Стихи Эдгар аллана По

Небеса были пепельно-пенны,Листья были осенние стылы,Листья были усталые стылы,И октябрь в этот год отреченныйНаступил бесконечно унылый.Было смутно; темны и смятенныСтали чащи, озера, могилы.-Путь в Уировой чаще священнойВел к Оберовым духам могилы. Мрачно брел я в тени великанов —Кипарисов с душою моей.Мрачно брел я с Психеей моей,Были дни, когда Горе, нагрянув,Залило меня лавой своей,Ледовитою лавой своей.Были взрывы промерзших вулканов,Было пламя в глубинах морей-Нарастающий грохот вулканов,Пробужденье промерзших морей. Пепел слов угасал постепенно,Мысли были осенние стылы,Наша память усталая стыла.Мы забыли, что год-отреченный,Мы забыли, что месяц — унылый(Что за ночь-Ночь Ночей! — наступила,Мы забыли,— темны и смятенныСтали чащи, озера, могилы),Мы забыли о чаще священной,Не заметили духов могилы. И когда эта ночь понемногуПригасила огни в небесах,—Огоньки и огни в небесах,—Озарил странным светом дорогуСерп о двух исполинских рогах.Серп навис в темном небе двурого,—Дивный призрак, развеявший страх,—Серп Астарты, сияя двурого,Прогоняя сомненья и страх. И сказал я: «Светлей, чем Селена,Милосердней Астарта встает,В царстве вздохов Астарта цвететИ слезам, как Сезам сокровенный,Отворяет врата,— не сотретИх и червь.- О, Астарта, блаженноНе на землю меня поведет-Сквозь созвездие Льва поведет,В те пределы, где пепельно-пенна,Лета-вечным забвеньем-течет,Сквозь созвездие Льва вдохновенно,Милосердно меня поведет!» Но перстом погрозила Психея:«Я не верю огню в небесах!Нет, не верю огню в небесах!Он все ближе. Беги же скорее!»Одолели сомненья и страх.Побледнела душа, и за неюКрылья скорбно поникли во прах,Ужаснулась, и крылья за неюБезнадежно упали во прах,—Тихо-тихо упали во прах. Я ответил: «Тревога напрасна!В небесах — ослепительный свет!Окунемся в спасительный свет!Прорицанье Сивиллы пристрастно,И прекрасен Астарты рассвет!Полный новой Надежды рассвет!Он сверкает раздольно и властно,Он не призрак летучий, о нет!Он дарует раздольно и властноСвет Надежды. Не бойся! О нет,Это благословенный рассвет!» Так сказал я, проникнуть не смеяВ невеселую даль ее думИ догадок, догадок и дум.Но тропа прервалась и, темнея,Склеп возник. Я и вещий мой ум,Я (не веря) и вещий мой ум —Мы воскликнули разом: «Психея!Кто тут спит?!»-Я и вещий мой ум…«Улялюм,— подсказала Психея,—Улялюм! Ты забыл Улялюм!» Сердце в пепел упало и пенуИ, как листья, устало застыло,Как осенние листья, застыло.Год назад год пошел отреченный!В октябре бесконечно унылоЯ стоял здесь у края могилы!Я кричал здесь у края могилы!Ночь Ночей над землей наступила-Ах! зачем — и забыв — не забыл я:Тою ночью темны, вдохновенныСтали чащи, озера, могилыИ звучали над чащей священнойЗавывания духов могилы! Мы, стеная,— она, я — вскричали:«Ах, возможно ль, что духи могил —Милосердные духи могил —Отвлеченьем от нашей печалиИ несчастья, что склеп затаил,—Страшной тайны, что склеп затаил,—К нам на небо Астарту призвалиИз созвездия адских светил —Из греховной, губительной дали,С небосвода подземных светил?»

