Стихи Леонида Трефолева

Живется тяжко на Руси,И плачем мы, склонясь над урной…В наш век тревожный, в век наш бурныйНас от урядников спасиХоть ты, жандарм литературный!

Трудной дорогой, но честной, хорошею,Шел ты, страдалец, с печальною ношею:Горем, истомой она называется,—Сердце от ноши такой надрывается!Горе великое, горе народноеЧуяло сердце твое благородное:Верил в народ ты — народу не льстя,Верил, как матери верит дитя. Скоро забудет о сгибнувшем детищеМать, облеченная в рубище, вретище, —Скажет она: «Много деток схоронено,Много о них слез горючих уронено, —Всех не оплачешь: не хватит и времени!Я ж не останусь без роду, без племени,Выращу снова могучих ребят…»…Речи такие тебя ль оскорбят? Нет в них упрека и нет оскорбления…Жизнью своею живут поколения:Старое горе легко забывается, —Горькая песня не век распевается;Новая песня с чудесными звукамиБудет услышана нашими внуками,И, улыбаясь, воскликнут они:«Пели не так в стародавние дни!..» Мы же, твои, брат покойный, ровесники,Будем… как были: печальные вестникиГоря людского, людского страдания,Мы, не создавшие твердого здания,Мы, истомленные жизнью убогою,Честно пойдем проторенной дорогоюИ, вспоминая страдальца-певца,Песни твои допоем до конца.

Рождество. Его превосходительство,Упрекнув меня за сочинительство,Объяснил, что проза и стихиВообще — ужасные грехи.…Дал совет:«Сидите за докладами,И тогда осыплю вас наградами,А не то!»…Согнулся я в дугу;Но без Музы жить я не могу! …Был швейцар его превосходительстваИ сказал мне с видом покровительства:«Дали вы мне рублик, и за тоЯ подам вам шубу и пальто,—Сверх сего, совет подать приятнее:Сочинять извольте деликатнее!Очень добр наш штатский генерал,Но ведь вы — известный либерал!!!» Ночью 31-го декабря …Ночь темна… Я занят сочинительством.В Новый год с его превосходительствомБудет мир… Я вирши поднесуВ честь его — в указанном часу.Возглашу с приятным увлечением,Что своим он славен просвещением,Что, собой наш город озаря),Он блестит, как… свет из фонаря? 1-го января 1886 года Новый год. Его превосходительствоПохвалил сперва за сочинительство,Но, когда дошел до «фонаря»,Вспыхнул он, сурово говоря:«Черт возьми! Вы пишете двусмысленно,Вообще ужасно легкомысленно…Вы меня сравнили с «фонарем»!!!Завтра мы всё дело разберем…». 2-го января …Выгнали из службы без прошения!Лучше бы строчить мне «отношения»,Или так: наместо «фонаря»Написать: «Ты блещешь, как заря!»

1 Вы, белые, сверкающие ночи,Потухните! Пою не о весне.Не хочется воспеть мне «звезды», «очи», —Петь не могу о «зорьке» и «луне»:Пусть запоют другие, кто охочи,А я пою тоскливо, в полусне,О том, кто нас будил сатирой чудно……Зачем он спит навеки-непробудно? 2 Торжественно он мог бы загреметь,Как колокол, спасительно звенящий,Чтоб Русь могла добро уразуметь,Чтобы узрел слепец, во тьме ходящий,Где свет и мрак? Где золото и медь?Где здравствуют, и где лежит болящий?…Болящих тьма. Но умер Знахарь. МыСкитаемся среди весенней тьмы. 3 Мы — нищие душою. Мы жестоки.Мы падаем пред золотым тельцом.У нас в душе укрылися пороки,Казненные великим мертвецом.Он был пророк… Придут ли вновь пророкиС тоскующим, карающим лицом, —Не ведаю… Но, сердцем не торгуя,Почтить слезой сатирика могу я.

Славянский мир велик, не тесен,Ищите — и найдете в немПростор для мирных, братских песенИ для войны с ее конем,С ее кровавыми мечами,С ее героями… Мой стихНе назовет их палачами,Но и не молится за них.Грешно молиться, чтобы братьяВрагами были целый век,Чтоб не склонялся к ним в объятьяРаспятый богочеловек!Победоносной, грозной песнейЯ увлекаться не хочу:Война прилична палачу,Без палачей же мир — чудесней!..Я, без упрека и стыда,Молюсь над нашей светлой Волгой,Чтоб кончился век злобный, долгий,Чтоб прекратилася вражда…Придет к нам сказочный царевич,Любовью всех нас оживит —И вместе с Пушкиным МицкевичС небес славян благословит!

Дервиш сшивал свои заплатыПеред дворцом и громко пел:«На что мне ханские палаты?У хана слишком много дел:То на войну ходи, купайсяВ крови людей, то их суди,И постоянно опасайсяКинжала тайного в груди.Тебя зарежут, как барана,И, не успеешь ты прочестьСтихов священных из Корана,Изволь в крови на небо лезть!Там напугаешь гурий кровью;Зато, пленительно дыша,Они с восторгом и любовьюОбнимут нежно голыша!»

