Стихи Игоря Губермана

Назревал глухой скандал, ктой-то из посудыВынул Берчикин сандаль, пахло самосудом.Ктой-то свистнул там в кулак,Ктой-то глухо ухнул,Во главе идёт Спартак Менделевич Кухман. И бежит, забыв о чванстве, черносотенный казак,Русский выкрест из Бердянска Проф Агиценович Зак.Он подлец, а мы ж не знали,Он зазвал и пригласилВ эту битву за сандалий самых злостных местных сил. И пошла такая свалка, как у этих дурачков,Никому уже не жалко ни здоровья, ни очков.За углом, где батарея,Перекупщик Пиня ВайсРвал английского еврея Соломона Экзерсайз. Обнажив себя по пояс, как зарезанный крича,Из кладовой вышел Двойрас и пошёл рубить сплеча.Он друзьям, как лодке — руль,Это ж гордость наша,От рожденья имя Сруль — а в анкете Саша! Худенький, как щепочка, щупленький, как птенчик,Сзади, как сурепочка, а спереди, как хренчик.Он удары так и сыплет,Он повсюду знаменит,В честь его в стране Египет назван город Поц Аид. Он упал, поднялся снова, воздух мужеством запах,«Гибакик» — рыдали вдовы — не топчите Сруля в пах.Вдруг звонок и тишина,И над павшим теломУчастковый старшина Фима Парабеллум. Сладкий цимес — это ж прелесть, но сегодня он горчит,В нём искусственная челюсть Деда Пульмана торчит.Всё разбито в жуткой драке,По осколкам каждый шаг,А трусливый Гриша Дракель из штанов достал дуршлаг. За оторванную пейсу кто-то плачет, аж дрожит,На тахте у сводни Песи Сруль растоптанный лежит.Вот очнулся он и сказал —А зря шумел скандальчик,Я ведь принял за сандаль жареный сазанчик.

Утучняется плоть,Испаряется пыл.Годы вышли на медленный ужин.И приятно подумать,Что все-таки былИ кому-то бывал я нужен. Мне Маркса жаль: его наследствосвалилось в русскую купель:здесь цель оправдывала средства, исредства обосрали цель. Во благо классу-гегемону,чтоб неослабно правил он,во всякий миг доступен шмонуотдельно взятый гегемон. Слой человека в нас чуть-чутьнаслоен зыбко и тревожно,легко в скотину нас вернуть,поднять обратно очень сложно. Я молодых, в остатках сопель,боюсь, трясущих жизнь, как грушу,в душе темно у них, как в жопе,а в жопе — зуд потешить душу. Когда истории сквозняксвистит по душам и державам,один — ползет в нору слизняк,другой — вздувается удавом. Добро, не отвергая средства зла,по ним и пожинает результаты;в раю, где применяется смола,архангелы копытны и рогаты. По крови проникая до корней,пронизывая воздух небосвода,неволя растлевает нас сильней,чем самая беспутная свобода. Перо и глаз держа в союзе,я не напрасно хлеб свой ем:Россия — гордиев санузелострейших нынешних проблем. Мне повезло: я знал страну,одну-единственную в мире,в своем же собственном пленув своей живущую квартире. В года растленья, лжи и страхаузка дозволенная сфера:запретны шутки ниже паха иразмышленья выше хера. С историей не близко, но знаком,я славу нашу вижу очень ясно:мы стали негасимым маяком,сияющим по курсу, где опасно. Возглавляя партии и классы,лидеры вовек не брали в толк,что идея, брошенная в массы, —это девка, брошенная в полк. Все социальные системы —от иерархии до братства —стучатся лбами о проблемысвободы, равенства и блядства. Нас книга жизни тьмой раздоровразъединяет в каждой строчке,а те, кто знать не знает споров, —те нас ебут поодиночке. В нас пульсом бьется у вискадушевной смуты злая крутость;в загуле русском есть тоска,легко клонящаяся в лютость. Имея сон, еду и труд,судьбе и власти не перечат,а нас безжалостно ебут,за что потом бесплатно лечат. Российский нрав прославлен в мире,его исследуют везде,он так диковинно обширен,что сам тоскует по узде. Зима не переходит сразу в лето,на реках ледоход весной неистов,и рушатся мосты, и помнить этополезно для российских оптимистов. Не в силах нас ни смех, ни грехсвернуть с пути отважного,мы строим счастье сразу всех,и нам плевать на каждого. Любую можно кашу моровуюзатеять с молодежью горлопанской,которая Вторую мировуюуже немного путает с Троянской.

Из нас любой, пока не умер он,себя слагает по частямиз интеллекта, секса, юмораи отношения к властям. Когда-нибудь, впоследствии, потом,но даже в буквари поместят строчку,что сделанное скопом и гуртомрасхлебывает каждый в одиночку. С рожденья тягостно раздвоен я,мечусь из крайности в конец,родная мать моя — гармония,а диссонанс — родной отец. Между слухов, сказок, мифов,просто лжи, легенд и мнениймы враждуем жарче скифовза несходство заблуждений. Кишат стареющие дети,у всех трагедия и драма,а я гляжу спектакли этии одинок, как хер Адама. В сердцах кому-нибудь грубя,ужасно вероятнооднажды выйти из себяи не войти обратно. То наслаждаясь, то скорбя,держась пути любого,будь сам собой, не то тебяпосадят за другого. Не прыгай с веком наравне,будь человеком;не то окажешься в гавнесовместно с веком. Гляжу, не жалуюсь, как осеньюповеял век на ряди белые,и вижу с прежним удовольствиемфортуны ягодицы спелые. Хотя и сладостен азартпо сразу двум идти дорогам,нельзя одной колодой картиграть и с дьяволом, и с Богом. Непросто — думать о высоком,паря душой в мирах межзвездных,когда вокруг под самым бокомсопят, грызут и портят воздух. Никто из самых близких поневолев мои переживания не вхож,храню свои душевные мозолиот любящих участливых галош. Возделывая духа огород,кряхтит гуманитарная элита,издерганная болью за народи сменами мигрени и колита. С успехами наук несообразно,а ноет — и попробуй заглуши —моя неоперабельная язвана дне несуществующей души. Эта мысль — украденный цветок,просто рифма ей не повредит:человек совсем не одинок —кто-нибудь всегда за ним следит. С душою, раздвоенной, как копыто,обеим чужероден я отчизнам —еврей, где гоношат антисемиты,и русский, где грешат сионанизмом. уходят сыновья, задрав хвосты,и дочери томятся, дома сидя;мы садим семена, растим цветы,а после только ягодицы видим. Живу я одиноко и сутуло,друзья поумирали или служат,и там, где мне гармония блеснула,другие просто жопу обнаружат. Я вдруг утратил чувство локтяс толпой кишащего народа,И худо мне, как ложке дегтядолжно быть худо в бочке меда. Смешно, когда мужик, цветущий густо,с родной державой соли съевший пуд,внезапно обнаруживает грустно,что, кажется, его давно ебут. Во всем, что видит или слышит,предлог для грусти находя,зануда — нечто вроде крыши,текущей даже без дождя. На нас нисходит с высотыот вида птичьего полетато счастье сбывшейся мечты,то капля жидкого помета. Мы умны, а вы — увы,что печально, еслижопа выше головы,если жопа в кресле.

Женщиной славно от векавсе, чем прекрасна семья;женщина — друг человека,даже когда он свинья. Мужчина — хам, зануда, деспот,мучитель, скряга и тупица;чтоб это стало нам известно,нам просто следует жениться. Творец дал женскому лицуспособность перевоплотиться:сперва мы вводим в дом овцу,а после терпим от волчицы. Съев пуды совместной кашии года отдав борьбе,всем хорошим в бабах нашихмы обязаны себе. Не судьбы грядущей тучи,не трясина будней низких,нас всего сильнее мучитнедалекость наших близких. Брожу ли я по уличному шуму,ем кашу или моюсь по субботам,я вдумчиво обдумываю думу:за что меня считают идиотом? Оемья — надежнейшее благо,ладья в житейское ненастье,и с ней сравнима только влага,с которой легче это счастье. Не брани меня, подруга,отвлекись от суеты,все и так едят друг друга,а меня еще и ты. Чтобы не дать угаснуть роду,нам Богом послана жена,а в баб чужих по ложке медувливает хитрый сатана, Детьми к семье пригвождены,мы бережем покой супруги;ничто не стоит слез жены,кроме объятия подруги. Мое счастливое лицоне разболтает ничего;на пальце я ношу кольцо,а шеей — чувствую его. Тому, что в семействе трещина,всюду одна причина:в жене пробудилась женщина,в муже уснул мужчина. Если днем осенним и ветреныммуж уходит, шаркая бодро,треугольник зовут равнобедренным,невзирая на разные бедра. Был холост — снились одалиски,вакханки, шлюхи, гейши, киски;теперь со мной живет жена,а ночью снится тишина. Цепям семьи во искуплениеБог даровал совокупление;а холостые, скинув блузки,имеют льготу без нагрузки. Господь жесток. Зеленых неучей,нас обращает в желтых он,а стайку нежных тонких девочек —в толпу сварливых грузных жен. Когда в семейьых шумных сварахжена бывает не права,об этом позже в мемуарахскорбит прозревшая вдова. Если б не был Создатель наш связанмилосердием, словно веревкой,Вечный Жид мог быть жутко наказансочетанием с Вечной Жидовкой. Хвалите, бабы, мужиков:мужик за похвалудостанет месяц с облакови пыль сметет в углу. Где стройность наших женщин?Годы тают,и стать у них совсем уже не та;зато при каждом шаге исполняютони роскошный танец живота. Семья — театр, где не случайноу всех народов и временвход облегченный чрезвычайно,а выход сильно затруднен. Бойся друга, а не врага —не враги нам ставят рога. Наших женщин зря пугает слухпро мужских измен неотвратимость;очень отвращает нас от шлюхс ними говорить необходимость. Век за веком слепые промашкисовершает мужчина, не думая,что внутри обаятельной пташкиможет жить крокодильша угрюмая. Рразбуженный светом, ожившим в окне,я вновь натянул одеяло;я прерванный сон об измене женехотел досмотреть до финала. Вполне владеть своей женой иуправлять своим семействомкуда труднее, чем страной,хотя и мельче по злодействам.

В стране рабов, кующих рабство,среди блядей, поющих блядство,мудрец живет анахоретом,по ветру хер держа при этом. Себя расточая стихамии век промотавши, как день,я дерзко хватаю рукамито эхо, то запах, то тень. На все происходящее гляжуи думаю: огнем оно гори;но слишком из себя не выхожу,поскольку царство Божие — внутри. Прожив полвека день за днеми поумнев со дня рождения,теперь я легок на подъемлишь для совместного падения. Красив, умен, слегка сутул,набит мировоззрением,вчера в себя я заглянули вышел с омерзением. В живую жизнь упрямо верил я,в простой резон и в мудрость шутки,а все высокие материиблядям раздаривал на юбки. Толстухи, щепки и хромые,страшилы, шлюхи и красавицы,как параллельные прямые,в моей душе пересекаются. Мне моя брезгливость дорога,мной руководящая давно:даже чтобы плюнуть во врага,я не набираю в рот гавно, Я был везунчик и счастливчик,судил и мыслил просвещенно,и не один прелестный лифчикпри мне вздымался учащенно. Мой небосвод хрустально ясени полон радужных картинне потому, что мир прекрасен,а потому, что я — кретин. На дворе стоит эпоха,а в углу стоит кровать,и когда мне с бабой плохо,на эпоху мне плевать. Пишу не мерзко, но неровно;трудиться лень, а праздность злит.Живу с еврейкой полюбовно,хотя душой — антисемит. Я оттого люблю лежатьи в потолок плюю,что не хочу судьбе мешатькроить судьбу мою. Все вечные жиды во мне сидят —пророки, вольнодумцы, торгаши,и, всласть жестикулируя, галдятв потемках неустроенной души. Я ни в чем на свете не нуждаюсь,не хочу ни почестей, ни славы;я своим покоем наслаждаюсь,нежным, как в раю после облавы. Пока не поставлена клизма,я жив и довольно живой;коза моего оптимизмапитается трын-травой. Ничем в герои не гожусь —ни духом, ни анфасом;и лишь одним слегка горжусь,что крест несу с приплясом. Клянусь компотом детства моегои старческими грелками клянусь, —что я не испугаюсь ничего,случайно если истины коснусь. Что расти с какого-то моментамы перестаем — большая жалость:мне, возможно, два лишь сантиметрадо благоразумия осталось. На дереве своей генеалогиихарактер мой отыскивая в предках,догадываюсь грустно я, что многиекачаются в петле на этих ветках. Скклонен до всего коснуться глазомразум неглубокий мой, но дошлый,разве что в политику ни разуя не влазил глубже, чем подошвой. Эа то, что смех во мне преобладаетнад разумом средь жизненных баталий,фортуна меня щедро награждаетобратной стороной своих медалей. В этом странном окаянстве —как живу я? Чем дышу?Шум и хам царят в пространстве,шумный хам и хамский шум. Когда-нибудь я стану знаменит,по мне окрестят марку папирос,и выяснит лингвист-антисемит,что был я прибалтийский эскимос. Что стал я пролетарием — горжусь;без устали, без отдыха, без фальшистараюсь, напрягаюсь и тружусь,как юный лейтенант — на генеральше. Каков он, идеальный мой читатель?С отчетливостью вижу я его:он скептик, неудачник и мечтатель,и жаль, что не читает ничего. Господь — со мной играет ловко,а я — над Ним слегка шучу,по вкусу мне моя веревка,вот я ногами и сучу. Блуд мировых переустройстви бред слияния в экстазе —имеют много общих свойствсо смерчем смыва в унитазе. Эпоха, мной за нравственность горда,чтоб все об этом ведали везде,напишет мое имя навсегдана облаке, на ветре, на дожде. Куда по смерти душу примут,я с Богом торга не веду;в раю намного мягче климат,но лучше общество в аду.