1 Слышишь, сани мчатся в ряд,Мчатся в ряд!Колокольчики звенят,Серебристым легким звоном слух наш сладостно томят,Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.О, как звонко, звонко, звонко,Точно звучный смех ребенка,В ясном воздухе ночномГоворят они о том,Что за днями заблужденьяНаступает возрожденье,Что волшебно наслажденье-наслажденье нежным сном.Сани мчатся, мчатся в ряд,Колокольчики звенят,Звезды слушают, как сани, убегая, говорят,И, внимая им, горят,И мечтая, и блистая, в небе духами парят;И изменчивым сияньемМолчаливым обаяньем,Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи говорят. 2 Слышишь к свадьбе звон святой,Золотой!Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!Сквозь спокойный воздух ночиСловно смотрят чьи-то очиИ блестят,Из волны певучих звуков на луну они глядят.Из призывных дивных келий,Полны сказочных веселий,Нарастая, упадая, брызги светлые летят.Вновь потухнут, вновь блестят,И роняют светлый взглядНа грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов,Возвещаемых согласьем золотых колоколов! 3 Слышишь, воющий набат,Точно стонет медный ад!Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят.Точно молят им помочь,Крик кидают прямо в ночь,Прямо в уши темной ночиКаждый звук,То длиннее, то короче,Выкликает свой испуг,—И испуг их так велик,Так безумен каждый крик,Что разорванные звоны, неспособные звучать,Могут только биться, виться, и кричать, кричать, кричать!Только плакать о пощаде,И к пылающей громадеВопли скорби обращать!А меж тем огонь безумный,И глухой и многошумный,Все горит,То из окон, то по крыше,Мчится выше, выше, выше,И как будто говорит:Я хочуВыше мчаться, разгораться, встречу лунному лучу,Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть до месяца взлечу!О, набат, набат, набат,Если б ты вернул назадЭтот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд,Этот первый взгляд огня,О котором ты вещаешь, с плачем, с воплем, и звеня!А теперь нам нет спасенья,Всюду пламя и кипенье,Всюду страх и возмущенье!Твой призыв,Диких звуков несогласностьВозвещает нам опасность,То растет беда глухая, то спадает, как прилив!Слух наш чутко ловит волны в перемене звуковой,Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий прибой! 4 Похоронный слышен звон,Долгий звон!Горькой скорби слышны звуки, горькой жизни кончен сон.Звук железный возвещает о печали похорон!И невольно мы дрожим,От забав своих спешимИ рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим.Неизменно-монотонный,Этот возглас отдаленный,Похоронный тяжкий звон,Точно стон,Скорбный, гневный,И плачевный,Вырастает в долгий гул,Возвещает, что страдалец непробудным сном уснул.В колокольных кельях ржавых,Он для правых и неправыхГрозно вторит об одном:Что на сердце будет камень, что глаза сомкнутся сном.Факел траурный горит,С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко говорит,Кто-то черный там стоит,И хохочет, и гремит,И гудит, гудит, гудит,К колокольне припадает,Гулкий колокол качает,Гулкий колокол рыдает,Стонет в воздухе немомИ протяжно возвещает о покое гробовом.

Между гор и долинЕдет рыцарь один,Никого ему в мире не надо.Он все едет вперед,Он все песню поет,Он замыслил найти Эльдорадо. Но в скитаньях — одинДожил он до седин,И погасла былая отрада.Ездил рыцарь везде,Но не встретил нигде,Не нашел он нигде Эльдорадо. И когда он устал,Пред скитальцем предсталСтранный призрак — и шепчет: «Что надо?»Тотчас рыцарь ему:«Расскажи, не пойму,Укажи, где страна Эльдорадо?» И ответила Тень:«Где рождается день,Лунных Гор где чуть зрима громада.Через ад, через рай,Все вперед поезжай,Если хочешь найти Эльдорадо!»