У творца в его палатах слуги верные живут:Еммерикой и Коитом их по имени зовут.В первый раз, когда свершило Солнце путь свой в небесах,Повелел бог Еммерике быть у Солнца на часах:«Ты смотри за ним, ка’к нянька, на руках его носи,Убаюкай и до утра огонек в нем загаси!»Утром бог сказал Коиту: «Ты, красавец, не забудьРазбудить пораньше Солнце и отправить снова в путь!» В небесах гуляло Солнце и холодною зимойТоропливо возвращалось на покой к себе домой,И тогда Коит от стужи Солнце нежно сберегал:Он небесного гуляку поздним утром зажигал.Но весна пришла, и Солнце раньше начало вставатьИ позднее спать ложилось на воздушную кровать.Чуть задремлет сладко Солнце, удалившись от Земли,Пестун вмиг его разбудит: «Встань, сонливец, не дремли!Три часа прошло, как полночь на погосте бил звонарь.Отправляйся на прогулку, захвати с собой фонарь,Освети скорей Земельку, да не морщись, не ворчи,Подари эстонцам бедным золотистые лучи!В крепких замках спят бароны, а народ не спит давно;Без тебя ему живется и тоскливо, и темно». Солнце встанет. Солнце взглянет на эстонские поля,И ему в ответ любовно усмехается Земля,Просит милости у неба, молит сжалиться над ней,Дать ей больше-больше хлеба и свободных, светлых дней.Дни чем дальше, тем длиннее и теплее настают,И Коит, и Еммерика спать светилу не дают.Вот они и повстречались, и Вечерняя ЗаряОтдала Коиту Солнце, ярким пламенем горя.И Конт вдруг вспыхнул страстью. Страсть его была чиста: Он пожал невесте руку, целовал ее в уста.И позвал их всемогущий во дворец свой неземнойИ сказал: «Соединитесь, будьте мужем и женой!»Зарыдали Еммерика и Коит перед творцом:«Не желаем этой свадьбы, не стоять нам под венцом,И без свадьбы мы друг другу не изменим никогда,Пусть любовь святая наша будет вечно молода.Женихом, быть и невестой мы желаем от души,Для свиданья же сходиться нам в июне разреши».— «Хорошо!— сказал создатель, — впредь да будет по сему!Разгоняйте, вместе с Солнцем, на Земле людскую тьму! С той поры, в июне светлом, в безмятежной тишине,Зорьки сходятся, и нежно обнимаются оне,И во время их свиданий, притаясь среди ветвей,Упрекает Еммерику полуночник-соловей:«Что ты, девушка, уснула у Коита на груди?Что ты ночку замедляешь? Догори и пропади!Уж давно пора светилу зажигать свой огонек,Соловьям и добрым людям дать хорошенький денек».

От родных берегов нашей бедной землиЯ умчался далеко — к чужим берегам.Я скитался на них и в поту и в пылиИ проклятья твердил беспощадным врагам.Но теперь — я не тот: я врагов не кляну.Лишь бы дали они умереть мне скорейИ открыли взаимную нашу винуПред незримым царем очевидных царей. Пусть рассудит он нас: кто виновен, кто прав?Пусть свершится его роковой приговор!Горсть родимой земли потаённо украв,Пред великим судьей сознаюсь я, как вор.В этой горсти земли есть и кровь, есть и пот,Потому-то она для меня так чиста,Потому-то я к ней — современный илот —Прижимаю с горячей любовью уста.

По кремнистому берегу Волги-реки,Надрываясь, идут бурлаки.Тяжело им, на каждом шагу устаютИ «Дубинушку» тихо поют.Хоть бы дождь оросил, хоть бы выпала теньВ этот жаркий, безоблачный день!Все бы легче народу неволю терпеть,Все бы легче «Дубинушку» петь. «Ой, дубинушка, ухнем!» И ухают враз…Покатилися слезы из глаз.Истомилася грудь. Лямка режет плечо…Надо, «ухать» еще и еще!…От Самары до Рыбинска песня одна;Не на радость она создана:В ней звучит и тоска — похоронный напев,И бессильный, страдальческий гнев.Это — праведный гнев на злодейку-судьбу,Что вступила с народом в борьбуИ велела ему под ярмом, за грошиДобывать для других барыши… «Ну, живее!» — хозяин на барке кричитИ костями на счетах стучит……Сосчитай лучше ты, борода-грамотей,Сколько сложено русских костейПо Кремнистому берегу Волги-реки,Нагружая твои сундуки!

Тихо в тюрьме. ПонемногуСмолкнули говор и плач.Ходит один по острогуС мрачною думой палач.Завтра он страшное делоЛовко, законно свершит;Сделает… мертвое тело,Душу одну… порешит.Петля пеньковая свитаОпытной, твердой рукой,Рвать — не порвешь: знаменитаАнглия крепкой пенькой.Сшит и колпак погребальный…Как хорошо полотно!Женщиной бедной, печальнойТкалось с любовью оно;Детям оно бы годилось,Белое, словно снежок,Но в кабачке очутилосьВскоре за батькин должок.Там англичанин, заплечныйМастер; буянил и пил;Труд горемыки сердечнойОн за бесценок купил.Дюжины три иль четыреОн накроил колпаковРазных — и уже, и шире —Для удалых бедняков.Все колпаки — на исходе,Только в запасе один;Завтра умрет при народеВ нем наш герой-палладин.Кто он?.. Не в имени дело;Имя его — ни при чем;Будет лишь сделано «тело»Нашим врагом-палачом. Как эту ночь он выносит,Как пред холодной толпойВзор равнодушный он броситИли безумно-тупой,Как в содроганьях повиснет,Затрепетав, словно лист? —Все разузнает и тиснетМигом статью журналист.Может быть, к ней он прибавитС едкой сатирою так:«Ловко палач этот давит,Ловко он рядит в колпак!Скоро ли выйдет из модыСтрашный, проклятый убор?Скоро ли бросят народыПетлю, свинец и топор?»