Прожив уже почти полвека,тьму перепробовав работ,я убежден, что человекадостоин лишь любовный пот. За то люблю я разгильдяев,блаженных духом, как тюлень,что нет меж ними негодяеви делать пакости им лень. Лишь перед смертью человексоображает, кончив путь,что слишком короток наш век,чтобы спешить куда-нибудь. Запетыми в юности песнями,другие не слыша никак,живет до скончания пенсиисчастливый и бодрый мудак. Поскольку жизнь, верша полет,чуть воспарив, — опять в навозе,всерьез разумен только тот,кто не избыточно серьезен. Весьма причудлив мир в конторахот девяти и до шести;бывают жопы, из которыхи ноги брезгуют расти. У скряги прочные запоры,у скряги темное окно,у скряги вечные запоры —он жаден даже на гавно. Время наше будет знаменитотем, что сотворило страха радиновый вариант гермафродита:плотью — мужики, а духом — бляди. Блажен, кто искренне не слышитсвоей души смятенный стон:исполнен сил и счастлив он,с годами падая все выше. Не стану врагу я желать по вражденочей под тюремным замком,но пусть он походит по малой нуждето уксусом, то кипятком. В кровати, хате и халатепокой находит обыватель.А кто романтик, тот снуети в шестеренки хер сует. В искушениях всяких и разныхдух и плоть усмирять ни к чему;ничего нет страшней для соблазна,чем немедля поддаться ему. С тихой грустью художник ропщет,что при точно таком же харчеу коллеги не только толще,но еще и гораздо ярче. В конторах служат сотни дур,бранящих дом, плиту и тряпку;у тех, кто служит чересчур,перерастает матка — в папку. Не суйся запевалой и горнистом,но с бодростью и следуй и веди;мужчина быть обязан оптимистом,все лучшее имея впереди. Я на карьеру, быт и вещине тратил мыслей и трудов,я очень баб любил и женщин,а также девушек и вдов. Есть страсти, коим в восхвалениеничто нигде никем не сказано;я славлю лень — преодолениекорысти, совести и разума. Наш век легко плодит субъектас холодной згой в очах порочных,с мешком гавна и интеллектана двух конечностях непрочных. Снегом порошит моя усталость,жизнь уже не книга, а страница,в сердце — нарастающая жалостьк тем, кто мельтешит и суетится. В советах нету благодатии большей частью пользы нет,и чем дурак мудаковатей,тем он обильней на совет. Владыкой мира станет труд,когда вино польет из пушек,и разом в девственность впадутпятнадцать тысяч потаскушек. Ты вечно встревожен, в поту, что в соку,торопишься так, словно смерть уже рядом;ты, видно, зачат был на полном скакукаким-то летящим в ночи конокрадом. По ветвям! К бананам! Где успех!И престиж! Еще один прыжок!Сотни обезьян стремятся вверх,и ужасен вид их голых жоп. Я уважаю лень за то, чтов ее бездейственной тишиживую мысль питает почвамоей несуетной души. Сказавши, не солгав и не похвастав,что страху я не слишком поддаюсь,не скрою, что боюсь энтузиастови очень активистов я боюсь. Чтобы вдоволь радости отведатьи по жизни вольно кочевать,надо рано утром пообедатьи к закату переночевать. У тех, в ком унылое сердце,и мысли тоскою мореные,а если подробней всмотреться,у бедных и яйца — вареные. Этот тип — начальник, вероятно:если он растерян, огорошен,если ветер дует непонятно —он потеет чем-то нехорошим. Уже с утра, еще в кровати,я говорю несчетный раз,что всех на свете виноватей —Господь, на труд обрекший нас. Расчетлив ты, предусмотрителен,душе неведомы гримасы,ты не дитя живых родителей,а комплекс компаса и кассы. Чуждаясь и пиров, и женских спален,и быта с его мусорными свалками,настолько стал стерильно идеален,что даже по нужде ходил фиалками. Так привык на виду быть везде,за престиж постоянно в ответе,что, закрывшись по малой нужде,держит хер, как бокал на банкете. Живи, покуда жив. Среди потопа,которому вот-вот наступит срок,поверь — наверняка мелькнет и жопа,которую напрасно ты берег. Так ловко стали пресмыкатьсясейчас в чиновничьих кругах,что могут с легкостью сморкатьсяпосредством пальцев на ногах. Есть люди — прекрасны их лицаи уровень мысли высок,но в них вместо крови струитсягорячий желудочный сок.

Человек — это тайна, в которойзамыкается мира картина,совмещается фауна с флорой,сочетаются дуб и скотина. На безрассудства и оплошностия рад пустить остаток дней,но плещет море сытой пошлостио берег старости моей. Служа истории внимательно,меняет время цену слова;сейчас эпоха, где романтиказвучит, как дудка крысолова. Весомы и сильны среда и случай,но главное — таинственные гены,и как образованием ни мучай,от бочек не родятся Диогены. Бывают лица — сердце тает,настолько форма их чиста,и только сверху не хватаетот фиги нежного листа. Душой своей, отзывчивой и чистой,других мы одобряем не вполне;весьма несимпатична в эгоистахк себе любовь сильнее, чем ко мне. Когда сидишь в собраньях шумных,язык пылает и горит;но люди делятся на умныхи тех, кто много говорит. В стихах моих не музыка живет,а шутка, запеченная в банальности,ложащаяся грелкой на живот,болящий несварением реальности. Нельзя не злясь остаться прежнимурчаще булькающим брюхом,когда соседствуешь с мятежнымсмятенно мечущимся духом. Жрец величав и строг, он ключот тайн, творящихся на свете,а шут — раскрыт и прост,как луч, животворящий тайны эти. Несмотря на раздор между нами,невзирая, что столько нас разных,в обезьянах срослись мы корнями,но не все — в человекообразных. Жизнь не обходится без сук,в ней суки с нами пополам,и если б их не стало вдруг,пришлось бы ссучиваться нам. Слишком умных жизнь самачешет с двух боков:горе им и от ума,и от мудаков. В эпоху страхов, сыска, рвения —храни надменность безмятежности;веревки самосохранениянам трут и душу и промежности. Пугаясь резких поворотов, он жили мыслил прямиком,и даже в школе идиотовего считали мудаком. Чтобы плесень сытой скудостине ползла цвести в твой дом —из пруда житейской мудростичерпай только решетом. Есть люди: величава и чистаих личность, когда немы их уста;но только растворят они уста,на ум приходят срамные места. Люби своих друзей, но не греши,хваля их чересчур или зазря;не сами по себе мы хороши,а фону из гавна благодаря. Бесцветен, благонравен и безлик,я спрятан в скорлупу своей типичности;безликость есть отсутствие уликопасного наличия в нас личности. В года кошмаров, столь рутинных,что повседневных, словно бублики,страшней непуганых кретиноводни лишь пуганые умники. Не меряйся сальным затасканным метромтолпы, возглашающей славу и срам,ведь голос толпы, разносящийся ветром,сродни испускаемым ею ветрам. На людях часто отпечатаныистоки, давшие им вырасти;есть люди, пламенем зачатые,а есть рожденные от сырости.

Я охладел к научным книжкамне потому, что стал ленив;ученья корень горек слишком,а плод, как правило, червив. Вырастили вместе свет и мракатомного взрыва шампиньон.Богу сатана совсем не враг,а соавтор, друг и компаньон. В цинично-ханжеском столетиина всем цена и всюду сцена.Но дом. Но женщина. Но дети.Но запах сохнущего сена. Глубокая видна в природе связь,основанная Божьей бухгалтерией:материя от мысли родилась,а мысль — от спекуляции материей. Толпа естествоиспытателейна тайны жизни пялит взоры,а жизнь их шлет к ебене материсквозь их могучие приборы. Дай голой правды нам, и только!Нагую истину, да-да!Но обе женщины, посколькунагие лучше не всегда. По будущему мысленно скитаясьи дали различая понемногу,я вижу, как старательный китаецдля негра ставит в Туле синагогу. Как сдоба пышет злоба дня,и нет ее прекрасней;а год спустя глядишь — херня,притом на постном масле. Очень дальняя дорога всех равняетбез различия:как бердичевцам до Бога,так и Богу до Бердичева. устарел язык Эзопа,стал прозрачен, как струя,отовсюду светит зопа,и не скроешь ни фуя. В духовной жизни я корыстени весь пронизан этим чувством:всегда из двух возможных истинвлекусь я к той, что лучше бюстом. Бежишь, почти что настигая,пыхтишь в одежде лет и знаний,хохочет истина нагая,колыша смехом облик задний. Наш ум и задница — товарищи,хоть их союз не симметричен:талант нуждается в седалище, ажопе разум безразличен. Два смысла в жизни — внутренний и внешний;у внешнего — дела, семья, успех,а внутренний — неясный и нездешний —в ответственности каждого за всех. Подлинное чувство лаконично,как пургой обветрившийся куст,истинная страсть косноязычна,и в постели жалок златоуст. Наука в нас изменит все, что нужно,и всех у совершенствует вполне,мы станем добродетельно и дружноблаженствовать — как мухи на гавне. Вновь закат разметался пожаром —это ангел на Божьем дворежжет охапку дневных наших жалоб.А ночные он жжет на заре. Растут познания ступени,и есть на каждой, как всегда,и вечных двигателей тени,и призрак Вечного Жида. Науку развивая, мы спешимк сиянию таких ее вершин,что дряхлый мой сосед-гермафродитна днях себе такого же родит. В толпе прельстительных идей и чистыхмыслей благородныхполно пленительных блядей,легко доступных, но бесплодных. Найдя предлог для диалога:«Как ты сварил такой бульон?» —спрошу я вежливо у Бога.«По пьянке», — грустно скажет Он.

Я враг дискуссий и собранийи в спорах слова не прошу;имея истину в кармане,в другом закуску я ношу. Когда весна, теплом дразня,скользит по мне горячим глазом,ужасно жаль мне, что нельзязалечь на две кровати разом. Покуда я у жизни смыслаискал по книгам днем с огнем,вино во мне слегка прокислои стало меньше смысла в нем. Зря и глупо иные находят,что ученье — пустяк безразличный:человек через школу проходитиз родильного дома — в публичный. Не знаю лучших я затейсреди вселенской тихой грусти,чем в полусумраке детейискать в какой-нибудь капусте. Дымись, покуда не погас,и пусть волнуются придурки,когда судьба докурит нас,куда швырнет она окурки. Подростки мечтают о бурев зеленой наивной мятежности,а взрослых влечет к авантюрецветение первой несвежести. Надо жить наобум, напролом,наугад и на ощупь во мгле,ибо нынче сидим за столом,а назавтра лежим на столе. Гори огнем, покуда молод,подругу грей и пей за двух,незримо лижет вечный холоди тленный член, и пленный дух. Ровесник мой, засосан бытом,плюет на вешние луга,и если бьет когда копытом,то только в гневе на рога. Сложилось нынче на потеху,что я, стареющий еврей,вдруг отыскал свой ключ к успеху,но не нашел к нему дверей. Не грусти, что мы сохнем, старик,мир останется сочным и дерзким;всюду слышится девичий крик,через миг становящийся женским. Деньгами, славой и могуществомпренебрегал сей прах и тлен;из недвижимого имуществаимел покойник только член. Люблю апрель — снега прокисли,журчит капель, слезой звеня,и в голову приходят мыслии не находят в ней меня. Когда тулуп мой был бараноми ублажал младых овечек,я тоже спать ложился рано,чтобы домой успеть под вечер. До пословицы смысла скрытоготолько с опытом доживаешь:двух небитых дают за битого,ибо битого — хер поймаешь. Как молод я был! Как летал я во сне!В года эти нету возврата.Какие способности спали во мне!Проснулись и смылись куда-то. Везде долги: мужской, супружеский,гражданский, родственный идружеский,долг чести, совести, пера,и кредиторов до хера. Ах. юность, юность! Ради юбкисамоотверженно и вдругдуша кидается в поступки,руководимые из брюк. Жви светло и безрассудно,поскольку в старости паскуднойпод нас подсунутое судно —помеха жизни безрассудной. Эпохл крупных ослепленийнедолго тянутся на свете,залившись кровью поколений,рожденных жить в эпохи эти. Не тужи, дружок, что прожилты свой век не в лучшем виде:все про всех одно и то жеговорят на панихиде.

К бумаге страстью занедужив,писатель был мужик ледащий;стонала тема: глубже, глубже,а он был в силах только чаще. Наследства нет, а мир суров;что делать бедному еврею?Я продаю свое перо,и жаль, что пуха не имею. Бюрократизм у нас от немца,а лень и рабство — от татар,и любопытно присмотреться,откуда винный перегар. Дойдут, дойдут до Бога жалобы,раскрыв Божественному взору,как, не стесняясь Божьей фауны,внизу засрали Божью флору. Совсем на жизнь я не в обиде,ничуть свой жребий не кляну;как все, в гавне по шею сидя,усердно делаю волну. Среди чистейших жен и спутников,среди моральнейших людейполно несбывшихся преступникови неслучившихся блядей. Мужик, теряющий лицо,почуяв страх едва,теряет, в сущности, яйцо,а их — всего лишь два. Нам охота себя в нашем векеуберечь, как покой на вокзале,но уже древнеримские греки,издеваясь, об этом писали. Ища путей из круга бедствий,не забывай, что никомуне обходилось без последствийприкосновение к дерьму. Я не жалея покидалсвоих иллюзий пепелище,я слишком близко повидалсуществованье сытых нищих. Старик, держи рассудок ясным,смотря житейское кино:дерьмо бывает первоклассным,но это все-таки гавно. Мы сохранили всю дремучестьбылых российских поколений,но к ним прибавили пахучестьсвоих духовных выделений. Не горюй, старик, наливай,наше небо в последних звездах,устарели мы, как трамвай,но зато и не портим воздух. Люблю эту пьесу: восторги, печали,случайности, встречи, звонки;на нас возлагают надежды в начале,в конце — возлагают венки.