Это было давно, это было давно,В королевстве приморской земли:Там жила и цвела та, что звалась всегда,Называлася Аннабель-Ли,Я любил, был любим, мы любили вдвоем,Только этим мы жить и могли. И, любовью дыша, были оба детьмиВ королевстве приморской земли.Но любили мы больше, чем любят в любви,—Я и нежная Аннабель-Ли,И, взирая на нас, серафимы небесТой любви нам простить не могли. Оттого и случилось когда-то давно,В королевстве приморской земли,—С неба ветер повеял холодный из туч,Он повеял на Аннабель-Ли;И родные толпой многознатной сошлисьИ ее от меня унесли,Чтоб навеки ее положить в саркофаг,В королевстве приморской земли. Половины такого блаженства узнатьСерафимы в раю не могли,—Оттого и случилось (как ведомо всемВ королевстве приморской земли),—Ветер ночью повеял холодный из тучИ убил мою Аннабель-Ли. Но, любя, мы любили сильней и полнейТех, что старости бремя несли,—Тех, что мудростью нас превзошли,—И ни ангелы неба, ни демоны тьмы,Разлучить никогда не могли,Не могли разлучить мою душу с душойОбольстительной Аннабель-Ли. И всегда луч луны навевает мне сныО пленительной Аннабель-Ли:И зажжется ль звезда, вижу очи всегдаОбольстительной Аннабель-Ли;И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,С незабвенной — с невестой — с любовью моей-Рядом с ней распростерт я вдали,В саркофаге приморской земли.

Стихотворение доступно в переводах и . Перевод: Михаил Александрович Зенкевич Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,Задремал я над страницей фолианта одного,И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,Будто глухо так затукал в двери дома моего.«Гость,— сказал я,— там стучится в двери дома моего,Гость — и больше ничего». Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер.Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги далиОблегченье от печали по утраченной Линор,По святой, что там, в Эдеме ангелы зовут Линор,—Безыменной здесь с тех пор. Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторахПолонил, наполнил смутным ужасом меня всего,И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:«Это гость лишь запоздалый у порога моего,Гость какой-то запоздалый у порога моего,Гость — и больше ничего». И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга.«Извините, сэр иль леди,— я приветствовал его,—Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки,Так неслышны ваши стуки в двери дома моего,Что я вас едва услышал»,— дверь открыл я: никого,Тьма — и больше ничего. Тьмой полночной окруженный, так стоял я, погруженныйВ грезы, что еще не снились никому до этих пор;Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака,Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: «Линор!»Это я шепнул, и эхо прошептало мне: «Линор!»Прошептало, как укор. В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двериИ услышал стук такой же, но отчетливей того.«Это тот же стук недавний,—я сказал,— в окно за ставней,Ветер воет неспроста в ней у окошка моего,Это ветер стукнул ставней у окошка моего,—Ветер — больше ничего». Только приоткрыл я ставни — вышел Ворон стародавний,Шумно оправляя траур оперенья своего;Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо;С видом леди или лорда у порога моего,Над дверьми на бюст Паллады у порога моегоСел — и больше ничего. И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале,Видя важность черной птицы, чопорный ее задор,Я сказал: «Твой вид задорен, твой хохол облезлый черен,О зловещий древний Ворон, там, где мрак Плутон простер,Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простер?»Каркнул Ворон: «Nevermore». Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей,Хоть ответ ее без смысла, невпопад, был явный вздор;Ведь должны все согласиться, вряд ли может так случиться,Чтобы в полночь села птица, вылетевши из-за штор,Вдруг на бюст над дверью села, вылетевши из-за штор,Птица с кличкой «Nevermore». Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грустиДушу всю свою излил он навсегда в ночной простор.Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши,И шепнул я вдруг вздохнувши: «Как друзья с недавних пор,Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор».Каркнул Ворон: «Nevermore!» При ответе столь удачном вздрогнул я в затишьи мрачном,И сказал я: «Несомненно, затвердил он с давних пор,Перенял он это слово от хозяина такого,Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор,Похоронный звон надежды и свой смертный приговорСлышал в этом «nevermore». И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали,Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор,Сел на бархате лиловом в размышлении суровом,Что хотел сказать тем словом Ворон, вещий с давних пор,Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор,Хриплым карком: «Nevermore». Так, в полудремоте краткой, размышляя над загадкой,Чувствуя, как Ворон в сердце мне вонзал горящий взор,Тусклой люстрой освещенный, головою утомленнойЯ хотел склониться, сонный, на подушку на узор,Ах, она здесь не склонится на подушку на узорНикогда, о, nevermore! Мне казалось, что незримо заструились клубы дымаИ ступили серафимы в фимиаме на ковер.Я воскликнул: «О несчастный, это Бог от муки страстнойШлет непентес-исцеленье от любви твоей к Линор!Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!»Каркнул Ворон: «Nevermore!» Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных норЗанесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу,Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор,Обрести бальзам от муки, там, у Галаадских гор?»