1 В старом вицмундире с новыми заплатамиЯ сижу в трактире с крезами брадатыми.Пьяница, мотушка, стыд для человечества,Я — паяц, игрушка русского купечества.«Пой, приказный, песни!» — крикнула компания. —«Не могу, хоть тресни, петь без возлияния».Мне, со смехом, крезы дали чарку пенного,Словно вдруг железы сняли с тела бренного.Все родные дети, дети мои милые.Выпивши довольно, я смотрю сквозь пальчики,И в глазах невольно заскакали «мальчики».«Ох, создатель! Эти призраки унылые —Первенца, Гришутку, надо бы в гимназию…(Дайте на минутку заглянуть в мальвазию!)Сыну Николаю надо бы игрушечку…(Я еще желаю, купчики, косушечку!)Младший мой сыночек краше утра майского…(Дайте хоть глоточек крепкого ямайского!)У моей супруги талья прибавляется…(Ради сей заслуги выпить позволяется!)» —«Молодец, ей-богу, знай с женой пошаливай,Выпей на дорогу и потом — проваливай!» 2 Я иду, в угаре, поступью несмелою,И на тротуаре всё «мыслете» делаю.Мне и горя мало: человек отчаянный,Даже генерала я толкнул нечаянно.Важная особа вдруг пришла в амбицию:«Вы смотрите в оба, а не то — в полицию!»Стал я извиняться, как в театре комики:«Рад бы я остаться в этом милом домике;Топят бесподобно, в ночниках есть фитили, —Вообще удобно в даровой обители;В ней уже давненько многие спасаются… —Жаль, что там маленько клопики кусаются,Блохи эскадроном скачут, как военные…Люди в доме оном все живут почтенные.Главный бог их — Бахус… Вы не хмурьтесь тучею,Ибо вас с размаху-с я толкнул по случаю».И, смущен напевом и улыбкой жалкою,Гривну дал он, с гневом погрозивши палкою. 3 Наконец я дома. Житие невзрачное:Тряпки да солома — ложе наше брачное.Там жена больная, чахлая и бледная,Мужа проклиная, просит смерти, бедная.Это уж не грезы: снова скачут мальчики,Шепчут мне сквозь слезы, отморозив пальчики:«Мы, папаша, пляшем, потому что голодно,А руками машем, потому что холодно.Отогрей каморку в стужу нестерпимую,Дай нам корку хлеба, пожалей родимую!Без тебя, папаша, братца нам четвертогоРодила мамаша — худенького, мертвого»… 4 Я припал устами жадно к телу птенчика.Не отпет попами, он лежал без венчика.Я заплакал горько… Что-то в сердце рухнуло…Жизнь птенца, как зорька, вспыхнувши, потухнула.А вот мы не можем умереть — и маемся.Корку хлеба гложем, в шуты нанимаемся.Жизнь — плохая шутка… Эх, тоска канальская!Пропивайся, ну-тка, гривна генеральская!

Ах ты, милый друг, камаринский мужик,Ты зачем, скажи, по улице бежишь? I Как на улице ВарваринскойСпит Касьян, мужик камаринский.Борода его всклокоченаИ дешевкою подмочена;Свежей крови струйки алыеПокрывают щеки впалые.Ах ты, милый друх, голубчик мой Касьян!Ты сегодня именинник, значит — пьян.Двадцать девять дней бывает в феврале,В день последний спят Касьяны на земле.В этот день для них зеленое виноУж особенно пьяно, пьяно, пьяно. Февраля двадцать девятогоЦелый штоф вина проклятогоВлил Касьян в утробу грешную,Позабыл жену сердечнуюИ своих родимых деточек,Близнецов двух, малолеточек.Заломивши лихо шапку набекрень,Он отправился к куме своей в курень.Там кума его калачики пекла;Баба добрая, румяна и бела,Испекла ему калачик горячоИ уважила… еще, еще, еще. 2 В это время за лучиною,С бесконечною кручиноюДремлет-спит жена Касьянова,Вспоминая мужа пьяного:«Пресвятая богородица!Где злодей мой хороводится?»Бабе снится, что в веселом кабакеПьяный муж ее несется в трепаке,То прискочит, то согнется в три дуги,Истоптал свои смазные сапоги,И руками и плечами шевелит…А гармоника пилит, пилит, пилит. Продолжается видение:Вот приходят в заведениеГости, старые приказные,Отставные, безобразные,Красноносые алтынники,Все Касьяны именинники.Пуще прежнего веселье и содом.Разгулялся, расплясался пьяный дом,Говорит Касьян, схватившись за бока!«А послушай ты, приказная строка,У меня бренчат за пазухой гроши:Награжу тебя… Пляши, пляши, пляши!? 3 Осерчало благородие:«Ах ты, хамово отродие!За такое поношениеНа тебя подам прошение.Накладу еще в потылицу!Целовальник, дай чернильницу!»Продолжается все тот же вещий сон:Вот явился у чиновных у персонЛист бумаги с государственным орлом.Перед ним Касьян в испуге бьет челом,А обиженный куражится, кричитИ прошение строчит, строчит, строчит. «Просит… имя и фамилия…Надо мной чинил насилияНепотребные, свирепые,И гласил слова нелепые:Звал строкой, противно званию…Подлежит сие к поданию…»Крепко спит-храпит Касьянова жена.Видит баба, в вещий сон погружена,Что мужик ее, хоть пьян, а не дурак,К двери пятится сторонкою, как рак,Не замеченный чиновником-врагом,И — опять к куме бегом, бегом, бегом. 4 У кумы же печка топится,И кума спешит, торопится,Чтобы трезвые и пьяныеКалачи ее румяныеПокупали, не торгуяся,На калачницу любуяся.Эко горе, эко горюшко, хоть плачь!Подгорел совсем у кумушки калач.Сам Касьян был в этом горе виноват?Он к куме своей явился невпопад,Он застал с дружком изменницу-куму.Потому что, потому что, потому… «Ах ты, кумушка-разлапушка,А зачем с тобой Потапушка?Всех людей считая братцами, —Ты не справилась со святцами.Для Потапа безобразникаНынче вовсе нету праздника!»Молодецки засучивши «рукава,Говорит Потап обидные слова:«Именинника поздравить мы не прочьТы куму мою напрасно не порочь!»А кума кричит: «Ударь его, ударь!Засвети ему фонарь, фонарь, фонарь!» 5 Темной тучей небо хмурится.Вся покрыта снегом улица;А на улице ВарваринскойСпит… мертвец, мужик камаринский,И, идя из храма божия,Ухмыляются прохожие.Но нашелся наконец из них один,Добродетельный, почтенный господин, —На Касьяна сердобольно посмотрел:«Вишь налопался до чертиков, пострел!»И потыкал нежно тросточкой его:«Да уж он совсем… того, того, того!» Два лица официальныеНа носилки погребальныеПоложили именинника.Из кармана два полтинникаВдруг со звоном покатилисяИ… сквозь землю провалилися.Засияло у хожалых «рождество»:Им понравилось такое колдовство,И с носилками идут они смелей,Будет им ужо на водку и елей;Марта первого придут они домой,Прогулявши ночь… с кумой, с кумой, с кумой.