Меж чахлых, скудных и босых,сухих и сирыхесть судьбы сочные, как сыр, —в слезах и дырах. Пролетарий умственного дела,тупо я сижу с карандашом,а полузадохшееся теломысленно гуляет нагишом. Маленький, но свой житейскийопыт мне милей ума с недавних пор,потому что поротая жопа —самый замечательный прибор. В нас что ни год — увы, старик, увы,темнее и тесней ума палата,и волосы уходят с головы,как крысы с обреченного фрегата. Я жизнь свою организую,как врач болезнь стерилизует,с порога на хуй адресуювсех, кто меня организует. Увижу бабу, дрогнет сердце,но хладнокровен, словно сплю;я стал буквальным страстотерпцем,поскольку страстный, но терплю. Душа отпылала, погасла,состарилась, влезла в халат,но ей, как и прежде, неясно,что делать и кто виноват. Жизнь, как вода, в песок течет,последний близок путь почета,осталось лет наперечети баб нетронутых — без счета. Служа, я жил бы много хуже,чем сочинит любой фантаст,я совместим душой со службой,как с лесбиянкой — педераст. Окудею день за днем. Слабеет пламень;тускнеет и сужается окно;с души сползает в печень грузный камень,и в уксус превращается вино. Теперь я стар — к чему стенания?!Хожу к несведущим врачами обо мне воспоминанияжене диктую по ночам. Чего ж теперь? Курить я бросил,здоровье пить не позволяет,и вдоль души глухая осень,как блядь на пенсии, гуляет. В шумных рощах российской словесности,где поток посетителей густ,хорошо затеряться в безвестности,чтоб туристы не срали под куст. Что может ярко утешительнымнам послужить под старость лет?Наверно, гордость, что в слабительномсовсем нужды пока что нет. Я кошусь на жизнь веселым глазом,радуюсь всему и от всего;годы увеличили мой разум,но весьма ослабили его. Как я пишу легко и мудро!Как сочен звук у строк тугих!Какая жалость, что наутроя перечитываю их! Вчера я бежал запломбировать зуб,и смех меня брал на бегу:всю жизнь я таскаю мой будущий трупи рьяно его берегу. Не жаворонок я и не сова,и жалок в этом смысле жребий мой,с утра забита чушью голова,а к вечеру набита ерундой. Я не люблю зеркал — я сытпо горло зрелищем их порчи:какой-то мятый сукин сыниз них мне рожи гнусно корчит. Святой непогрешимостью светясьот пяток до лысеющей макушки,от возраста в невинность возвратясь,становятся ханжами потаскушки. Мюих друзей ласкают Музы,менять лежанку их не тянет,они солидны, как арбузы:растет живот и кончик вянет. Стало тише мое жилье,стало меньше напитка в чаше,это годы берут свое,а у нас отнимают наше. Увы, я слаб весьма по этой части,в душе есть уязвимый уголок:я так люблю хвалу, что был бы счастливпри случае прочесть мой некролог. Умру за рубежом или в отчизне,с диагнозом не справятся врачи;я умер от злокачественной жизни,какую с наслаждением влачил. В последний путь немногое несут:тюрьму души, вознесшейся высоко,желаний и надежд пустой сосуд,посуду из-под жизненного сока.

Не в силах жить я коллективно:по воле тягостного рокамне с идиотами — противно,а среди умных — одиноко.Живя легко и сиротливо,блажен, как пальма на болоте.еврей славянского разлива,антисемит без крайней плоти. Природа женская лиха,и много мужеской сильней,но что у бабы вне греха,то от лукавого у ней. Осмотрит с гвоздика портретна кручину вдовию.А миленка больше нет —скинулся в Жидовию. Добро со злом природой смешаны,как тьма ночей со светом дней;чем больше ангельского в женщине,тем гуще дьявольское в ней. Была и я любима,теперь тоскую дома,течет прохожий мимо,никем я не ебома. Душа болит, свербит и мается,и глухо в теле канителится,если никто не покушаетсяна целомудрие владелицы. Старушка — воплощенное приличие,но в память, что была она лиха,похоже ее сморщенное личикона спекшееся яблоко греха. Все переменилось бы кругом,если бы везде вокруг и рядомженщины раскинули умом,как сейчас раскидывают задом. Мечты питая и надежды,девицы скачут из одежды;а погодя — опять в одежде,но умудреннее, чем прежде. Носишь радостную мордуи не знаешь, что позор —при таких широких бедрахтакой узкий кругозор. Улетел мой ясный соколбасурмана воевать,а на мне ночует свекор,чтоб не стала блядовать. Родясь из коконов на свет,мы совершаем круг в природе,и бабочки преклонных летопять на гусениц походят. Ребро Адаму вырезать пришлось,и женщину Господь из кости создал;ребро была единственная кость,лишенная какого-либо мозга. Есть бабы — храмы: строг фасад,чиста невинность красок свежих;а позади — дремучий сад,притон прохожих и проезжих. Послабленье народу вредит,ухудшаются нравы столичные.Одеваются девки в кредит,раздеваются за наличные. Она была собой прекрасна,и ей владел любой подлец;она была на все согласна,и даже — на худой конец. Ключ к женщине — восторг и фимиам,ей больше ничего от нас не надо,и стоит нам упасть к ее ногам,как женщина, вздохнув, ложится рядом. У женщин юбки все короче;коленных чашечек стриптизнапоминает ближе к ночи,что существует весь сервиз. Мой миленький дружокне дует в свой рожок,и будут у дружказа это два рожка. Я евреям не даю,я в ладу с эпохою.Я их сразу узнаю —по носу и по хую. Ты, подружка дорогая,зря такая робкая;лично я хотя худая,но ужасно ебкая. Трепещет юной девы сердценад платьев красочными кучами:во что одеться, чтоб раздетьсякак можно счастливей при случае? Вот женщину я обнимаю,она ко мне льнет, пламенея,а Ева, я вдруг понимаю,и яблоко съела, и змея. Мы дарим женщине цветы,звезду с небес, круженье балаи переходим с ней на «ты»,а после дарим очень мало. В мужчине ум — решающая ценность,и сила — чтоб играла и кипела,а в женщине пленяет нас душевностьи многие другие части тела. Мои позавчерашние подруги имеютуже взрослых дочерейи славятся в безнравственной округевоинственной моральностью своей. Быть бабой — трудная задача,держись графиней и не хнычь;чужой мужик — что пух цыплячий,а свой привычный — что кирпич. Будь опаслив! Извечно готоволюто сплетничать женское племя,ибо в женщине всякое словопрорастает не хуже, чем семя. Есть бабы, очень строгие в девицах,умевшие дерзить и отвечать,и при совокуплении на лицахлежит у них свирепости печать. Чем сладкозвучнее напевыи чем банальнее они,тем легче трепетные девыскидают платьица на пни. Есть дамы: каменны, как мрамор,и холодны, как зеркала,но чуть смягчившись, эти дамыв дальнейшем липнут, как смола. У целомудренных особпутем таинственных теченийпрокисший зря любовный сокидет в кефир нравоучений. У женщин дух и тело слитны;они способны к чудесам,когда, как руки для молитвы,подъемлют ноги к небесам. Все нежней и сладостней мужчины,женщины все тверже и железней;скоро в мужиках не без причиныженские объявятся болезни. Над мужским смеется простодушьемтрепетная живость нежных линий,от романа делаясь воздушной,от новеллы делаясь невинней. Всегда мне было интересно,как поразительно греховнодуховность женщины — телесна,а тело — дьявольски духовно. Блестя глазами сокровенно,стыдясь вульгарности подруг,девица ждет любви смиренно,как муху робко ждет паук. Бабы одеваются сейчас,помня, что слыхали от подружек:цель наряда женщины — показ,что и без него она не хуже. Процесс эмансипации не сложен и мноюнаблюдался много раз:везде, где быть мужчиной мы не можем,подруги ускользают из-под нас. На женщин сквозь покровы их нарядовмы смотрим, как на свет из темноты;увяли бы цветы от наших взглядов,а бабы расцветают, как цветы. Бросьте, девки, приставать —дескать, хватит всем давать:как я буду не давать,если всюду есть кровать? Умерь обильные корма,возделывай свой сад,и будет стройная кормаи собранный фасад. Не тоскуй, старушка Песя,о капризах непогоды,лучше лейся, словно песня,сквозь оставшиеся годы. Боже, Боже, до чего жестал миленок инвалид:сам топтать меня не может,а соседу — не велит. О чем ты, божия раба,Бормочешь стонами своими?Душа строга, а плоть слаба —верчусь и маюсь между ними.

Живя в загадочной отчизнеиз ночи в день десятки лет,мы пьем за русский образ жизни,где образ есть, а жизни нет. Родившись в сумрачное время,гляжу вперед не дальше дня;живу беспечно, как в гареме,где завтра выебут меня. Когда поднимается рюмка,любая печаль и напастьспадает быстрее, чем юбкас девицы, спешащей упасть. Какая, к черту, простокваша,когда живем всего лишь раз,и небосвод — пустая чашавсего испитого до нас. Напрасно врач бранит бутыль,в ней нет ни пагубы, ни скверны,а есть и крылья, и костыль,и собутыльник самый верный. Понять без главного нельзятвоей сплоченности, Россия:своя у каждого стезя,одна у всех анестезия. Налей нам, друг! Уже готовыстаканы, снедь, бутыль с прохладцей,и наши будущие вдовыохотно с нами веселятся. Не мучась совестью нисколько,живу года в хмельном приятстве;Господь всеведущ не настолько.чтобы страдать о нашем блядстве. Не тяжелы ни будней пытки,ни суета окрестной сволочи,пока на свете есть напиткии сладострастье книжной горечи. Как мы гуляем наповал!И пир вершится повсеместный.Так Рим когда-то ликовал,и рос Атилла, гунн безвестный. Чтоб дети зря себя не тратилини на мечты, ни на попытки,из всех сосцов отчизны-материсочатся крепкие напитки. Не будь на то Господня воля,мы б не узнали алкоголя;а значит, пьянство не порок,а высшей благости урок. Известно даже недоумку,как можно духом воспарить:за миг до супа выпить рюмку,а вслед за супом — повторить. Когда, замкнув теченье лет,наступит Страшный суд,на нем предстанет мой скелет,держа пивной сосуд. Вон опять идет ко мне приятельи несет холодное вино;время, кое мы роскошно тратим,деньги, коих нету все равно. Да, да, я был рожден в сорочке,отлично помню я ее;но вырос и, дойдя до точки,пропил заветное белье. Нам жить и чувствовать дано,искать дорогу в Божье царство,и пить прозрачное вино —от жизни лучшее лекарство. Не верь тому, кто говорит,что пьянство — это враг;он или глупый инвалид,или больной дурак. Весь путь наш — этовремяпровождение,отмеченное пьянкой с двух сторон:от пьянки, обещающей рождение,до пьянки после кратких похорон. Я многому научен стариками,которые все трезво понимаюти вялыми венозными рукамиспокойно свои рюмки поднимают. Седеет волос моих грива,краснеют припухлости носа,и рот ухмыляется кривоногам, ковыляющим косо. Пока скользит моя ладьясреди пожара и потопа,всем инструментам бытияя предпочел перо и штопор. Познавши вкус покоя и скитаний,постиг я, в чем опора и основа:любая чаша наших испытанийлегчает при долитии спиртного. Наслаждаясь воздержанием,жду, чтоб вечность протекла,осязая с обожаниемплоть питейного стекла. Мы пьем и разрушаем этим печень,кричат нам доктора в глухие уши,но печень мы при случае полечим,а трезвость иссушает наши души. На дне стаканов, мной опустошенных,и рюмок, наливавшихся девицам,такая тьма вопросов разрешенных,что время отдохнуть и похмелиться. Вчера ко мне солидность постучалась.Она по седине меня нашла,но я читал Рабле и выпил малость,и вновь она обиженно ушла. Аскет, отшельник, дервиш, стоик —наверно, правы, не сужу;но тем, что пью вино густое,я столь же Господу служу. Любых религий чужды мне наряды,но правлю и с охотой и подрядя все религиозные обряды.где выпивка зачислена в обряд. Людей великих изваянияпечально светятся во мраке,когда издержки возлиянияу их подножий льют гуляки. Какое счастье — рознь календарейи мой диапазон души не узкий:я в пятницу пью водку как еврей,в субботу после бани пью как русский. Паскаль бы многое постиг,увидь он и услышь,как пьяный мыслящий тростникпоет «шумел камыш». Нет, я не знал забавы лучшей,чем жечь табак, чуть захмелев,меж королевствующих сучеки ссучившихся королев. Снова я вчера напился в стельку,нету силы воли никакой;Бог ее мне кинул в колыбелькудрогнувшей похмельною рукой. А страшно подумать, что век погодя,свой дух освежив просвещением,Россия, в субботу из бани придя,кефир будет пить с отвращением. Когда друзья к бутылкам сели,застрять в делах — такая мука,что я лечу к заветной цели,как штопор, пущенный из лука. Где-то в небе, для азартазахмелясь из общей чаши,Бог и черт играют в карты,ставя на кон судьбы наши. Однажды летом в январеслона увидел я в ведре,слон закурил, пустив дымок,и мне сказал: не пей, сынок. «Эачем добро хранить в копилке?Ведь после смерти жизни нет», —сказал мудрец пустой бутылке,продав ученым свой скелет. К родине любовь у нас в избыткетеплится у каждого в груди,лучше мы пропьем ее до нитки,но врагу в обиду не дадим. Я к дамам, одряхлев, не охладел,я просто их оставил на потом:кого на этом свете не успел,надеюсь я познать уже на том. Когда однажды ночью я умру,то близкие, надев печаль на лица,пускай на всякий случай поутрумне все же поднесут опохмелиться.