Каркнул Ворон: «Nevermore!» Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!Если только бог над нами свод небесный распростер,Мне скажи: душа, что бремя скорби здесь несет со всеми,Там обнимет ли, в Эдеме, лучезарную Линор —Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор?»Каркнул Ворон: «Nevermore!» «Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! —Я, вскочив, воскликнул: — С бурей уносись в ночной простор,Не оставив здесь, однако, черного пера, как знакаЛжи, что ты принес из мрака! С бюста траурный уборСкинь и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!»Каркнул Ворон: «Nevermore!» И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья,С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор;Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте,И под люстрой, в позолоте, на полу, он тень простер,И душой из этой тени не взлечу я с этих пор.Никогда, о, nevermore! Перевод: Константин Дмитриевич Бальмонт Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,Над старинными томами я склонялся в полусне,Грёзам странным отдавался, вдруг неясный звук раздался,Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.«Это верно», прошептал я, «гость в полночной тишине,‎Гость стучится в дверь ко мне». Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени рыданья…И в камине очертанья тускло тлеющих углей…О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответаНа страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней,О Леноре, что блистала ярче всех земных огней,‎О светиле прежних дней. И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,Трепет, лепет, наполнявший тёмным чувством сердце мне.Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя: —«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,Поздний гость приюта просит в полуночной тишине —‎Гость стучится в дверь ко мне». Подавив свои сомненья, победивши опасенья,Я сказал: «Не осудите замедленья моего!Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук неясныйСлишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,Я не слышал» — тут раскрыл я дверь жилища моего: —‎Тьма, и больше ничего. Взор застыл, во тьме стеснённый, и стоял я изумлённый,Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, —Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, —‎Эхо, больше ничего. Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, —Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,Там, за ставнями, забилось у окошка моего,Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, —‎Ветер, больше ничего». Я толкнул окно с решёткой, — тотчас важною походкойИз-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошёл спесиво,И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей,Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,‎Он взлетел — и сел над ней. От печали я очнулся и невольно усмехнулся,Видя важность этой птицы, жившей долгие года.«Твой хохол ощипан славно и глядишь ты презабавно»,Я промолвил, «но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда!»‎Молвил Ворон: «Никогда». Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало,Подивился я всем сердцем на ответ её тогда.Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь когда —Сел над дверью — говорящий без запинки, без труда —‎Ворон с кличкой: «Никогда». И, взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он,Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».‎Ворон молвил: «Никогда». Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной,«Верно, был он», я подумал, «у того, чья жизнь — Беда,У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченьеРек весной, чьё отреченье от Надежды навсегдаВ песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,‎Вновь не вспыхнет никогда.» Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,Кресло я своё придвинул против Ворона тогда,И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежнойОтдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да.«Но о чём твердит зловещий этим чёрным «Никогда»,‎Страшным криком «Никогда». Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,И с печалью запоздалой, головой своей усталой,Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда: —Я один, на бархат алый та, кого любил всегда,‎Не прильнёт уж никогда. Но постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет,То с кадильницей небесной Серафим пришёл сюда?В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»‎Каркнул Ворон: «Никогда». И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты иль дух ужасный,Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, —Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,В край, Тоскою одержимый, ты пришёл ко мне сюда!О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи, когда?»Каркнул Ворон: «Никогда». «Ты пророк», вскричал я, «вещий! Птица ты иль дух зловещий,Этим Небом, что над нами — Богом скрытым навсегда —Заклинаю, умоляя, мне сказать, — в пределах РаяМне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»‎Каркнул Ворон: «Никогда». И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, чёрной,Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!Вынь свой жёсткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»‎Каркнул Ворон: «Никогда». И сидит, сидит зловещий, Ворон чёрный, Ворон вещий,С бюста бледного Паллады не умчится никуда,Он глядит, уединённый, точно Демон полусонный,Свет струится, тень ложится, на полу дрожит всегда,И душа моя из тени, что волнуется всегда,‎Не восстанет — никогда!