Дарья-молодка от радости плачет:Есть письмецо к ней, — из Питера, значитСтало быть, муж посылает поклон.Скоро ли сам-то воротится он?Незачем медлить в холодной столице,Время вернуться к жене-молодице,Платьем-обновкой утешить ее…Славное будет в деревне житье!Сбегала Дарья к дьячку Еремёю,Просит его: «Я читать не умею,Ты прочитай мне, хоть ради Христа!Дам я за то новины и холста».Горло прочистив забористым квасом,Начал читать он октавою-басом,Свистнул отчаянно, в нос промычалИ бородою с тоской покачал.«Дарья, голубушка! Вести о муже…Жаль мне тебя, горемычная, вчуже!Слез понапрасну ручьями не лей…Умер в больнице твой муж Пантелей». —Грохнулась оземь со стоном бабенка.«Как воспитаю без мужа ребенка?Я ведь на сносях!» — «Сие вижу сам.Значит, угодно сие небесам;Значит, сие испытание свыше.Ты причитай, ради чада, потише!Главное дело, терпенье имей! —Молвил любовно дьячок Еремей.-Слушай, что пишут тебе из артели:«Вас письмецом известить мы хотели,Что уж давненько, великим постом,Умер супруг ваш и спит под крестом.Плохи у нас, у рабочих, квартеры:Гибнем, как мухи, от тифа, холеры.Всяких недугов нельзя перечесть,Сколько их — дьяволов — в Питере есть!Тиф и спалил, как огонь, Пантелея.Грешную душеньку слезно жалея,Мы пригласили попа. Причастил,Добрый такой: все грехи отпустил.Гроб мы устроили целой артелью;Вырыть могилу велели Савелью;Дядя Гаврило и дядя ОрестСделали живо березовый крест.Сенька (он грамотен больно, разбойник!)Надпись наляпал: «Спи добрый покойник».Барин ее, эту надпись, читал,В стеклышко щурясь, и вдруг засвистал.«Что ты свистишь?» — обозлился Ананий. —«Знаков не вижу…» — «Каких?» — «Препинаний!» —Добрые люди, чтоб нам удружить,Знак и на мертвых хотят наложить.Знаков наложено слишком довольно!..Тут, умилясь, по душе, сердобольноВыпили мы на поминках…»…За симСледует подпись: «Артельщик Максим».Дальше нет речи о Дарьином горе,Дальше — поклоны: невестке Федоре,Бабке Орине и братцу Фоме,Тетке Матрене и Фекле куме.

Ох, лесочки бесконечные,Пошехонские, родимые!Что шумите, вековечныеИ никем не проходимые? Вы стоите исполинами,Будто небо подпираете,И зелеными вершинамиС непогодушкой играете. Люди конные и пешиеПосетить вас опасаются?Заведут в трущобу лешие,Насмеются, наругаются. Мишки злые, неуклюжиеТак и рвутся на рогатину:Вынимай скорей оружие,Если любишь медвежатину! Ох, лесочки бесконечные,Пошехонские, родимые!Что шумите, вековечныеИ никем не проходимые? Отвечают сосны дикие,Поклонившись от усердия:«К нам пришли беды великие, —Рубят нас без милосердия. Жили мы спокойно с мишками,Лешим не были обижены;А теперь, на грех, мальчишкамиПошехонскими унижены». «Доля выпала суровая! —Зашумели глухо елочки. —Здесь стоит изба тесовая,Вся новехонька, с иголочки. Земской школой называется,Ребятишек стая целаяВ этой школе обучаетсяИ шумит, такая смелая! И мешает нам дремать в глуши,Видеть сны, мечты туманные…Хороши ли, путник, — сам реши, —Эти школы окаянные?» Нет, лесочки бесконечные,Ваша жизнь недаром губится.Я срубил бы вас, сердечные,Всех на школы… да не рубится! __________________________ * С. Я. Дерунов» — поэт, очеркист, видный ярославский («пошехонский») культурно-общественный деятель-просветитель, близкий товарищ Трефолева.