Ни вверх глядя, ни вперед,сижу с друзьями-разгильдяями,и наплевать нам, чья беретв борьбе мерзавцев с негодяями. Пахан был дух и голос множества,в нем воплотилось большинство;он был великое ничтожество,за что и вышел в божество. Люблю за честность нашу власть,нигде столь честной не найду,опасно только душу кластьу этой власти на виду. Гавно и золото кладутв детишек наших тьма и свет,а государство тут как тут,и золотишка нет как нет. Как у тюрем, стоят часовыеу Кремля и посольских дворов;пуще всех охраняет Россияиностранцев, вождей и воров. Ждала спасителя Россия,жила, тасуя фотографии,и, наконец, пришел Мессия,и не один, а в виде мафии. Сбылись грезы Ильича,он лежит, откинув тапочки,но горит его свеча:всем и всюду все до лампочки. Я верю в совесть, сердце, честьлюбых властей земных.Я верю, что русалки есть,и верю в домовых. Сын учителя, гений плюгавый —уголовный режим изобрел,а покрыл его кровью и славой —сын сапожника, горный орел. Какая из меня опора власти?Обрезан, образован и брезглив.Отчасти я поэтому и счастлив,но именно поэтому — пуглив. Наши мысли и дела — белее снега,даже сажа наша девственно-бела;только зря наша российская телегалошадей своих слегка обогнала. Духовная основа русской мощии веры, нрав которой так неистов, —святыней почитаемые мощикрупнейшего в России атеиста. Чувствуя нутром, не глядя в лица,пряча отношение свое,власть боится тех, кто не боится,и не любит любящих ее. Господи, в интимном разговоредерзкие прости мои слова:сладость утопических теорий —пробуй Ты на авторах сперва. Ох, и смутно сегодня в отчизне:сыро, грязь, темнота, кривотолки;и вспухают удавами слизни,и по-лисьи к ним ластятся волки. В первый тот субботник, что давнодатой стал во всех календарях,бережно Ильич носил бревно,спиленное в первых лагерях. Не в том беда, что наглой челядидоступен жирный ананас,а в том, что это манит в нелюдидетей, растущих возле нас. Для всех у нас отыщется работа,всегда в России требуются руки,так насухо мы высушим болота,что мучиться в пустынях будут внуки. Есть явное, яркое сходство убравых моих командиров:густой аромат благородствасочится из ихних мундиров. Египет зарыдал бы, аплодируя,увидев, что выделывает скиф:мы создали, вождя мумифицируя,одновременно мумию и миф.

Он был заядлый либерал,полемизировал с режимоми щедро женщин оделялсвоим заветным содержимым. Устав от книг, люблю забитьсяв дым либерального салона,где вольнодумные девицысидят, раскрывши рты и лона. Не славой, не скандалом, не грехом,тем более не устной канителью —поэты поверяются стихом,как бабы проверяются постелью. Весь немалый свой досугдо поры, пока не сели,мы подпиливали сук,на котором мы висели. Кишит певцов столпотворение,цедя из кассы благодать;когда продажно вдохновение,то сложно рукопись продать. Такая жгла его тоскаи так томился он,что даже ветры испускалпечальные, как стон. Мои походы в гости столь нечасты,что мне скорей приятен этот вид,когда эстет с уклоном в педерастырассказывает, как его снобит. Дай, Боже, мне столько годов(а больше не надо и дня),во сколько приличных домоввторично не звали меня. В любом и всяческом творцезаметно с первого же взгляда,что в каждом творческом лицеесть доля творческого зада. Души незаменимое меню,махровые цветы высоких сказокнещадно угрызает на корнючервяк материальных неувязок. Обсуживая лифчиков размеры,а также мировые небосклоны,пируют уцененные Венерыи траченые молью Аполлоны. Очень многие дяди и тетипо незрелости вкуса и слухаочень склонны томление плотипринимать за явление духа. В себя вовнутрь эпохи сольвпитав и чувствуя сквозь стены,поэт — не врач, он только боль,струна и нерв, и прут антенны. Люблю я ужин либеральный,духовен плотский аппетит,и громко чей-нибудь нахальныйсветильник разума коптит. Много раз, будто кашу намасливал,книги мыслями я начинял,а цитаты из умерших классиковпо невежеству сам сочинял. Я чтенью — жизнь отдал. Душа в огне,глаза слепит сочувственная влага.И в жизни пригодилось это мне,как в тундре — туалетная бумага. Будь сам собой. Смешны и жалкипотуги выдуманным быть;ничуть не стыдно — петь фиалкии зад от курицы любить. Я пришел к тебе с приветом,я прочел твои тетради:в прошлом веке неким Фетомбыл ты жутко обокраден. Так долго гнул он горб и бедно ел,что, вдруг узду удачи ухватив,настолько от успеха охуел,что носит как берет презерватив. Я прочел твою книгу. Большая.Ты вложил туда всю свою силу.И цитаты ее украшают,как цветы украшают могилу. Обожая талант свой и сложность,так томится он жаждой дерзнуть,что обидна ему невозможностьсамому себе жопу лизнуть. Увы, но я не деликатени вечно с наглостью циничнойинтересуюсь формой пятенна нимбах святости различной. Я потому на свете прожил,не зная горестей и бед,что, не жалея искры Божьей,себе варил на ней обед. Поет пропитания радипевец, услужающий власти,но глуп тот клиент, кто у блядидоподлинной требует страсти. С тех пор, как мир страниц возник,везде всегда одно и то же:на переплеты лучших книгуходит авторская кожа. Все смешалось: рожает девица,либералы бормочут про плети,у аскетов блудливые лица,а блудницы сидят на диете. Умрет он от страха и смуты,боится он всех и всего,испуган с той самой минуты,в какую зачали его. Сызмальства сгибаясь над страницами,все на свете помнил он и знал,только засорился эрудициеймыслеиспускательный канал. Во мне талант врачами признан,во мне ночами дух не спити застарелым рифматизмомв суставах умственных скрипит. Оставит мелочь смерть-старухаот наших жизней скоротечных:плоды ума, консервы духа,поживу крыс библиотечных.

Имея, что друзьям сказать,мы мыслим — значит, существуем;а кто зовет меня дерзать,пускай кирпич расколет хуем. Питая к простоте вражду,подвергнув каждый шаг учету,мы даже малую нуждусправляем по большому счету. Руководясь одним рассудком,заметишь вряд ли, как не вдругдуша срастается с желудкоми жопе делается друг. Сломав березу иль осину, подумай —что оставишь сыну?Что будет сын тогда ломать?Остановись, ебена мать! От желчи мир изнемогает,планета печенью больна,гавно гавном гавно ругает,не вылезая из гавна. Эасрав дворцы до вида хижини жизнь ценя как чью-то милость,палач гуляет с тем, кто выжил,и оба пьют за справедливость. Когда мила родная сторона,которой возлелеян и воспитан,то к ложке ежедневного гавнаотносишься почти что с аппетитом. Раньше каждый бежал на подмогу,если колокол звал вечевой;отзовется сейчас на тревогутолько каждый пузырь мочевой. Добро — это талант и ремеслостерпеть и пораженья и потери;добро, одолевающее зло, —как Моцарт, отравляющий Сальери. По обе стороны моралидобра и зла жрецы и жрицытак безобразно много срали,что скрыли контуры границы. Мне, Господь, неудобно просить,но коль ясен Тебе человек,помоги мне понять и проститьмоих близких, друзей и коллег. Даже пьесы на краю,даже несколько за краеммы играем роль своюдаже тем, что не играем. Возможность лестью в душу влезтьникак нельзя назвать растлением,мы бескорыстно ценим лестьза совпаденье с нашим мнением. Пылко имитируя наивность,но не ослабляя хватки прыткой,ты похож на девичью невинность,наскоро прихваченную ниткой. Свихнулась природа у нас в зоосадеот липкого глаза лихих сторожей,и стали расти безопасности радиколючки вовнутрь у наших ежей. Эабавен русской жизни колорит,сложившийся за несколько веков:с Россией ее совесть говоритпосредством иностранных языков.

Везде, где не зная смущения,историю шьют и кроят,евреи — козлы отпущения,которых к тому же доят. И сер наш русский Цицерон,и вездесущ, как мышь,а мыслит ясно: «Цыц, Арон!»и «Рабинович, кыш!» По ночам начальство чахнет и звереет,дикий сон морозит царственные яйца:что китайцы вдруг воюют, как евреи,а евреи расплодились, как китайцы. Везде, где есть цивилизацияи свет звезды планету греет,есть обязательная нациядля роли тамошних евреев. В любом вертепе, где злодейзлоумышляет зло злодейства,есть непременно иудейили финансы иудейства. Евреи клевещут и хают,разводят дурманы и блажь,евреи наш воздух вдыхают,а вон выдыхают — не наш. В года, когда юмор хиреет,скисая под гласным надзором,застольные шутки евреевстановятся местным фольклором. Везде, где слышен хруст рублейи тонко звякает копейка,невдалеке сидит еврейили по крайности еврейка. Нет ни в чем России проку,странный рок на ней лежит:Петр пробил окно в Европу,а в него сигает жид. Царь-колокол безгласен, поломатый,Царь-пушка не стреляет, мать ети;и ясно, что евреи виноваты,осталось только летопись найти. Любой большой писатель русскийжалел сирот, больных и вдов,слегка стыдясь, что это чувствоне исключает и жидов. В российской нежной колыбели,где каждый счастлив, если пьян,евреи так ожидовели,что пьют обильнее славян. Раскрылась правда в ходе дней,туман легенд развеяв:евреям жить всего труднейсреди других евреев. Любая философия согласна,что в мире от евреев нет спасения,науке только все еще не ясно,как делают они землетрясения. Изверившись в блаженном общем рае,но прежние мечтания любя,евреи эмигрируют в Израиль,чтоб русскими почувствовать себя. Об утечке умов с эмиграциеймы в России нисколько не тужим,потому что весь ум ихней нацииникому здесь и на хер не нужен. Вечно и нисколько не старея,всюду и в любое время годадлится, где сойдутся два еврея,спор о судьбах русского народа. Что ели предки? Мясо и бананы.Еда была сыра и несогрета.Еврей произошел от обезьяны,которая огонь добыла где-то. Евреи, чужую культуру впитави творческим занявшись действом,вливают в ее плодоносный составрастворы с отравным еврейством. Евреи размножаются в неволе,да так охотно, Господи прости,что кажется — не знают лучшей доли,чем семенем сквозь рабство прорасти. Усердные брови насупив,еврей, озаряемый улицей,извечно хлопочет о супе,в котором становится курицей. Евреи топчут наши тротуары,плетя о нас такие тары-бары,как если сочиняли бы татарыо битве Куликовской мемуары. Во всех углах и метрополияхзатворник судеб мировых,еврей, живя в чужих историях,невольно вляпывался в них. В любых краях, где тенью бледнойживет еврей, терпя обиды,еврейской мудрости зловреднойв эфир сочатся флюаиды. Всегда еврей легко везде заметен,еврея слышно сразу от порога,евреев очень мало на планете,но каждого еврея — очень много. Евреи даже в светопреставление,сдержав поползновение рыдать,в последнее повисшее мгновениесумеют еще что-нибудь продать.

Творец, никому не подсудный,со скуки пустил и приветилгигантскую пьесу абсурда,идущую много столетий. С пеленок вырос до пальто,в пальто провел года,и снова сделался никто,нигде и никогда. Очень много лиц и гражданбрызжет по планете,каждый личность, но не каждыйпользуется этим. Строки вяжутся в стишок,море лижет сушу.Дети какают в горшок,а большие — в душу. Господь сей миг откроет нашу клеткуи за добро сторицею воздаст,когда яйцо снесет себе наседкуи на аборт поедет педераст. Из-за того, что бедный мозграспахнут всем текущим слухам,ужасно засран этот мостмежду материей и духом. Вемя льется, как вино,сразу отовсюду,но однажды видишь днои сдаешь посуду. Ничто не ново под луной:удачник розов, желт страдалец,и мы не лучше спим с женой,чем с бабой спал неандерталец. Создатель дал нам две руки,бутыль, чтоб руки зря не висли,а также ум, чтоб мудакивоображали им, что мыслят. у Бога нет бессонницы,он спал бы как убитый,но ночью Ему молятсябляди и бандиты. Если все, что просили мы лишнего,все молитвы, что всуе вершили мы,в самом деле достигли Всевышнего,уши Бога давно запаршивели. У тех, кто пылкой головойпредался поприщам различным,первичный признак половойслегка становится вторичным. Не боялись увечий и ранветераны любовных баталий,гордо носит седой ветерансвой музей боевых гениталий. Нисколько прочих не глупеевсе те, кто в будничном безумии,прекрасно помня о Помпее,опять селились на Везувии.