Из всех, кому тебя увидеть — утро,Из всех, кому тебя не видеть — ночь,Полнейшее исчезновенье солнца,Изъятого из высоты Небес, —Из всех, кто ежечасно, со слезами,Тебя благословляет за надежду,За жизнь, за то, что более, чем жизнь,За возрожденье веры схороненной,Доверья к Правде, веры в Человечность, —Из всех, что, умирая, прилеглиНа жесткий одр Отчаянья немогоИ вдруг вскочили, голос твой услышав,Призывно-нежный зов: «Да будет свет!», —Призывно-нежный голос, воплощенныйВ твоих глазах, о, светлый серафим, —Из всех, кто пред тобою так обязан,Что молятся они, благодаря, —О, вспомяни того, кто всех вернее,Кто полон самой пламенной мольбой,Подумай сердцем, это он взываетИ, создавая беглость этих строк,Трепещет, сознавая, что душоюОн с ангелом небесным говорит.

Фантазия — для той, чей взор огнистый — тайна!(При нем нам кажется, что звезды Леды — дым).Здесь встретиться дано, как будто бы случайно,В огне моих стихов, ей с именем своим.Кто всмотрится в слова, тот обретет в них чудо:Да, талисман живой! да, дивный амулет!Хочу на сердце я его носить! ПовсюдуИщите же! Стихи таят в себе ответ.О, горе, позабыть хоть слог один. НаградаТогда потеряна. А между тем данаНе тайна Гордия: рубить мечом не надо!Нет! С крайней жаждою вникайте в письмена!Страница, что теперь твой взор, горящий светом,Обходит медленно, уже таит в стихахТри слова сладостных, знакомых всем поэтам,Поэта имя то, великое в веках!И пусть обманчивы всегда все буквы (больноСознаться) ах, пусть лгут, как Мендес Фердинанд, —Синоним истины тут звуки!.. Но довольно.Вам не понять ее, — гирлянда из гирлянд.

Прежде мирный дол здесь был,Где никто, никто не жил;Люди на войну ушли,Звездам вверив волю пашен,Чтоб в ночи, с лазурных башен,Тайну трав те стерегли.Где, лениво скрыт в тюльпаны,Днем спал солнца луч багряный.Видит каждый путник ныне:Нет покоя в той пустыне.Все — в движеньи, все — дрожит,Кроме воздуха, что спитНад магической пустыней. Здесь ветра нет; но в дрожи лес,Волна волне бежит в разрез,Как в море у седых Гебрид.А! ветра нет, но вдаль бежитТуч грозовых строй в тверди странной,С утра до ночи, — непрестанно,Над сонмом фиалок, что стремятВ высь лики, словно женский взгляд,И лилий, что дрожат, сплетясьУ плит могил в живую вязь,Дрожат, — и с куп их, что слеза,По каплям, вниз течет роса;Дрожат; — что слезы, вниз, меж тем,Спадают капли крупных гемм.