Я художник плохой: карандашПовинуется мне неохотно.За рисунок мой денег не дашь,И не нужно, не нужно… Когда жЯ начну рисовать беззаботно,Все выходит картина одна,Безотрадная, грустно-смешная,Но для многих, для многих родная.Посмотри: пред тобою она! …Редкий, межий сосновый лесок;Вдоль дороги — огромные пеньяСтарых сосен (остатки именьяБлагородных господ) и песок,Выводящий меня из терпенья.Попадаешь в него, будто в плен:Враг, летающий желтою тучей,Враг опасный, коварный, зыбучий,Засосет до колен, до колен… Ходит слух, что в Сахарской степиТрудновато живется арабу…Пожалей также русскую бабуИ скажи ей: «Иди и терпи!Обливаючи потом сорочку, —Что прилипла к иссохшей груди,Ты, голубка, шагай по песочку!Будет время: промаявшись ночку,Утром степь перейдешь, погоди!» Нелегко по песочку шагать:Этот остов живой истомился.Я готов бы ему помогать,На картине построил бы гать,Да нельзя: карандаш надломился!Очиню. За леском, в стороне,Нарисую широкое поле,Где и я погулял бы на воле.Да куда!.. Не гуляется мне.Нет, тому, кто погрязнул давноВ темном омуте, в жизненной тине,Ширь, раздолье полей мудреноРисовать на унылой картине.Нет, боюсь я цветущих полей,Начертить их не хватит отваги…Карандаш, не жалея бумаги,Деревеньку рисует смелей. Ох, деревня! Печально и тыРаскидалась вдоль речки за мостом,Щеголяя обширным погостом…Всюду ставлю кресты да кресты…Карандаш мой, не ведая меры,Под рукою дрожащей горитИ людей православных моритХуже ведьмы проклятой — холеры. Я ему подчинился невольно:Он рукою моей, как злодей,Овладел и мучительно, больно жжет ее…Мертвых слишком довольно,Нам живых подавайте людей!Вот и люди… И дьякон, и попНа гумне, утомившись, молотят,И неспелые зерна, как гробПреждевременный, глухо колотят.. . . . . . . . . . . . . . . .…Вот и люди… Огромный этапЗа пригорком идет вереницей…Овладевши моею десницей,Карандаш на мгновенье ослаб,Не рисует: склонился, как рабПеред грозной восточной царицей.Я его тороплю, чтобы онПередал в очертаниях ясныхИ бряцание цепи, и стон,И мольбу за погибших, «несчастных»…У колодца молодка стоит,Устремив на несчастных взор бледный…Подойдут к ней — она наградитИх последней копейкою медной… …Вот и люди, веселые даже,Подпершись молодецки в бока,Входят с хохотом в дверь кабака……О создатель, создатель!; Когда жеНарисую я тонко, слегка,Не кабак, а просторную школу,Где бы люд православный сидел,Где бы поп о народе радел?Но, на грех, моему произволуКарандаш назначает предел.Оп рисует и бойко и меткоТолько горе да жизненный хлам,И ломаю зато я нередкоМой тупой карандаш пополам.

Мой бедный неуклюжий стихПлохими рифмами наряжен,Ты, как овечка, слаб и тих,Но, слава богу, не продажен. —«Слова! Слова! Одни слова!» —О нет, зачем же мне не верить?Пусть ошибется голова,Но сердцу стыдно лицемерить.

В кафтан изношенный одетый,Дьячок Иван сидит с газетой,Читает нараспев.К нему подходят инвалиды;Они видали также виды,Они дрались в горах Тавриды,Врага не одолев. И говорит один калека:«Читаешь ты, небось, про грека,Не то — про басурман?Скажи нам, братец, по газете;Что нового на белом свете,И нет ли драки на примете?Да не введи в обман!» — «Зачем обманывать, служивый,Но за рассказ какой поживойУтешен буду я?Поставьте мне косушку водки,И, не жалея сильной глотки,Все, значит, до последней ноткиВам расскажу, друзья!»Друзья пошли в «приют веселья»;Они дьячку купили зельяНа кровный пятачок.И закипели живо речи:О митральезах*, о картечи,Об ужасах седанской сечиВитийствовал дьячок. «Теперь (сказал дьячок с усмешкой)Играет немец, будто пешкой,Французом. Наш сосед,Глядишь, и к нам заглянет в гости…» —«А мы ему сломаем кости,Мы загрызем его со злости.Храбрее русских нет!» — «Старуха надвое сказала…Альма вам дружбу доказала;Фельдфебель без ноги;Ты, унтер, также петушился,Зато руки своей лишился;А Севастополь порешился;В него вошли враги». Вздохнули усачи уныло.И горько им, и сладко былоПри имени Альмы.Дьячок задел их за живое,Он тронул сердце боевое,И оба думают: нас двое, —Дьячку отплатим мы. «Послушай, человек любезный,Едали мы горох железный,А ты едал кутью.Есть у тебя и голосище,И в церкви служишь ты, дружище,И мы служили, да почище,В особую статью. Егорья дали нам недаром,Им не торгуют, как товаром.А дело было так:Угодно, значит, было богу,Чтоб на попятную дорогуМы отступали понемногуОт вражеских атак. Отдав врагу позицью нашу,Мы встали, заварили кашу:Солдатик есть здоров.И ели мы, ворча сквозь зубы:На первый раз французы грубы,Они согрели нас без шубы,Паля из штуцеров. Владимирцы и все другие,Все наши братья дорогие,Могли бы счет свестиС французами. Да обманула,Ружьем кремневым всех надулаЗаводчица родная — Тула,Господь ее прости! Настала ночь. «Петров, Фадеев!В ночную цепь, искать злодеев!»Мы, ружья на плечо,Идем — отборное капральство,Идем, куда ведет начальство,Вдруг рана у меня — канальство! —Заныла горячо… Я ранен был, как видишь, в руку,Но затаил на время мукуОт наших лекарей:И дело смыслят, и не плуты,Да в обращеньи больно люты,Отрежут лапу в две минуты,Чтоб зажило скорей. Тихонько говорю Петрову:«Ты по-добру, да по-здорову,А я… я ранен, брат!»Петров сказал в ответ сердито:«И мне ударили в копыто,Да это дело шито-крыто:Я схоронил мой клад». И что ж? Подслушал, как лазутчик,Нас сзади молодой поручик;Он не из русских был;Хоть не какой-нибудь татарин,По-нашенски молился барин;Не то он — серб, не то — болгарин,Фамилию забыл. Как бешеный, он вскрикнул дико:«Вы мертвых грабить? Покажи-каМне этот клад сюда.«Скорей! Разбойников не скроюИ вас сейчас, ночной порою,Сам расстреляю и зароюБез всякого суда. Вы — звери! Вы достойны плахи,Вы рады сдернуть и рубахиС убитых честных тел;Спокойно, не моргнувши бровью,Умоетесь родною кровью…А я, глупец, с такой любовьюВ Россию прилетел! Кажи свой клад!» — «Да мне зазорно, —Сказал ему Петров покорно,Не чувствуя вины: —Я в ногу ранен, и, примером,Никоим не могим манеромСтащить с себя пред офицеромКазенные штаны». Поручик обласкал нас взглядом.«И ты, Фадеев, с тем же кладом?Признайся, брат, не трусь!»А в чем мне было сознаваться?И без того мог догадаться,Что и безрукому подратьсяЖелательно за Русь. Нас потащили в госпитали,И там, как водится, пытали,И усыпили насКаким-то дьявольским дурманомИ искалечили обманом,Чтоб не могли мы с басурманомЕще сойтись хоть раз. Пошли мы оба в деревеньку,Где я оставил сына Сеньку,Лихого молодца.Когда нагрянут супостаты,Сам поведу его из хатыИ сдам охотою в солдаты —Подраться за отца. А у Петрова — дочь девица.Бела, свежа и круглолица…Петров, не забракуй:По девке парень сохнет, вянет.И только мясоед настанет, —Не правда ли, товарищ? — грянет«Исайя, ликуй!» — «Согласен, братец, с уговором,Чтоб не якшаться с этим вором.Дьячок, але-машир!На свадьбу ты имеешь виды,Но за насмешки и обидыТебе отплатят инвалиды:Не позовут на пир. Мы не остались без наградыЗа наши раны, наши клады,И, доживая век,Свои кресты с любовью носим,Людей напрасно не поносим.Засим у вас прощенья просим,Любезный человек. И молвим снова, друг любезный»Едали мы горох железный,А ты едал кутью.Есть у тебя и голосище,И в церкви служишь ты, дружище,И мы служили, да почище,В особую статью». _________________________ Митральеза — старинное многоствольное орудие для беспрерывной стрельбы пулями — предшественник пулемета.