Один поэт имел предмет,которым злоупотребляя,устройство это свел на нет,прощай, любовь в начале мая! Ни в мире нет несовершенства,ни в мироздании — секрета,когда, распластанных в блаженстве,нас освещает сигарета. Красоток я любил не очень,и не по скудости деньжат:красоток даже среди ночиволнует, как они лежат. Что значат слезы и слова,когда приходит искушение?Чем безутешнее вдова,тем сладострастней утешение. Когда врагов утешат слухом,что я закопан в тесном склепе,то кто поверит ста старухам,что я бывал великолепен? В любые века и эпохи,покой на земле или битва,любви раскаленные вздохи —нужнейшая Богу молитва. Миллионер и голодранецравны становятся, как братья,танцуя лучший в мире танецбез света, музыки и платья. От одиночества философ,я стать мыслителем хотел,но охладел, нашедши способсношенья душ посредством тел. Грешнейший грех — боязнь греха,пока здоров и жив;а как посыплется труха,запишемся в ханжи. Лучше нет на свете дела,чем плодить живую плоть;наше дело — сделать тело,а душой — снабдит Господь. Учение Эйнштейна несомненно;особенно по вкусу мне пришлось,что с кучей баб я сплю одновременно,и только лишь пространственно — поврозь. Я — лишь искатель приключений,а вы — распутная мадам;я узел завяжу на члене,чтоб не забыть отдаться вам. Летят столетья, дымят пожары,но неизменно под лунным светомупругий Карл у гибкой Кларыкрадет кораллы своим кларнетом. Не нажив ни славы, ни пиастров,промотал я лучшие из лет,выводя девиц-энтузиастокиз полуподвала в полусвет. Мы были тощие повесы,ходили в свитерах заношенных,и самолучшие принцессывалялись с нами на горошинах. Сегодня ценят мужикиуют, покой и нужники;и бабы возжигают самина этом студне хладный пламень. Теперь другие, кто помоложе,тревожат ночи кобельим лаем,а мы настолько уже не можем,что даже просто не желаем. В лета, когда упруг и крепок,исполнен силы и кудрей,грешнейший грех — не дергать репокиз грядок и оранжерей. По весне распустились сады,и еще лепестки не опали,как уже завязались плодыу девиц, что в саду побывали. Многие запреты — атрибутзла, в мораль веков переодетого:благо, а не грех, когда ебутмилую, счастливую от этого. Природа торжествует, что права,и люди, несомненно, удались,когда тела сошлись, как жернова,и души до корней переплелись. Рад, что я интеллигент,что живу светло и внятно,жаль, что лучший инструментгоды тупят невозвратно. Давай, Господь, решим согласно,определив друг другу роль:ты любишь грешников? Прекрасно.А грешниц мне любить позволь. Молодость враждебна постоянству,в марте мы бродяги и коты;ветер наших странствий по пространствудевкам надувает животы. Не почитая за разврат,всегда готов наш непоседа,возделав собственный свой сад,слегка помочь в саду соседа. Мы в ранней младости усердныот сказок, веющих с подушек,и в смутном чаянье царевныперебираем тьму лягушек. Назад оглянешься — досадаберет за прошлые года,что не со всех деревьев садапоел запретного плода. От акта близости захватывает духсильнее, чем от шиллеровских двух. Готов я без утайки и кокетствапризнаться даже Страшному суду,что баб любил с мальчишества до детства,в которое по старости впаду. Я в молодости книгам посвящалинтимные досуги жизни личнойи часто с упоеньем посещалодной библиотеки дом публичный. Когда тепло, и тьма, и море,и под рукой крутая талия,то с неизбежностью и вскоредолжно случиться и так далее. Как давит стариковская перинаи душит стариковская фуфайкав часы, когда танцует балеринаи ножку бьет о ножку, негодяйка. Случайно встретившись в адус отпетой шлюхой, мной воспетой,вернусь я на сковородууже, возможно, с сигаретой.

Я государство вижу статуей:мужчина в бронзе, полный властности,под фиговым листочком спрятаногромный орган безопасности. Растет лосось в саду на грядке,потек вином заглохший пруд;в российской жизни все в порядке;два педераста дочку ждут. На наш барак пошли столбысвободы, равенства и братства;все, что сработали рабы,всегда работает на рабство. Не тиражируй, друг мой, слухов,компрометирующих власть;ведь у недремлющего ухавнизу не хер висит, а пасть. Открыв сомкнуты негой взоры,Россия вышла в неглиженавстречу утренней Авроры,готовой к выстрелу уже. День Конституции напомнил мнеусопшей бабушки портрет:портрет висит в парадной комнате,а бабушки давно уж нет. Россия — странный садоводи всю планету поражает,верша свой цикл наоборот:сперва растит, потом сажает. Всю жизнь философ похотливостремился истине вдогон;штаны марксизма снять не в силах —чего хотел от бабы он? Смешно, когда толкует эрудито тяге нашей к дружбе и доверию;всегда в России кто-нибудь сидит:одни — за дух, другие — за материю. Плодит начальников держава,не оставляя чистых мест;где раньше лошадь вольно ржала,теперь начальник водку ест. Ошалев от передряг,спотыкаясь, как калеки,мы вернули бы варяг,но они сбежали в греки. Моей бы ангельской державушке —два чистых ангельских крыла;но если был бы хуй у бабушки,она бы дедушкой была. Российская лихая птица-тройкасо всех концов земли сейчас видна,и кони бьют копытами так бойко,что кажется, что движется она. Моя империя опаслива:при всей своей державной поступиона привлечь была бы счастливак доносной службе наши простыни.

Под грудой книг и словарей,грызя премудрости гранит,вдруг забываешь, что еврей;но в дверь действительность звонит. Никто, на зависть прочим нациям,берущим силой и железом,не склонен к тонким операциямкак те, кто тщательно обрезан. Люблю листки календарей,где знаменитых жизней даты:то здесь, то там живал еврей,случайно выживший когда-то. Отца родного не жалея,когда дошло до словопрения,в любом вопросе два евреяимеют три несхожих мнения. Живым дыханьем фразу грей,а не гони в тираж халтуру;сегодня только тот еврей,кто теплит русскую культуру. Везде одинаков Господень посев,и врут нам о разнице наций;все люди — евреи, и просто не всенашли пока смелость признаться. Из двух несхожих половинмой дух слагается двояко:в одной — лукавствует раввин,в другой — витийствует гуляка. Летит еврей, несясь над бездной,от жизни трудной к жизни тяжкой,и личный занавес железный везетпод импортной рубашкой. Фортуна с евреем крута,поскольку в еврея вместиласьи русской души широта,и задницы русской терпимость. Сомненья мне душу изранилии печень до почек проели:как славно жилось бы в Израиле,когда б не жара и евреи. За все на евреев найдется судья.За живость. За ум. За сутулость.За то, что еврейка стреляла в вождя.За то, что она промахнулась. Русский климат в русском поледля жидов, видать, с руки:сколько мы их ни пололи,все цветут — как васильки. Поистине загадочна природа,из тайны шиты все ее покровы;откуда скорбь еврейского народаво взгляде у соседкиной коровы? Приснилась мне роскошная тенденция,которую мне старость нахимичила:еврейская духовная потенцияфизическую — тоже увеличила. Пусть время, как поезд с обрыва,летит к неминуемым бедам,но вечером счастлива Рива,что Сема доволен обедом. В эпохи любых философийсолонка стоит на клеенке,и женится Лева на Софе,и Софа стирает пеленки. Если надо — язык суахили,сложный звуком и словом обильный,чисто выучат внуки Рахилии фольклор сочинят суахильный. Знамения шлет нам Господь:случайная вспышка из лазераотрезала крайнюю плотьу дряхлого физика Лазаря. Дядя Лейб и тетя Леяне читали Апулея;сил и Лейба не жалея,наслаждалась Лейбом Лея. Все предрассудки прочь отбросив,но чтоб от Бога по секрету,свинину ест мудрец Иосифи громко хвалит рыбу эту. Влияли слова Моисея на встречного,разумное с добрым и вечное сея,и в пользу разумного, доброго, вечногоне верила только жена Моисея. Влюбилась Сарра в комиссара,схлестнулись гены в чреве сонном,трех сыновей родила Сарра,все — продавцы в комиссионном. Эпоху хамскую не хаяи власть нахальства не хуля,блаженно жили Хаим и Хая,друг друга холя и хваля. Лея-Двося слез не лила,счет потерям не вела:трех мужей похоронила,сразу пятого взяла. Где мудрые ходят на цыпочкахи под ноги мудро глядят,евреи играют на скрипочкахи жалобы нагло галдят. Такой уже ты дряхлый и больной,трясешься, как разбитая телега —на что ты копишь деньги, старый Ной?— На глупости. На доски для ковчега. Томит Моисея работа,домой Моисею охота,где ходит обширная Хая,роскошно себя колыхая. Век за веком: на небе — луна,у подростка — томленье свободы,у России — тяжелые годы,у еврея — болеет жена. Когда черпается счастье полной миской,когда каждый жизнерадостен и весел,тетя Песя остается пессимисткой,потому что есть ума у тети Песи. Носятся слухи в житейском эфире,будто еще до пожара за часкаждый еврей говорит своей Фире:— Фира! А где там страховка у нас? Свежестью весны благоуханна,нежностью цветущая, как сад,чудной красотой сияла Ханнасорок килограмм тому назад. Как любовь изменчива, однако!В нас она качается, как маятник:та же Песя травит Исаака,та же Песя ставит ему памятник. На всем лежит еврейский глаз,у всех еврейские ужимки,И с неба сыплются на насшестиконечные снежинки. Он был не глуп, дурак Наум,но был устроен так,что все пришедшее на умон говорил, мудак. Если к Богу допустят еврея,то он скажет, вошедши с приветом?— Да, я жил в интересное время,но совсем не просил я об этом. Известно всем. что бедный Фимаумом не блещет. Но и тотумнее бедного Рувима,который полный идиот. Не спится горячей Нехаме;под матери храп непробудныйНехама мечтает о Хайме,который нахальный, но чудный. В кругу семейства своегожила прекрасно с мужем Дина,тая от всех, кроме него,что вышла замуж за кретина. За стойкость в безумной судьбе,за смех, за азарт, за движение —еврей вызывает к себелютое уважение.

