне?Что ты в вяленом мясе находишь, в сухой солонине? Так иди же и сделай неспешность своим ремеслом,А начнешь размышлять — размышляй с просветленным умом. Если в слове моем отойти от добра — искушенье,Это слово рукою сотри, я даю разрешенье. Если поднял я стяг, где не истина знанья, а ложь,То и слово мое, и меня самого уничтожь. Если б я полагал, что мои сочинения низки,То по всем городам я не слал бы в подарок их списки. Стихотворчеством скован, я в этой сижу стороне,Но все стороны света охотно покорствуют мне. И сказало мне время: «Ведь ты не земля, — подвигайся!Что бесплодно лежишь, как в пустыне земля? Подвигайся!» Я сказал: «Сокровеннейшим, девственным мыслям моимНе в чем выйти: по росту одежды не сделали им. Есть лишь полукафтан, до колен он доходит, не боле,Потому-то они на коленях стоят поневоле. Им бы надо украсить нарядной одеждою стан,Встать им было б прилично, забыли бы полукафтан». Молодой или старый, в одном все окажутся правы:Ничего до сих пор не добился я — разве лишь славы. Ни волненья толпы, ни червонцев не вижу за труд, —Знай торгуй на базаре! Добьешься ли большего тут? Как петлею Гянджа захлестнула мне шею, однако,Я, хоть петель не плел, покорил все богатства Ирака. «Эй ты, раб! — этот крик повсеместно был поднят людьми. —Что еще за Гянджа? И откуда и кто Низами?» Богу слава за то, что дописана книга до точкиПрежде, нежели смерть отказала в последней отсрочке. Низами эту книгу старался украсить как мог —В драгоценных камнях утопил с головы и до ног. Благодатно да будет, что щедрую россыпь жемчужинПодношу я царю, что не менее с щедростью дружен. Книгу птица пера в высоту от земли вознесла,Над бумагою птица раскрыла два легких крыла, Головою ступая, жемчужины с губ расточала:О сокровищах тайн драгоценную книгу кончала. Эту книгу пометить, чтоб верно судить о былом,Надо первым рабйа и двадцать четвертым числом. Пять веков пролетело со времени бегства пророка,Года семьдесят два ты прибавишь для точности срока.

Коль мы на весах любви давно сравнялись с тобой,Зачем же растут твой гнев и нежность моя, зачем?Чуть-чуть пораньше меня любила ты посильней.Все тот я. Наша вражда шипит, как змея, зачем?

Ты спрашиваешь: как? Хоть нежность прояви, душа!Терзает печень боль, и сердце все в крови, душа!Влюбленным, говорят, ты верный поводырь,—Так я ль не в их числе, моей любви душа?!

На улице встретишь ее — зерном запыленным стань.Увидишься— мотыльком, свечой опаленным, стань.Когда ж друзья заведут пред ней веселую речь,Как я, на устах у всех, стократ повторенным стань.

Ради встречи с тобой я до края земли дошел.Меч разлуки под сердце, сквозь ребра мои, вошел.Путь — желанья, а сердце — скорбей караван-сарай,Вот прошел караван, вот другой в пыли подошел,Нашей жизни корабль гонят вечные волны времен.Горе мне! Он пустой к берегам издали пришел.Птица, сети порвав, никогда не вернется вспять,—Так и жизнь, если путь до пределов земли дошел.Мы цены наших встреч потому не знали с тобой,Что свидания час к нам, как вор, издали пришел.

Тропы мне ни в духан, ни к богу нету.И тут и там покорен я запрету:В мечеть пойти—пристало ли гуляке?В кумирню — презираю чашу эту.А все же есть, меж храмом и кумирней,Один лишь путь. Его открыть бы свету!

Розы щек рассмеялись звонким хохотом,От души заливаясь звонким хохотом.Охватило такое веселие сад,Что цветы откликались звонким хохотом,А при виде рыдающих горестно тучАргуваны качались с громким хохотом!

Пьяное счастье мое протрезвится, я верю, однажды,Спящая крепко удача должна пробудиться однажды.Настежь раскроются двери, и ночь завершится рассветом,Та, что похитила сердце, к страдальцу склонится однажды.Кто, меня пользуя, думает — я благодарен и ласков,Может тот врач моим взорам презренным явиться однажды…Ради нее я неверный. Так должен же гибким зуннаромЛокон ее вкруг моей поясницы обвиться однажды.