Макарам все не ладится. Над бедными МакарамиСудьба-злодейка тешится жестокими ударами.У нашего крестьянина, у бедного Макарушки,Ни денег нет на черный день, ни бабы нет сударушки.По правде-то, и деньги есть: бренчит копейка медная,И баба есть: лежит она, иссохшая и бледная.Помочь бы ей, да чем помочь? Не по карману, дорогиВсе лекари и знахаря, лихие наши вороги. Макар-бедняк, любя жену, не знает темной ноченьки,Не спит, сидит, вздыхаючи, слезой туманя оченьки.Слезами не помочь беде — есть русская пословица,А бабе-то, страдалице, все пуще нездоровится.«Не плачь, моя голубушка! — решил Макар с усмешкою. —Продам кобылку в городе со сбруей и тележкою,И заплачу я лекарю: он больно жаден, гадина!»Вошел Макар в пустой сарай: кобылка-то… украдена. Настало лето красное. Стоят денечки славные.И молятся от радости на церковь православные.Повсюду пчел жужжание в цветах душистых слышится,И рожь обильным колосом волнуется, колышется.Макар-бедняк утешился с женой надеждой сладкою,И пляшет, как помешанный, пред бабою с присядкою;Плясал, плясал и выплясал, и рвет в досаде волосы:Ударил град… и выбил все Макарушкины полосы. Макар печально думает: «Отправлюсь до Симбирска я.Есть у меня один талант: есть сила богатырская;Достались от родителя мне плечи молодецкие,И буду я таскать суда; тяжелые купецкие».Бурлачить стал Макарушка. Идет дорогой долгою,Знакомится под лямкою с кормилицею Волгою.Поет свою «Дубинушку» с тоскою заунывною,Домой же возвращается с одною медной гривною. Прокляв купца-обманщика и дальнюю сторонушку,Идет Макар на торг в село, продать свою буренушку.По ней ребята плакали, как будто о покойнике;Жена бежала улицей в изношенном повойникеИ голосила жалобно, больная, истомленная:«Прощай, моя скотинушка, прощай, моя кормленая!»Макар, вернувшись, кается перед женою строгою:«Я деньги за корову взял, да… потерял дорогою». Жена его осыпала и бранью и упреками?«Разбойник, простофиля ты! Как быть теперь с оброками!Уж сколько горя горького в замужестве испытала я!Я кашляю — и кровь течет из горла бледно-алая…Проси отсрочки подати!» — И гонит в исступлении.Макар пошел на суд мирской; но в волостном правленииЗа недоимки старые, как водится с Макарами,Недешево отделался; побоями, ударами. Макара пуще прежнего грызет нужда проклятая.Вдруг слышит он: приехала помещица богатая,Такая добродушная, такая сердобольная,Собою величавая и страшно богомольная.С народом обращается без хитрости, не с фальшею,И величают все ее «почтенной генеральшею»,Макар-бедняк в хоромы к ней пришел за покровительством,Но… выгнан был, как пьяница, ее превосходительством» Ошиблась крепко барыня. Не вор он и не пьяница,Да с горя и Макарушкв понадобилась скляница.Идет в кабак Макар-бедняк нетвердою походкою.Залить свою печаль-змею усладой русской — водкою|Но баба-целовальница не верит в долг, ругается:«Вина-то здесь бесплатного для всех не полагается,Ступай назад, проваливай, не то скажу я сотскому!»И побежал Макарушка стрелой к леску господскому. Лесочек был сосняк густой. Шумели сосны дикие.Поведал им Макарушка беды свои великие:Как жизнь прошла нерадостно, как бедствовал он смолоду,Как привыкал под старость он и к холоду и к голоду.Довольно жить Макарушке, пришлось бедняге вешаться…Но даже сосны старые над горемыкой тешатся:Он умереть сбирается, из глаз слезинки выпали…Вдруг шишки, стукнув в голову, всего его осыггали.