Я взял табак, сложил белье —к чему ненужные печали?Сбылось пророчество мое,и в дверь однажды постучали. Друзьями и покоем дорожи,люби, покуда любится, и пей,живущие над пропастью во лжине знают хода участи своей. И я сказал себе: держись,Господь суров, но прав,нельзя прожить в России жизнь,тюрьмы не повидав. Попавшись в подлую ловушку,сменив невольно место жительства,кормлюсь, как волк, через кормушкуи охраняюсь, как правительство. Серебра сигаретного пепланакопился бы холм небольшойза года, пока зрело и крепловсе, что есть у меня за душой. Среди воров и алкоголиковсижу я в каменном стакане,и незнакомка между столиковнапрасно ходит в ресторане.Дыша духами и туманами,из кабака идет в кабаки тихо плачет рядом с пьяными,что не найдет меня никак. В неволе зависть круче тлеети злее травит бытие;в соседней камере светлееи воля ближе из нее. Думаю я, глядя на собрата —пьяницу, подонка, неудачника, —как его отец кричал когда-то:«Мальчика! Жена родила мальчика!» Страны моей главнейшая опора —не стройки сумасшедшего размаха,а серая стандартная контора,владеющая ниточками страха. Как же преуспели эти суки,здесь меня гоняя, как скотину,я теперь до смерти буду рукипри ходьбе закладывать за спину. Повсюду, где забава и забота,на свете нет страшнее ничего,чем цепкая серьезность идиотаи хмурая старательность его. Томясь тоской и самомнением,не сетуй всуе, милый мой,жизнь постижима лишь в сравнениис болезнью, смертью и тюрьмой. В объятьях водки и режималежит Россия недвижимо,и только жид, хотя дрожит,но по веревочке бежит. Еда, товарищи, табак,потом вернусь в семью;я был бы сволочь и дурак,ругая жизнь мою. Из тюрьмы ощутил я страну —даже сердце на миг во мне замерло —всю подряд в ширину и длинукак одну необъятную камеру. Прихвачен, как засосанный в трубу,я двигаюсь без жалобы и стона,теперь мою дальнейшую судьбурешит пищеварение закона. Там, на утраченной свободе,в закатных судорогах дняко мне уныние приходит,а я в тюрьме, и нет меня. Империи летят, хрустят короны,история вершит свой самосуд,а нам сегодня дали макароны,а завтра — передачу принесут. Мой ум имеет крайне скромный нрав,и наглость мне совсем не по карману,но если положить, что Дарвин прав,то Бог создал всего лишь обезьяну. Я теперь вкушаю винегретсетований, ругани и стонов,принят я на главный факультетуниверситета миллионов. С годами жизнь пойдет налаженнейи все забудется, конечно,но хрип ключа в замочной скважинево мне останется навечно. Не знаю вида я красивей,чем в час, когда взошла луна,в тюремной камере в Россиизимой на волю из окна. Для райского климата райского сада,где все зеленеет от края до края,тепло поступает по трубам из ада,а топливо ада — растительность рая. Россия безнадежно и отчаянносложилась в откровенную тюрьму,где бродят тени Авеля и Каинаи каждый сторож брату своему. Устал, я жить как дилетант,я гласу Божескому внемлюи собираюсь свой талантнавек зарыть в Святую землю. Судьба мне явно что-то роет,сижу на греющемся кратере,мне так не хочется в герои,мне так охота в обыватели! Когда судьба, дойдя до перекрестка,колеблется, куда ей повернуть,не бойся неназойливо, но жесткослегка ее коленом подтолкнуть. В России слезы светятся сквозь смех,Россию Бог безумием карал.России послужили больше всехте, кто ее сильнее презирал. Я стараюсь вставать очень ранои с утра для душевной разминкисыплю соль на душевные раныи творю по надежде поминки. С утра на прогулочном дворикележит свежевыпавший снеги выглядит странно и горько,как новый в тюрьме человек. Грабительство, пьяная драка,раскража казенного груза…Как ты незатейна, однако,российской преступности Муза! Сижу пока под следственным давлениемв одном из многих тысяч отделений;вдыхают прокуроры с вожделениембукет моих кошмарных преступлений. Вокруг себя едва взгляну,с тоскою думаю холодной:какой кошмар бы ждал страну,где власть и впрямь была народной. Когда уход из жизни близок,хотя не тотчас, не сейчас,душа, предощущая вызов,духовней делается в нас. Не лезь, мой друг. за декорации,зачем ходить потом в обиде,что благороднейшие грациитак безобразны в истом виде. Я скепсисом съеден и дымом пропитан,забыта весна и растрачено лето,и бочка иллюзий пуста и разбита,а жизнь — наслаждение, полное света. Блажен, кто хлопотлив и озабочен,и ночью видит сны, что снова день,и крутится с утра до поздней ночи,ловя свою вертящуюся тень. Мое безделье будет долгим,еще до края я не дожил,а те, кто жизнь считает долгом,пусть объяснят, кому я должен. Наклонись, философ, ниже,не дрожи, здесь нету бесов,трюмы жизни пахнут жижейот общественных процессов. Весной я думаю о смерти.Уже нигде. Уже никто.Как будто был в большом концертеи время брать внизу пальто. По камере то вдоль, то поперек,обдумывая жизнь свою, шагаю,и каждый возникающий упреквосторженно и жарко отвергаю. Ветреник, бродяга, вертопрах,слушавшийся всех и никого,лишь перед неволей знал я страх,а теперь лишился и его. В тюрьме, где ощутил свою ничтожность,вдруг чувствуешь, смятение тая,бессмысленность, бесцельность, безнадежностьи дикое блаженство бытия. Тюрьмою наградила напоследокменя отчизна-мать, спасибо ей,я с радостью и гордостью изведалсудьбу ее не худших сыновей. Года промчатся быстрой ланью,укроет плоть суглинка пласт,и Бог-отец могучей дланьюмоей душе по жопе даст. В тюрьму я брошен так давно,что сжился с ней, признаться честно;в подвалах жизни есть вино,какое воле неизвестно. Какое это счастье: на свободесо злобой и обидой через грязьбрести домой по мерзкой непогодеи чувствовать, что жизнь не удалась. Стихов довольно толстый томик,отмычку к райским воротам,а также свой могильный холмикменяю здесь на бабу там! В тюрьме вечерами сидишь молчаливои очень на нары не хочется лезть,а хочется мяса, свободы и пива,а изредка — славы, но чаще — поесть. В наш век искусственного мехаи нефтью пахнущей икрынет ничего дороже смеха,любви, печали и игры. В тюрьму посажен за грехии, сторожимый мразью разной,я душу вкладывал в стихи,а их носил под пяткой грязной. И по сущности равные шельмы,и по глупости полностью схожите, кто хочет купить подешевле,те, кто хочет продать подороже. Все дороги России — беспутные,все команды в России — пожарные,все эпохи российские — смутные,все надежды ее — лучезарные. Божий мир так бестрепетно ясени, однако, так сложен притом,что никак и ничуть не напрасенстрах и труд не остаться скотом. Нет, не судьба творит поэта,он сам судьбу свою творит,судьба — платежная монетаза все, что вслух он говорит. Живущий — улыбайся в полный роти чаще пей взбодряющий напиток;в ком нет веселья — в рай не попадет,поскольку там зануд уже избыток. Последнюю в себе сломив твердынюи смыв с лица души последний грим,я, Господи, смирил свою гордыню,смири теперь свою — поговорим. Нет, не бездельник я, покуда головаработает над пряжею певучей;я в реки воду лью, я в лес ношу дрова,я ветру дую вслед, гоняя тучи. Не спорю, что разум, добро и любовьдвижение мира ускорили,но сами чернила истории — кровьлюдей, непричастных к истории. По давней наблюдательности личнойзабавная печальность мне видна:гавно глядит на мир оптимистичней,чем те, кого воротит от гавна. Жаждущих уверовать так много,что во храмах тесно стало вновь,там через обряды ищут Бога,как через соитие — любовь. Мне наплевать на тьму лишенийи что меня пасет свинья,мне жаль той сотни искушений,которым сдаться мог бы я. Волшебен, мир, где ты с подругой;женой становится невеста;жена становится супругой,и мир становится на место. Фортуна — это женщина, уступкаей легче, чем решительный отказ,а пластика просящего поступказависит исключительно от нас. Не наблюдал я никогдатакой же честности во взорахни в ком за все мои года,как в нераскаявшихся ворах. Лежу на нарах без движения,на стены сумрачно гляжу;жизнь — это самовыражение,за это здесь я и сижу. Здравствуй, друг, я живу хорошо,здесь дают и обед и десерт;извини, написал бы еще,но уже я заклеил конверт. 3а то, что я сидел в тюрьме,потомком буду я замечен,и сладкой чушью обо мнемой образ будет изувечен. Не сваливай вину свою, старик,о предках и эпохе спор излишен;наследственность и век — лишь черновик,а начисто себя мы сами пишем. Поскольку предан я мечтам,то я сижу в тюрьме не весь,а часть витает где-то там,и только часть ютится здесь. Любовь, ударившись о быт,скудеет плотью, как старуха,а быт безжизнен и разбит,как плоть, лишившаяся духа. Есть безделья, которые выше трудов,как монеты различной валюты,есть минуты, которые стоят годов,и года, что не стоят минуты. По счастью, я не муж наук,а сын того блажного племени,что слышит цвет, и видит звук,и осязает запах времени. Вчера я так вошел в экстаз,ища для брани выражения,что только старый унитазтакие знает извержения. Как сушат нас число и мера!Наседка века их снесла.И только жизнь души и херане терпит меры и числа. Счастливый сон: средь вин сухих,с друзьями в прениях бесплодныхза неименьем дел своихтолкую о международных. Чтоб хоть на миг унять своелюбви желание шальное,мужик посмеет сделать все,а баба — только остальное. Как безумец, я прожил свой день,я хрипел, мельтешил, заикался;я спешил обогнать свою теньи не раз об нее спотыкался. Забавно слушать спор интеллигентовв прокуренной застольной духоте,всегда у них идей и аргументовчуть больше, чем потребно правоте. Как жаль, что из-за гонора и лении холода, гордыней подогретого,мы часто не вставали на колении женщину теряли из-за этого. В тюрьме я понял: Божий гласво мне звучал зимой и летом:налей и выпей, много разты вспомнишь с радостью об этом. Чума, холера, оспа, тиф,повальный голод, мор детей…Какой невинный был мотиву прежних массовых смертей. А жизнь продолжает вершить поединоксо смертью во всех ее видах,и мавры по-прежнему душат блондинок,свихнувшись на ложных обидах. Едва в искусстве спесь и чванствомелькнут, как в супе тонкий волос,над ним и время и пространствосмеются тотчас в полный голос. Суд земной и суд небесный —вдруг окажутся похожи?Как боюсь, когда воскресну,я увидеть те же рожи! Клянусь едой, ни в малом словеобиды я не пророню,давным-давно я сам готовилсебе тюремное меню. Лишен я любимых и дел, и игрушек,и сведены чувства почти что к нулю,и мысли — единственный вид потаскушек,с которыми я свое ложе делю. Когда лысые станут седыми,выйдут мыши на кошачью травлю,в застоявшемся камерном дымея мораль и здоровье поправлю. Весной врастают в почву палки,шалеют кошки и коты,весной быки жуют фиалки,а пары ищут темноты.Весной тупеют лбы ученые,и запах в городе лесной,и только в тюрьмах заключенныеслабеют нервами весной. Читая позабытого поэтаи думая, что в жизни было с ним,я вижу иногда слова привета,мне лично адресованные им. В туманной тьме горят созвездия,мерцая зыбко и недружно;приятно знать, что есть возмездиеи что душе оно не нужно. За женщиной мы гонимся упорно,азартом распаляя обожание,но быстро стынут радости от формыи грустно проступает содержание. Занятия, что прерваны тюрьмой,скатились бы к бесплодным разговорам,но женщины, не познанные мной,стоят передо мной живым укором. Язык вранья упруг и гибоки в мыслях строго безупречен,а в речи правды — тьма ошибоки слог нестройностью увечен. Тюремный срок не длится вечность,еще обнимем жен и мы,и только жаль мою беспечность,она не вынесла тюрьмы. Среди тюремного растленияживу, слегка опавши в теле,и сочиняю впечатления,которых нет на самом деле. Доставшись от ветхого прадеда,во мне совместились исконнобрезгливость к тому, что неправедно,с азартом к обману закона. Не с того ль я угрюм и печален,что за год, различимый насквозь,ни в одной из известных мне спаленмне себя наблюдать не пришлось? Тюрьма, конечно, — дно и пропасть,но даже здесь, в земном аду,страх — неизменно верный компас,ведущий в худшую беду. Моя игра пошла всерьез —к лицу лицом ломлюсь о стену,и чья возьмет — пустой вопрос,возьмет моя, но жалко цену. Мы предателей наших никак не забудеми счета им предъявим за нашу судьбу,но не дай мне Господь недоверия к людям,этой страшной болезни, присущей рабу. Какие прекрасные русские лица!Какие раскрытые ясные взоры!Грабитель. Угонщик. Насильник. Убийца.Растлитель. И воры, и воры, и воры. В тюрьме о кладах разговорытекут с утра до темноты,и нежной лаской дышат воры,касаясь трепетной мечты. Какие бы книги России сынысоздали про собственный опыт!Но Бог, как известно, дарует штанытому, кто родился без жопы. Жизнь — серьезная, конечно,только все-таки игра,так что фарт возможен к вечеру,если не было с утра. Мне роман тут попался сопливый,как сирот разыскал их отец,и, заплакав, уснул я, счастливый,что всплакнуть удалось наконец. Под этим камнем я лежу.Вернее, то, что было мной,а я теперешний — сижууже в совсем иной пивной. Вчера, ты было так давно!Часы стремглав гоняют стрелки.Бывает время пить вино,бывает время мыть тарелки. Я днями молчу и ночами,я нем, как вода и трава;чем дольше и глубже молчанье,тем выше и чище слова. Клянусь я прошлогодним снегом,клянусь трухой гнилого пня,клянусь врагов моих ночлегом —тюрьма исправила меня. Я взвесил пристально и строгомоей души материал:Господь мне дал довольно много,но часть я честно растерял,а часть усохла в небрежении,о чем я несколько грущуи в добродетельном служенииостатки по ветру пушу. Минуют сроки заточения,свобода поезд мне подкатит,и я скажу: «Мое почтение!» —входя в пивную на закате.Подкинь, Господь, стакан и вилку,и хоть пошли опять в тюрьму,но тяжелее, чем бутылку,отныне я не подниму.