Ведь я же давний твой друг, томишь зачем ты меня?Друг верный, богом клянусь, печалишь всем ты меня.Грущу пусть вечно, коль ты о горе спросишь моем.Оно заботит тебя? Забудь совсем ты меня.Люблю, горжусь я тобой, а ты стыдишься меня.И зла ко мне, а могла б ввести в Эдем ты меня.Твой цвет любой я приму. Петь бога? Взять ли зуннар?Молю, скажи, увидать хотела б кем ты меня?Ты любишь легкую грусть, а если тяжко скорблю,В обиде ты на меня и мучишь тем ты меня.Унизь как хочешь меня, влюблен навек Низами,Не можешь, нет, охладить, увы, ничем ты меня.

Гнет страсти мне в сердце — ведь сердце мишень — вошел.Мой крик в небеса, сквозь лазурную сень, вошел.Нет, мне не забыть ноготка на руке твоей!Нож в сердце мое — мучить милой не лень — вошел.Что толку скрывать в этом мире любовь к тебе!В тот мир уж давно слух о ней, словно тень, вошел.Мой дух за тобой с караваном хотел брести.Да снова в свой дом — за ступенью ступень — вошел.Ты молвила мне: «Низами, я приду». Спеши!Судьбою назначенный в горницу день вошел.

Когда в уме желаний нет, ступай в кабак, на дно,С приятелями в нард играй, с неверным пей вино.Равна неверью вера тех, кто слеп к чужим грехам.Как быть? Значенье этих слов уму глупца темно.Ты есть, но если нет ее, к чему трудишься жить?Кольцо на двери тот же ты, оно, как ты, одно.От разговорчивых беги, исканья позабудь,В кругу мужей прочувствуй то, что с милой суждено.Тот мир и этот мир — слова. Так отрекись от них —И сразу станешь шахом тех, чье сердце влюблено.

День мой благословен, был с тобой ныне рядом я.О светоч глаз моих, был господь милосерд ко мне,Рок мой благословен, твоим пьян ароматом я.Ведь твой прекрасный лик осязал жадным взглядом я.Два мира дам за то, чтоб опять встретить мне тебя.Знай, разлукой с тобой обессилен, как ядом, я.Кто видел образ твой, тот не скажет, что я не прав.Прав, что любовь к тебе своим сделал вожатым я.Нет, не могу любовь вырвать я из груди, когда,Как жизнь, вскормил ее. С ней живу, будто с кладом я.С тех пор как я вкусил аромат свиданья с тобой,Скорбь, как рубаху, рву, выбрал радость нарядом я.Сердце мое в огне. Сердцем речь сказал Низами.День мой благословен. Был с тобой ныне рядом я.

О стройный мой кипарис, как роза, смеешься ты.Я твой до конца веков, не мне достаешься ты.А сердце полно тобой, и жизнь я вручил тебе.Что хочешь, то делай с ней, ужель отвернешься ты?И меч не заставит рук отнять от кудрей твоих.Покуда моих одежд рукой не коснешься ты,От жажды я весь сгорел, за тем и бегу к тебе.Из сладостных уст в уста источником льешься ты.Так пой, Низами! И пусть венец царей АхсатанГордится тобой, и с ним до звезд вознесешься ты.

В пору мне груз твой! Скажешь — немолод, — пусть!Ношу приемлю. Путь непрополот? — Пусть!Страсти, тобой мне внушенной, пью я хмель:Яд примешан тобой в чистый солод— пусть!Мной не гнушайся — ты мне дороже всех.Если сердцем твоим правит холод,— пусть!Молот против меня жизнью дан тебе.Если жизни тобой дан тот молот, — пусть!Жду я тебя, несытый. Жду, изнемог.Пусть утоленьем кончится голод, пусть!Ах, Низами, в саду твоем — соловей:Роза цветет, шипом он проколот… Пусть!

В душе всегда базар готов для милой,Из вздохов я соткал покров для милой.По лалам сахарным, как сахар, таю;Готов влачить я груз оков для милой.Неверная нарушила обеты,А у меня уж нету слов для милой.Цвет гиацинта щек ее коснулся,И не жалеет завитков для милой.Целую днем я дверь ее и стены,А ночью рву кошницы снов для милой.Друзья, на помощь! Яростны нарциссы,И раны сердца — лишь улов для милой.