1 Ветер холодный уныло свистит.По полю тройка, как вихорь, летит.Едет на тройке к жене молодойСтарый купчина с седой бородой,Едет и думает старый кащей:«Много везу драгоценных вещей,То-то обрадую дома жену!С ней на лебяжьей перине усну,Утром молебен попам закажу:Грешен я, грешен, мамоне служу!Если мильон барыша получу —Право, Николе поставлю свечу». 2 Ветер, что дальше, становится злей,Снег обметает с широких полей,Клонит верхушки берез до земли.Тройку, за вьюгой, не видно вдали.Следом за тройкой, в шубенке худой,Едет мужик, изнуренный нуждой,Едет и думает: «Черт-те воаыяи!Плохо живется с женой и детьми;Рад я копейке, не то что рублю…Грешник, казетаных дровец нарублю;Если за них четвертак получу —Право, Николе поставлю свечу». 3 Два молодца под березкою в рядСели и вежливо так говорят:«Братец мой старший, Мороз Синий-Нос,Что это вы присмирели давно-с?» —«Братец мой младший, Мороз Красный-Нос,Я предложу вам такой же вопрос». — «Видите, братец, случилась беда;Добрые люди не ходят сюда;Только медведицы злые лежат,Няньчат в берлогах своих медвежат;Шуба у них и тепла и толста.Нет здесь добычи, глухие места». — 4 «Правду изволили, братец, сказать:Некого в здешнем краю наказать.Наш Пошехонский обширный уезд — Это одно из безлюднейших мест.Но погодите, не плачьте пока:Я замечаю вдали седока.Вот и добыча пришла наконец!С ярмарки едет богатый купец,Вы догоните его на скаку,Да и задайте капут старику!Пожил, помучил крещеный народ.Что же стоите? Бегите вперед!» — 5 «Братец любезный, Мороз Синий-Нос,Это исполнить весьма мудрено-с.Старый купчина отлично одет;В шубу медвежью мне доступу нет.Как подступиться к мехам дорогим?Лучше потешусь сейчас над другим.Едет на кляче мужик по дрова…Эх, бесшабашная дурь-голова,Ветхая шапка… овчиный тулуп…Братец, признайтесь, мой выбор не глуп»? —«Ладно, посмотрим. Да, чур, не пенять!Живо, проворней, пора догонять!» 6 Ночью в лесу два мороза сошлись;Крепко, любовно они обнялись.Старший не охает: весел и смел;Младший избитую рожу имел.«Что с вами, братец, Мороз Красный-Нос?» —«Ах, я желаю вам сделать донос!» —«Жалобу-просьбу я выслушать рад,Хоть и пора бы ложиться нам, брат.Сон так и клонит к холодной земле;Полночь пробили в соседнем селе;В небе спокойно гуляет луна,Так же, как вы, и грустна и бледна». — 7 «Братец, мне больно: везде синяки,Страшные знаки мужицкой руки.Как еще только дышать я могу,В лапы попавшись лихому врагу!Я невидимкой к нему подбежал.Вижу: разбойник, как лист, задрожал,Морщится, ежится, дует в кулак,Крепко ругается, так вот и так:«Стужа проклятая, дьявол-мороз!»Я хохотал втихомолку до слез,Ловко к нему под шубенку залез,Начал знобить — и приехали в лес. 8 Лес был огромный. Зеяеной стенойОн, понахмурясь, стоял предо мной.Сосны и ели шумели кругом,Чуя смертельную битву с врагом.Вот он вскочил и, схвативши топор,Ель молодую ударил в упор.Брызнули щепки… Работа кипит…Вздрогнуло деревцо, гнется, скрипит,Просит защиты у старых подруг —Елок столетних — и падает вдругПеред убийцей… А он, удалой,Шапку отбросил, шубенку — долой! 9 Вижу: согрелся злодей-мужичок,Будто приехал не в лес — в кабачок,Будто он выпил стаканчик винца:Крупные капли струятся с лица…Мне под рубашкою стало невмочь,Вздумал я горю лихому помочь,В шубу забрался с великим трудом —Шуба покрылась и снегом и льдом;Стала она, как железо, тверда…Тут приключилась другая беда:Этот злодей, подскочивши ко мне,Ловко обухом хватил по спине. 10 Спереди, сзади, больней палача,Долго по шубе возил он сплеча,Словно овес на гумне молотил, —Сотенки две фонарей засветил.Сколько при этом я слышал угроз:«Вот тебе, вот тебе, дьявол-мороз!Как же тебя, лиходея, не бить?Вздумал шубенку мою зазнобить,Вздумал шутить надо мной, сатана?Вот тебе, вот тебе, вот тебе, на!» —Мягкою стала овчина опять,И со стыдом я отправился вспять». 11 С треском Мороз Синий-Нос хохотал,Крепко себя за бока он хватал.«Господа бога в поруки беру,Моченьки нету, со смеху умру!Глупый, забыл ты, что русский мужикС детских пеленок к морозам привык.Смолоду тело свое закалил,Много на барщине поту пролил,Надо почтенье отдать мужику:Все перенес он на долгом веку,Силы великие в нем не умрут.Греет его — благодетельный труд!»