Судьбы моей причудливое устьевнезапно пролегло через тюрьмув глухое, как Герасим, захолустье,где я благополучен, как Муму. Все это кончилось, ушло,исчезло, кануло и сплыло,а было так нехорошо,что хорошо, что это было. Приемлю тяготы скитаний,ничуть не плачась и не ноя,но рад, что в чашу испытанийтеперь могу подлить спиртное. С тех пор, как я к земле приник,я не чешу перстом в затылке,я из дерьма сложил парник,чтоб огурец иметь к бутылке. Живу, напевая чуть слышно,беспечен, как зяблик на ветке,расшиты богато и пышномои рукава от жилетки. Я — ссыльный, пария, плебей,изгой, затравлен и опаслив,и не пойму я, хоть убей,какого хера я так счастлив. Я странствовал, гостил в тюрьме, любил,пил воздух, как вино, и пил вино, как воздух,познал азарт и риск, богат недолго были вновь бездонно пуст. Как небо в звездах. Не соблазняясь жирным кусом,любым распахнут заблуждениям,в несчастья дни я жил со вкусом,а в дни покоя — с наслаждением. Что ни день — обнажившись по пояс,я тружусь в огороде жестоко,а жена, за мой дух беспокоясь,мне читает из раннего Блока. Я снизил бытие свое до быта,я весь теперь в земной моей судьбе,и прошлое настолько мной забыто,что крылья раздражают при ходьбе. Мне очень крепко повезло:в любой тюрьме, куда ни деньте,мое пустое ремеслонужды не знает в инструменте. Прядка мы жаждем! Как формы для теста.И скоро мясной мускулистый мессиядля миссии этой заступит на место,и снова, как встарь, присмиреет Россия. Меня растащат на цитатыбез никакой малейшей ссылки,поскольку автор, жид пархатый,давно забыт в сибирской ссылке. Когда уходил я, приятель по нарам,угрюмый охотник, таежный медведь,«Послушай, — сказал он, — сидел тыне даром, не так одиноко мне было сидеть». Кочевник я. Про все, что вижу,незамедлительно пою,и даже говный прах не нижевысоких прав на песнь мою. Есть время жечь огонь и сталь ковать,есть время пить вино и мять кровать;есть время (не ума толчок, а сердца)поры перекурить и осмотреться. Мир так непостоянен, сложен таки столько лицедействует обычно,что может лишь подлец или дурако чем-нибудь судить категорично. О девке, встреченной однажды,подумал я со счастьем жажды.Спадут ветра и холода —опять подумаю тогда. Что мне в раю гулянье с арфойи в сонме праведников членство,когда сегодня с юной Марфойвкушу я райское блаженство? Ко мне порой заходит собеседник,неся своих забот нехитрый ворох,бутылка — переводчик и посредникв таких разноязыких разговорах. Брожу вдоль древнего тумана,откуда ветвь людская вышла:в нас есть и Бог. и обезьяна;в коктейле этом — тайны вишня. От бессилия и бесправия,от изжоги душевной путаницысо штанов моего благонравияпостепенно слетают пуговицы. Как лютой крепости пример,моей душою озабочен,мне друг прислал моржовый хер,чтоб я был тверд и столь же прочен. Нынче это глупость или ложь —верить в просвещение, по-моему,ибо что в помои ни вольешь —теми же становится помоями. Отъявленный, заядлый и отпетый,без компаса, руля и якорейпрожил я жизнь, а памятником ейостанется дымок от сигареты. Один я. Задернуты шторы.А рядом, в немой укоризне,бесплотный тот образ, которыйхотел я сыграть в этой жизни. Даже в тесных объятьях землибуду я улыбаться, что где-тобесконвойные шутки моикаплют искорки вольного света. Вечно и везде — за справедливостьдлится непрерывное сражение;в том, что ничего не изменилось,главное, быть может, достижение. Здесь — реликвии. Это святыни.Посмотрите, почтенные гости.Гости смотрят глазами пустыми,видят тряпки, обломки и кости. Спасибо организму, корпус верныйустойчив оказался на плаву,но все-таки я стал настолько нервный,что вряд ли свою смерть переживу. Порой оглянешься в испуге,бег суеты притормозя:где ваши талии, подруги,где наша пламенность, друзья? Сегодня дышат легче всехлишь волк да таракан,а нам остались книги, смех,терпенье и стакан. Хоть я живу невозмутимо,но от проглоченных обиднеясно где, но ощутиможивот души моей болит. Грусть подави и судьбу не гневиглупой тоской пустяковой;раны и шрамы от прежней любви —лучшая почва для новой. Целый день читаю я сегодня,куча дел забыта и заброшена,в нашей уцененной преисподнейрайское блаженство очень дешево. Когда, отказаться не вправе,мы тонем в друзьях и приятелях,я горестно думаю: Авельзадушен был в братских объятиях. За годом год я освещу свой бытсо всех сторон,и только жаль, что пропущутолкучку похорон. Все говорят, что в это летопродукты в лавках вновь появятся,но так никто не верит в это,что даже в лете сомневаются. Бог молчит совсем не из коварства,просто у него своя забота:имя его треплется так часто,что его замучила икота. Летит по жизни оголтело,бредет по грязи не спешамое сентябрьское тело,моя апрельская душа. Чем пошлей, глупей и примитивнейфильмы о красивости страданий,тем я плачу гуще и активнейи безмерно счастлив от рыданий. В чистилище — дымно, и вобла, и пена;чистилище — вроде пивной;душа, закурив, исцеляет степеннопохмелье от жизни земной. Сытным хлебом и зрелищем дивнымнедовольна широкая масса.Ибо живы не хлебом единым,а хотим еще водки и мяса. Раскрылась доселе закрытая дверь,напиток познания сладок,небесная высь — не девица теперь,и больше в ней стало загадок. Друзья мои живость утратили,угрюмыми ходят и лысыми,хоть климат наш так замечателен,что мыши становятся крысами. На свете есть таинственная власть,ее дела кромешны и сугубы,и в мистику никак нельзя не впасть,когда болят искусственные зубы. Духом прям и ликом симпатичен,очень я властям своим не нравлюсь,ибо от горбатого отличентем, что и в могиле не исправлюсь. Нет, будни мои вовсе не унылы,и жизнь моя, терпимая вполне,причудлива, как сон слепой кобылыо солнце, о траве, о табуне. К приятелю, как ангел-утешитель,иду залить огонь его тоски,а в сумке у меня — огнетушительи курицы вчерашние куски. Бездарный в акте обладаниятак мучим жаждой наслаждений,что утолят его страданиялишь факты новых овладений. Зря ты, Циля, нос повесила:если в Хайфу нет такси,нам опять живется веселои вольготно на Руси. Ты со стихов иметь барыш,душа корыстная, хотела?И он явился: ты паришь,а снег в Сибири топчет тело. Слаб и грешен, я такой,утешаюсь каламбуром,нету мысли под рукой —не гнушаюсь калом бурым. Моим стихам придет черед,когда зима узду ослабит,их переписчик переврети декламатор испохабит. Я тогу — на комбинезон сменил,как некогда Овидий(он также Публий и Назон),что сослан был и жил в обиде,весь день плюя за горизонт,и умер, съев несвежих мидий. Приятно думать мне в Сибири,что жребий мой совсем не нов,что я на вечном русском пиремеж лучших — съеденных — сынов. Я пил нектар со всех растений,что на пути своем встречал;гербарий их засохших тенейтеперь листаю по ночам. Был ребенок — пеленки мочил я, как мог;повзрослев, подмочил репутацию;а года протекли, и мой порох намок —плачу, глядя на юную грацию. Как ты поешь! Как ты колышешь стан!Как облик мне твой нравится фартовый!И держишь микрофон ты, как банан,уже к употреблению готовый. Словить иностранца мечтает невеста,надеясь побыть в заграничном кинопосредством заветного тайного места,которое будет в Европу окно. Где ты нынче? Жива? Умерла?Ты была весела и добра.И ничуть не ленилась для ближнегоиз бельишка выпархивать нижнего. Жена меня ласкает иногдасловами утешенья и привета:что столько написал ты — не беда,беда, что напечатать хочешь это. На самом краю нашей жизния думаю, влазя на печь,что столько я должен отчизне,что ей меня надо беречь. Весна сняла обузу снежных блузокс сирени, обнажившейся по пояс,но я уже на юных трясогузоксмотрю, почти ничуть не беспокоясь. Я — удачник. Что-то в этом роде.Ибо в час усталости и смутырадость, что живу, ко мне приходити со мною курит полминуты. В Сибирь я врос настолько крепко,что сам Господь не сбавит срок;дед посадил однажды репку,а после вытащить не смог. В том, что я сутул и мешковат,что грустна фигуры география,возраст лишь отчасти виноват,больше виновата биография. Учусъ терпеть, учусь терятьи при любой житейской стужеучусь, присвистнув, повторять:плевать, не сделалось бы хуже. Есть власти гнев и гнев Господень.Из них которым я повержен?Я от обоих не свободен,но Богу — грех, что так несдержан. Слова в Сибири, сняв пальто,являют суть буквальных истин:так, например, беспечен тот,кто печь на зиму не почистил. Я проснулся несчастным до боли в груди —я с врагами во сне пировал;в благодарность клопу, что меня разбудил,я свободу ему даровал. Как жаждет славы дух мой нищий!Чтоб через век в календаресловно живому (только чище)сидеть, как муха в янтаре. Моим конвойным нет загадокни в небесах, ни в них самих,царит уверенный порядокпод шапкой в ягодицах их. Муки творчества? Я не творю,не мечусь, от экстаза дрожа;черный кофе на кухне варю,сигарету зубами держа. Служить высокой цели? Но мой дом ни разуэтой глупостью не пах.Мне форма жмет подмышки. И притомтревожит на ходу мой вольный пах. О чем судьба мне ворожит?Я ясно слышу ворожею:ты гонишь волны, старый жид,а все сидят в гавне по шею. Когда б из рая отвечали,спросить мне хочется усопших —не страшно им ходить ночамисквозь рощи девственниц усохших? С природой здесь наедине,сполна достиг я опрощения;вчера во сне явились мнеРуссо с Толстым, прося прощения. В неусыпном душевном горении,вдохновения полон могучего,сочинил я вчера в озарениивсе, что помнил из Фета и Тютчева. И в городе не меньше, чем в деревне,едва лишь на апрель сменился март,крестьянский, восхитительный и древнийцветет осеменительный азарт. А ночью небо раскололось,и свод небес раскрылся весь,и я услышал дальний голос:не бойся смерти, пьют и здесь. Уже в костях разлад и крен,а в мысли чушь упрямо лезет,как в огороде дряхлый хрено юной редьке сонно грезит. Мой воздух чист, и даль моя светла,и с веком гармоничен я и дружен,сегодня хороши мои дела,а завтра они будут еще хуже. Конечно, жизнь — игра. И даже спорт.Но как бы мы себя ни берегли,не следует ложиться на аборт,когда тебя еще и не ебли. Не зная зависти и ревности,мне очень просто и легкодоить из бурной повседневностиуюта птичье молоко. Новые во мне рождает чувствадревняя крестьянская стезя:хоть роскошней роза, чем капуста,розу квасить на зиму нельзя. Муза истории, глядя вперед,каждого разно морочит;истая женщина каждому вретименно то, что он хочет. Царствует кошмарный винегретв мыслях о начале всех начал:друг мой говорил, что Бога нет,а про черта робко умолчал. Живу я безмятежно и рассеянно;соседи обсуждают с интересом,что рубль, их любимое растение,нисколько я не чту деликатесом. Пожить бы сутки древним циником:на рынке вставить в диспут строчку,заесть вино сушеным финикоми пригласить гречанку в бочку.Под утро ножкою точенойона поерзает в соломе,шепча, что я большой ученый,но ей нужней достаток в доме.Я запахну свою хламиду,слегка в ручье ополоснусь,глотком воды запью обидуи в мой сибирский плен вернусь. Жаркой пищи поглощение вкупес огненной водой —мой любимый вид общенияс окружающей средой. Ость люди — как бутылки: в разговоресветло играет бликами стекло,но пробку ненароком откупорил —и сразу же зловонье потекло. Мой дух ничуть не смят и не раздавлен;изведав и неволю и нужду,среди друзей по рабству я прославленздоровым отвращением к труду. Всем дамам улучшает цвет лицабез музыки и платья чудный танец,но только от объятий подлецагораздо ярче свежесть и румянец. Не дослужась до сытой пенсии,я стану пить и внуков нянчить,а также жалобными песнямиу Бога милостыню клянчить. Я не спорю — он духом не нищий.Очень развит, начитан, умен.Но, вкушая духовную пищу,омерзительно чавкает он. Я машину свою беспощадно гонял,не боясь ни погоды, ни тьмы;видно, ангел-хранитель меня охранял,чтобы целым сберечь для тюрьмы. Со старым другом спор полночный.Пуста бутыль, и спит округа.И мы опять не помним точно,в чем убедить хотим друг друга. Между мелкого, мерзкого, мглистогоя живу и судьбу не кляну,а большого кто хочет и чистого,пусть он яйца помоет слону. Когда фортуна даст затрещину,не надо нос уныло вешать,не злись на истинную женщину,она вернется, чтоб утешить. В пылу любви ума затмениеовладевает нами всеми —не это ль ясное знамение,что Бог устраивает семьи? В безумных лет летящей чередедух тяжко без общенья голодает;поэту надо жить в своей среде:он ей питается, она его съедает. Нас будто громом поражает,когда девица (в косах бантики),играя в куклы (или в фантики),полна смиренья (и романтики),внезапно пухнет и рожает.Чем это нас так раздражает? Вновь себя рассматривал подробно:выщипали годы мои перья;сестрам милосердия подобно,брат благоразумия теперь я. Всегда, мой друг, наказывали нас,карая лютой стужей ледяной;когда-то, правда, ссылкой был Кавказ,но там тогда стреляли, милый мой. Крушу я ломом грунт упорный,и он покорствует удару,а под ногтями траур черный —по моему иному дару. Любовь и пьянство — нет примератесней их близости на свете;ругает Бахуса Венера,но от него у ней и дети. Ость кого мне при встрече обнять;сядем пить и, пока не остыли,столько глупостей скажем опять,сколько капель надежды в бутыли. И не спит она ночами,и отчаян взгляд печальный,утолит ее печаликто-нибудь совсем случайный. Что сложилось не так,не изменишь никаки назад не воротишь уже.только жалко, что такбыл ты зелен, дурак,а фортуна была в неглиже. Тигра гладить против шерститак же глупо, как по шерсти.Так что если гладить,то, конечно, лучше против шерсти. Пою как слышу. А традиции,каноны, рамки и тенденция —мне это позже пригодится,когда наступит импотенция. Если так охота врать,что никак не выстоять,я пишу вранье в тетрадькак дневник и исповедь. Окунулся я в утехи гастрономии,посвятил себя семейному гнезду,ибо, слабо разбираясь в астрономии,проморгал свою счастливую звезду. На мои вопросы тихиео дальнейшей биографииотвечали грустно пифии:нет прогноза в мире мафии. Наука, ты помысли хоть мгновение,что льешь себе сама такие пули:зависит участь будущего генияот противозачаточной пилюли. Мы от любви теряем в весеза счет потери головыи воспаряем в поднебесье,откуда падаем, увы. Когда вершится смертный приговор,душа сметает страха паутину.Пришла пора опробовать прибор,сказал король, взойдя на гильотину. Ты люби, душа моя, меня,ты уйми, душа моя, тревогу,ты ругай, душа моя, коня,но терпи, душа моя, дорогу. Я верю в мудрость правил и традиций,весь век держусь обычности привычной,но скорбная обязанность трудитьсямне кажется убого-архаичной. Слухи, сплетни, склоки, свары,клевета со злоязычием,попадая в мемуары,пахнут скверной и величием. Кгда между людьми и обезьянаминайдут недостающее звено,то будет обезьяньими оноизгоями с душевными изъянами. Если бабе семья дорога,то она изменять если станет,ставит мужу не просто рога,а рога изобилия ставит. Поверх и вне житейской скверны,виясь, как ангелы нагие,прозрачны так, что эфемерны,витают помыслы благие.