Во влюбленных, как во львов, взором мечешь стрелы ты.Тех, в ком львиные сердца, дней лишаешь смело ты.Целясь стрелами ресниц, не спускаешь тетивы.Диво! Не пустив стрелы, сердце мне задела ты.Я, увидевши твой лик, власяницу разорвал,Лишь похмелье — не вино шлешь мне без предела ты.Жду чего я? Раздробить сердцем каменным своимСердце хрупкое мое, верно, захотела ты.Поминаю каждый день ночь свидания с тобой.Ах, по крови ран моих дни считать велела ты.Ищешь розу, Низами, — тёрн мучительный прими.От такого никогда не уйдешь удела ты.

Луноликая сквозь прорезь полотна вошла ко мне.Разрешились все сомненья, раз она пришла ко мне.Щек бутоны увлажнились, спал покров с луны лица;Быстро шла, страшась нескромных, и бледна вошла ко мнеТа жемчужина, чья прелесть не дает отвесть очей,Точно с глаз моих скатилась,—так нежна пришла ко мне,Без свидетелей на ложе мы покоились вдвоем,Пробудясь, вбежало счастье: ведь луна зашла ко мне!Говорит: идти хочу я, что возьмешь с меня в залог?Я в ответ: возьму лобзанье,—ты одна вошла ко мне,Но едва дошло до дела, в сердце пламень запылал,От слезы, что влагой жизни, как волна, прошла по мне,Головою Ширваншаха клясться будет Низами,Что подруга этой ночью в чарах сна сошла ко мне.

От сердца всю ночь мечтал мечом отрубить тебя,Но поднял лицо рассвет — могу ль не любить тебя?Я душу с твоей смешал, две нити в одну сплелись.Лишь в жизни другой решусь с другой позабыть тебя.Вот праздник, луна моя. Я праздничной жертвой пал.Гадаю: твой лик велит с зарей разлюбить тебя.Чапрак ты даруешь мне, накрой им лицо мое.О всадник! Опущен меч. Не смею губить тебя.Дары на пирах дарят. Я жемчуг слезы моейВ очах, как в ларце замкну, чтоб им озарить тебя.Известен обычай твой влюбленных терзать сердца.Но сердце крови полно, боюсь обагрить тебя.Сквозь очи я влагу лью, чтоб с новых путей твоихИ пыль Низами омыть, чтоб в сердце убить тебя.

Где путь в кумирню? Где в мечеть пройти?Подобным мне к ним не даны пути. Гуляка я, в мечеть не захожу,В кумирне тоже душу не спасти. Но между ними все ж проложен путь.О дорогие, как его найти?

Жить в заботе и невзгодах, расточая зло, — не стоит.Тосковать и горько плакать, — пусть нам тяжело, — не стоит. Мир со всем его богатством невелик: зерна он меньше.Перед правдою неверной преклонять чело не стоит. День заботливый, —он полон животворного сиянья.Предрассветного тумана все его тепло не стоит. Наша жизнь, — я слышал, — стоит меньше малого. Неправда.Жизнь и этого — ничтожней что бы быть могло? — не стоит.

Друг, утешься. Судьба нам на помощь в печали приходит,К опечаленным, друг, из неведомой дали приходит. Хочешь вечного счастья—не спи, ночи в дни превращая.Спящий—слеп. Счастье к спящим ночами едва ли приходит. Ты—Хума—накорми воробьев, ты здоров—будь спокоен.Врач к больному, —чтоб помощь ему оказали, —приходит. От счастливого хмеля возлюбленных нищие пьяны.Но черед отрезвленью—не ждали иль ждали—приходит. Мухе—мед, а на пламени бабочке в муках метаться.Вор крадет, а к айарам беда—не всегда ли—приходит? Бой султанский прошел, и, как дождь, всюду—стрелы да стрелы.Дождь к полям, —если стрелы жужжать перестали, —приходит. О дворцах ты не думай: и псарь в час охоты там нужен,Если время рядиться в доспехи из стали—приходит. Низами, будь утешен. Ведь каждый по-своему счастлив:К безработным работа, что долго искали, приходит.