Бранное поле я вижу.В поле пустынном, нагомБратьев ищу, пораженныхНасмерть жестоким врагом. Гневом душа загорелась,Кровь закипела во мне.Меч обнаживши, скачу я,Вслед за врагом, на коне. Что-то вдали раздается —Гром иль бряцанье мечей…Все мне равно, лишь догнать быДиких моих палачей! Сивко мой гриву вскосматил,Весь он в кровавом поту…Как бы желал я за братьевЖизнь потерять на лету! Милые братья, их былоШесть, молодец к молодцу;Каждый погиб за свободуЧестно, прилично бойцу. Пусть и седьмой погибает,Жизнь отдавая свою!Дай же, судьба, мне отрадуПасть за свободу в бою!

Догорала румяная зорька,С нею вместе и жизнь догорала.Ты одна, улыбался горько,На больничном одре умирала.Скоро ляжешь ты в саване белом,Усмехаясь улыбкою кроткой.Фельдшера написали уж меломПо-латыни: «Страдает чахоткой». Было тихо в больнице. СтучалиЛишь часы с деревянной кукушкой,Да уныло березы качалиПод окошком зеленой верхушкой…Ох, березы, большие березы!Ох, кукушка, бездушная птица!Непонятны вам жгучие слёзы,И нельзя к вам с мольбой обратиться, А ведь было же время когда-то,Ты с природою счастьем делилась,И в саду деревенском так свято,Так невинно о ком-то молилась.Долетели молитвы до неба:Кто-то сделался счастлив… Но, боже!Богомолку он бросил без хлебаНа больничном страдальческом ложе. Упади же скорей на подушкуИ скрести исхудалые руки,Допросивши вещунью-кукушку;Скоро ль кончатся тяжкие муки?…И кукует два раза кукушка.Две минуты — и кончено дело!Входит тихо сиделка-старушкаОбмывать неостывшее тело.

Вспомнил я нянины старые сказки,Мальчик пугливый, пугливее лани.Ждал я хорошей, спокойной развязкиЧудных рассказов заботливой няни, Я был доволен, когда от чудовищХрабрый Иван-королевич спасался;С ним я, искатель несметных сокровищ,В царство Кащея под землю спускался. Если встречался нам Змей шестиглавый,Меч-кладенец вынимал я, и в битвуСмело бросался, и бился со славой,После победы читая молитву. Бабы-яги волшебство и коварствоМы побеждали с улыбкою гневной,Мчались стрелой в тридесятое царство,Вслед за невестой, за Марьей-царевной. Годы прошли… Голова поседела…Жду я от жизни печальной развязки.Няня, которая так мне радела,Спит на кладбище, не кончивши сказки. Грустно могилу ее обнимаю,Землю сырую целую, рыдая.Сказки твои я теперь понимаю,Добрая няня, старуха седая! Я — не Иван-королевич, но многоВ жизни встречалось мне страшных чудовищ;Жил и живу безотрадно, убого,Нет для меня в этом мире сокровищ. Тянутся грустно и дни и недели;Жизнь представляется вечным мытарством.Жадные люди давно овладелиСлавной добычей — Кащеевым царством. Змей, как и прежде, летает по мируВ образе хитрого грешника Креза.Молятся люди ему, как кумиру,Золота просят, чуждаясь железа. Баба-яга (безысходное горе)В ступе развозит и холод и голод;В ступе ее я, предчувствую, вскореБуду раздавлен, разбит и размолот. Солнце, как факел, дымит, не блистая;В сумрак вечерний народы одеты…Марья-царевна, свобода святая,Зорюшка наша! Да где же ты? Где ты?

Смотри на родник: как вода в нем свежа!Сначала журчит он, чуть видимый оком,Ударится в гору и, пенясь, дрожа,С горы упадает бурливым потоком.Кружится, волнуясь, и мчится вперед,И, старые камни поднявши, грохочет;В нем жизнь ни на миг не заснет, не замрет,О мертвом покое он думать не хочет.Теперь посмотри: от стоячей водыДыханием веет убийцы-злодея;Зеленая плесень покрыла пруды;Там гады клубятся, трясиной владея.О мысль человека, беги и спешиВперед и вперед, как поток без преграды!Покой — это гибель и смерть для души;Покою, забвенью — лишь мертвые рады.Но если, о мысль, утомившись в труде,Вперед не пойдешь ты дорогой прямою,Ты будешь подобна болотной воде,И гады покроют вселенную тьмою.

Много елок уродилося в лесу.Я одну из них тихонько унесу.Елку бедную навеки погубя,Не детей хочу утешить, а себя;Для себя ее украшу как могу…Только вы, друзья, о елке — ни гу-гу. Ни картинок, ни игрушек, ни огней —Ничего вы не увидите на ней.Я по-своему украшу деревцо:У меня вдруг затуманится лицо;Слезы брызнут — слезы жгучие — из глазИ на веточках заблещут, как алмаз. Пусть на хвое, как таинственный наряд,Эти слезы — эти блесточки горят.Пусть погаснут лишь пред солнечным лучом, —Вот тогда я не заплачу ни о чем…Нет, заплачу. Но тогда уж ель моюЯ свободными слезами оболью.

Я тоски не снесуИ, прогнавши беду,На свободе в лесуДолю-счастье найду. Отзовись и примчись,Доля-счастье, скорей!К сироте постучисьУ тесовых дверей. С хлебом-солью примуДолю-счастье мое,Никому, никомуНе отдам я ее! Но в лесной глубинеБыло страшно, темно.Откликалося мнеТолько эхо одно… Так и песня мояЗамирает в глушиБез ответа… Но я —Я пою от души. Пойте, братья, и вы!Если будем мы петь,Не склоняя главы, —Легче горе терпеть. Что ж мы тихо поем?Что ж наш голос дрожит?Не рекой, а ручьемНаша песня бежит…