В эту землю я врос окончательно,я мечту воплотил наяву,и теперь я живу замечательно,но сюда никого не зову. Изгнанник с каторжным клеймом,отъехал вдаль я одинокоза то, что нагло был бельмомв глазу всевидящего ока. Еврею не резвиться на Русии воду не толочь в российской ступе;тот волос, на котором он висит,у русского народа — волос в супе. Бог лежит больной, окинув глазомдикие российские дела,где идея вывихнула разуми, залившись кровью, умерла. С утра до тьмы Россия на уме,а ночью — боль участия и долга;неважно, что родился я в тюрьме,а важно, что я жил там очень долго. Вожди России свой народво имя чести и моралиопять зовут идти вперед,а где перед, опять соврали. Когда идет пора крушения структур,в любое время всюду при развязкаху смертного одра империй и культурстоят евреи в траурных повязках. Ах, как бы нам за наши штукиплатить по счету не пришлось!Еврей! Как много в этом звукедля сердца русского слилось! Прав еврей, что успеваетна любые поезда,но в России не свиваетдолговечного гнезда. Вдовцы Ахматовой и вдовы Мандельштама —бесчисленны. Душой неколебим,любой из них был рыцарь, конь и дама,и каждый был особенно любим. В русском таланте ценю я сноровкузлобу менять на припляс:в доме повешенных судят веревкуте же, что вешали нас. В любви и смерти находянеисчерпаемую тему,я не плевал в портрет вождя,поскольку клал на всю систему. Россию покидают иудеи,что очень своевременно и честно,чтоб собственной закваски прохиндеизаполнили оставшееся место. Чтоб русское разрушить государство —куда вокруг себя ни посмотри, —евреи в целях подлого коварстваРоссию окружают изнутри. Не верю в разум коллективныйс его соборной головой:в ней правит бал дурак активныйили мерзавец волевой. В России жил я, как трава,и меж такими же другими,сполна имея все правабез права пользоваться ими. Россия ждет, мечту лелеяо дивной новости одной:что, наконец, нашли еврея,который был всему виной. Ручей из русских берегов,типаж российской мелодрамы,лишась понятных мне врагов,я стал нелеп, как бюст без дамы. На кухне или на лесоповале,куда бы судьбы нас ни заносили,мы все о том же самом толковали —о Боге, о евреях, о России. Нельзя не заметить, что в ходе истории,ведущей народы вразброд,евреи свое государство — построили,а русское — наоборот. Едва утихомирится разбой,немедля разгорается острейизвечный спор славян между собой —откуда среди них и кто еврей. Я снял с себя российские вериги,в еврейской я сижу теперь парилке,но даже возвратясь к народу Книги,по-прежнему люблю народ Бутылки. В автобусе, не слыша языка,я чую земляка наверняка:лишь русское еврейское дыханиепохмельное струит благоухание. Везде все время ходит в разном виде,мелькая между стульев и диванов,народных упований жрец и лидерАдольф Виссарионович Ульянов. 3а все России я обязан —за дух, за свет, за вкус беды,к России так я был привязан —вдоль шеи тянутся следы. В любое окошко, к любому крыльцу,где даже не ждут и не просят,российского духа живую пыльцупо миру евреи разносят. Много у Ленина сказано в масть,многие мысли частично верны,и коммунизм есть советская властьплюс эмиграция всей страны. Я Россию часто вспоминаю,думая о давнем дорогом,я другой такой страны не знаю,где так вольно, смирно и кругом.

Напрасно телевизоров сияние,театры, бардаки, консерватории:бормочут и елозят россияне,попав под колесо своей истории. Вернулся я в загон для обывателейи счастлив, что отделался испугом;террариум моих доброжелателейсвихнулся и питается друг другом. Евреи кинулись в отъезд,а в наших жизнях подневольныхопять болят пустоты мест —сердечных, спальных и застольных. И я бы, мельтеша и суетясь,грел руки у бенгальского огня,но я живу, на век облокотясь,а век облокотился на меня. Всегда в нестройном русском хоребывал различен личный нрав,и кто упрямо пел в миноре,всегда оказывался прав. Нет, не грущу, что я изгойи не в ладу с казенным нравом,зато я левою ногойлегко чешу за ухом правым. Становится вдруг зябко и паскудно,и чувство это некуда мне деть,стоять за убеждения нетрудно,значительно трудней за них сидеть. Выбрал странную дорогуя на склоне дней,ибо сам с собой не в ногуя иду по ней. Весьма уже скучал я в этом мире,когда — благодарение Отчизне! —она меня проветрила в Сибирии сразу освежила жажду жизни. И женщины нас не бросили,и пить не устали мы,и пусть весна нашей осенитянется до зимы. Когда с утра смотреть противно,как морда в зеркале брюзглива,я не люблю себя. Взаимнои обоюдосправедливо. Он мало спал, не пил винои вкалывал, кряхтя.Он овладел наукой, ноне сделал ей дитя. Эпическая гложет нас печальза черные минувшие года;не прошлое, а будущее жаль,поскольку мы насрали и туда. Клиенту, если очень умоляети просит хоть малейшего приятства,сестру свою Надежду посылаетФортуна, устающая от блядства. Еврей неделикатен и смутьян;хоть он везде не более чем гость,но в узких коридорах бытияповсюду выпирает, словно гвоздь. Крича про срам и катастрофу,порочат власть и стар и млад,и все толпятся на Голгофу,а чтоб распяли — нужен блат. Ко мне вот-вот придет признание,меня поместят в списке длинном.дадут медаль, портфель и званиеи плеть посыпят нафталином. Любовь с эмиграцией — странно похожи:как будто в объятья средь ночикидается в бегство кто хочет и может,а кто-то не может, а хочет. Я счастлив одним в этом веке гнилом,где Бог нам поставил стаканы:что пью свою рюмку за тем же столом,где кубками пьют великаны. В каждый миг любой эпохивсех изученных вековдамы прыгали, как блохи,на прохожих мужиков. Учился, путешествовал, писал,бывал и рыбаком, и карасем;теперь я дилетант-универсали знаю ничего, но обо всем. Дух осени зловещийнасквозь меня пронял,и я бросаю женщин,которых не ронял. Россия красит свой фасад,чтоб за фронтоном и порталомнеуправляемый распадсменился плановым развалом. Россияне живут и ждут,уловляя малейший знак,понимая, что наебут,но не зная, когда и как. Очень грустные мысли сталивиться в воздухе облаками:все, что сделал с Россией Сталин,совершил он ее руками.И Россия от сна восстала,но опять с ней стряслась беда:миф про Когана-комиссараисцелил ее от стыда. В душе осталась кучка пеплаи плоть изношена дотла,но обстоят великолепномои плачевные дела. Я ловлю минуту светлую,я живу, как жили встарь,я на жребий свой не сетую —в банке шпрот живой пескарь. Дым отечества голову кружит,затвори мне окно поплотней:шум истории льется снаружии мешает мне думать о ней. В уцелевших усадьбах лишь малость,бывшей жизни былой уголок —потолочная роспись осталась,ибо трудно засрать потолок. Верна себе, как королева,моя держава:едва-едва качнувшись влево,стремится вправо. Несясь гуртом, толпой и скопоми возбуждаясь беспредельно,полезно помнить, что по жопамнас бьют впоследствии раздельно. Я легкомысленный еврейи рад, что рос чертополохом.а кто серьезней и мудрей —покрылись плесенью и мохом. Порой мы даже не хотим,но увлекаемся натурой,вступая в творческий интимс отнюдь не творческой фигурой. В час, когда, безденежье кляня,влекся я душой к делам нечистым,кто-то щелкал по носу меня;как же я могу быть атеистом? Есть люди, которым Господь не простилнедолгой потери лица:такой лишь однажды в штаны напустил,а пахнет уже до конца. Пробужденья гражданского долгакто в России с горячностью жаждал —охлаждался впоследствии долго,дожидаясь отставших сограждан. Повсюду, где евреи о прокормехлопочут с неустанным прилежанием,их жизнь, пятиконечная по форме,весьма шестиконечна содержанием. Ночь глуха, но грезится заря,Внемлет чуду русская природа,Богу ничего не говоря,выхожу один я из народа. Когда у нас меняются дела,молчат и эрудит, и полиглот;Россия что-то явно родилаи думает, не слопать ли свой плод. Неясен курс морской ладьи,где можно приказатьрабам на веслах стать людьми,но весел не бросать. Гегемон оказался растленен,вороват и блудливо-разумен;если ожил бы дедушка Ленин,то немедленно снова бы умер. Слава Богу — лишен я резвости,слава Богу—живу в безвестности;активисты вчерашней мерзости —нынче лидеры нашей честности. Не в хитрых домыслах у грека,а в русской классике простойвчера нашел я мудрость века:«Не верь блядям»,— сказал Толстой. Русский холод нерешительно вошелв потепления медлительную фазу;хорошо, что нам не сразу хорошо,для России очень плохо все, что сразу. Легчает русский быт из года в год,светлей и веселей наш дом питейный,поскольку безыдейный идиотгораздо безопасней, чем идейный. В летальный миг вожди народавнесли в культуру улучшение:хотя не дали кислорода,но прекратили удушение. Сейчас не спи, укрывшись пледом,сейчас эпоха песен просит,за нами слава ходит следоми дело следственное носит. Нас теплым словом обласкали,чтоб воздух жизни стал здоров,и дух гражданства испускалимы вместо пакостных ветров. Мне смотреть интересно и весело,как, нажав на железные своды,забродило российское месивона дрожжах чужеродной свободы. Край чудес, едва рассудком початый,недоступен суете верхоглядства;от идеи, непорочно зачатой,здесь развилось несусветное блядство. К нам хлынуло светлой волнойобилие планов и мыслей,тюрьма остается тюрьмой,но стало сидеть живописней. Настежь окна, распахнута дверь,и насыщен досуг пролетария,наслаждаются прессой теперьвсе четыре моих полушария. К исцелению ищет ключився Россия, сопя от усердия,и пошли палачи во врачии на курсы сестер милосердия. Россия — это царь. Его явлениеменяет краску суток полосатых.От лысых к нам приходит послабление,и снова тяжело при волосатых. Извечно человеческая глинануждается в деснице властелина,и трудно разобраться, чья вина,когда она домялась до гавна. Тому, что жить в России сложно,виной не только русский холод:в одну корзину класть не можнона яйца сверху серп и молот. Опять полна гражданской страститолпа мыслителей лихихи лижет ягодицы власти.слегка покусывая их. Не всуе мы трепали языками,осмысливая пагубный свой путь —мы каялись! И били кулакамив чужую грудь. Мы вертим виртуозные спирали,умея только славить и карать:сперва свою историю засрали,теперь хотим огульно обосрать. Все пружины эпохи трагической,превратившей Россию в бардак,разложить по линейке логическойв состоянии только мудак. у России мыслительный бумвдоль черты разрешенного круга,и повсюду властители думльют помои на мысли друг друга. Вожди протерли все углы,ища для нас ключи-отмычки,чтоб мы трудились как волы,а ели-пили как синички. Разгул весны. Тупик идей.И низвергатели порокабичуют прах былых вождейтрухлявой мумией пророка. Он был типичный русский бес:сметлив, настырен и невзрачен,он вышней волею небесрастлить Россию был назначен. Наследием своей телесной ржавиРоссию заразил святой Ильич;с годами обнаружился в державедуховного скелета паралич. Российской справедливости печальникиблуждают в заколдованном лесу,где всюду кучерявятся начальникис лицом «не приближайся — обоссу». Мир бурлил, огнями полыхая,мир кипел на мыслях дрожжевых,а в России — мумия сухаячислилась живее всех живых. Томясь тоскою по вождю,Россия жаждет не любого,а культивирует культюот культа личности рябого. Нельзя поднять людей с колен,покуда плеть нужна холопу;нам ветер свежих переменвсегда вдували через жопу. Когда отвага с риском связана,прекрасна дерзости карьера,но если смелость безнаказанна,цена ей — хер пенсионера. Нельзя потухшее кадилораздуть молитвами опять,и лишь законченный мудилоне в силах этого понять. Сквозь любую эпоху лихуюу России дорога своя,и чужие идеи ни к хую,потому что своих до хуя. Свободное слово на воле пирует,и сразу же смачно и сочнообщественной мысли зловонные струифонтаном забили из почвы. В саду идей сейчас уныло,сад болен скепсисом и сплином,и лишь мечта славянофилацветет и пахнет нафталином. Когда однажды целая странарешает выбираться из гавна,то сложно ли представить, милый друг,какие веют запахи вокруг? Всегда во время передышкинас обольщает сладкий бред,что часовой уснул на вышкеи тока в проволоке нет. Тянется, меняя имя автора,вечная российская игра:в прошлом — ослепительное завтра,в будущем — постыдное вчера. Куда-то мы несемся, вскачь гоня,тревожа малодушных тугодумовобилием бенгальского огняи множеством пожарников угрюмых. Я полон, временем гордясь,увы, предчувствиями грустными,ибо, едва освободясь,рабы становятся Прокрустами. Никакой государственный мужне спасет нас указом верховным;наше пьянство — от засухи душ.и лекарство должно быть духовным. Всеведущ, вездесущ и всемогущ,окутан голубыми небесами,Господь на нас глядит из райских кущи думает: разъебывайтесь сами. Мне жалко усталых кремлевских владык,зовущих бежать и копать;гавно, подступившее им под кадык,народ не спешит разгребать. Нынче почти военноевремя для человечества:ыожно пропасть и сгинуть,можно воспрять и жить;время зовет нас вынутьсамое сокровенноеи на алтарь отечествабережно положить. Изнасилована временеми помята, как перина,власть немножечко беременна,но по-прежнему невинна. Вынесем все, чтоб мечту свою страстнуюРусь воплотила согласно судьбе;счастье, что жить в эту пору прекраснуюуж не придется ни мне, ни тебе. С упрямым и юрким нахальствомструясь из-под каменных плит,под первым же мягким начальствомРоссия немедля бурлит. Устои покоя непрочнына русской болотистой топи.где грезы о крови и почвезудят в неприкаянной жопе. Народный разум — это дева,когда созрела для объятья;одной рукой стыдит без гнева,другой — расстегивает платье. Ты вождей наших, Боже, прости,их легко, хлопотливых, понять:им охота Россию спасти,но притом ничего не менять. Доблестно и отважнозла сокрушая рать,рыцарю очень важношпоры не обосрать. Когда приходит время басенпро волю, право и закон,мы забываем, как опасеноколевающий дракон. Пейзаж России хорошеет,но нас не слышно в том саду;привычка жить с петлей на шеемешает жить с огнем в заду. Россия взором старческим и склочнымследит сейчас в застенчивом испуге,как высохшее делается сочным,а вялое становится упругим.Я блеклыми глазами старожилалюбуюсь на прелестную погоду;Россия столько рабства пережила,что вытерпит и краткую свободу. Я мечтал ли, убогий фантаст,не способный к лихим переменам,что однажды отвагу придастмне Россия под жопу коленом? Какая глупая пропажа!И нет виновных никого.Деталь российского пейзажа,я вдруг исчезну из него. Мы едем! И сердце разбитоеколотится в грудь, обмирая.Прости нас, Россия немытая,и здравствуй, небритый Израиль!