Я жил один,В стране кручин(В душе был озерный покой).Но нежная стала Юлэлей моей стыдливой женой,Златокудрая стала Юлэлей моей счастливой женой! Темней, ах, темнейЗвезды ночей,Чем очи любимицы грез!И легкий туман,Луной осиян,С переливами перлов и роз,Не сравнится с небрежною прядью — скромной Юлэлей волос,Не сравнится с случайною прядью — огнеокой Юлэлей волос. Сомнений и бедС поры этой нет,Ибо вместе мы с этих пор,И ярко днемОзаряет лучомНам Астарта небесный простор,И милая взводит Юлэлей к ней материнский свой взор,И юная взводит Юлэлей к ней свой фиалковый взор!

Скорбь и пепел был цвет небосвода,Листья сухи и в форме секир,Листья скрючены в форме секир.Моего незабвенного года,Был октябрь, и был сумрачен мир.То был край, где спят Обера воды,То был дымно-туманный Уир, —Лес, где озера Обера воды,Ведьм любимая область — Уир. Кипарисов аллеей, как странник,Там я шел с Психеей вдвоем,Я с душою своей шел вдвоем,Мрачной думы измученный странник.Реки мыслей катились огнем,Словно лава катилась огнем,Словно серные реки, что ЯникЛьет у полюса в сне ледяном,Что на северном полюсе ЯникСо стоном льет подо льдом. Разговор наш был — скорбь без исхода,Каждый помысл — как взмахи секир,Память срезана взмахом секир:Мы не помнили месяца года(Ах, меж годами страшного года!),Мы забыли, что в сумраке мир,Что поблизости Обера воды(Хоть когда-то входили в Уир!),Что здесь озера Обера воды,Лес и область колдуний — Уир! Дали делались бледны и серы,И заря была явно близка,По кадрану созвездий — близка,Пар прозрачный вставал, полня сферы,Озаряя тропу и луга;Вне его полумесяц АшерыСтранно поднял двойные рога,Полумесяц алмазной АшерыЧетко поднял двойные рога. Я сказал: «Он нежнее Дианы.Он на скорбных эфирных путях,Веселится на скорбных путях.Он увидел в сердцах наших раны,Наши слезы на бледных щеках;Он зовет нас в волшебные страны,Сквозь созвездие Льва в небесах —К миру Леты влечет в небесах.Он возходит в блаженные страныИ нас манит, с любовью в очах,Мимо логова Льва, сквозь туманы,Манит к свету с любовью в очах.» Но, поднявши палец, ПсихеяПрошептала: «Он странен вдали!Я не верю звезде, что вдали!О спешим! о бежим! о скорее!О бежим, чтоб бежать мы могли!»Говорила, дрожа и бледнея,Уронив свои крылья в пыли,В агонии рыдала, бледнеяИ влача свои крылья в пыли,Безнадежно влача их в пыли. Я сказал: «Это — только мечтанье!Дай итти нам в дрожащем огне,Искупаться в кристальном огне.Так, в сибиллином этом сияньи,Красота и надежда на дне!Посмотри! Свет плывет к вышине!О, уверуем в это мерцанье,И ему отдадимся вполне!Да, уверуем в это мерцанье,И за ним возлетим к вышине,Через ночь — к золотой вышине!» И Психею, — шепча, — целовал я,Успокаивал дрожь ее дум,Побеждал недоверие дум,И свой путь с ней вдвоем продолжал я.Но внезапно, высок и угрюм,Саркофаг, и высок и угрюм,С эпитафией дверь — увидал я.И, невольно, смущен и угрюм,«Что за надпись над дверью?» сказал я.Мне в ответ: «Юлалюм! Юлалюм!То — могила твоей Юлалюм!» Стало сердце — скорбь без исхода,Каждый помысл — как взмахи секир,Память — грозные взмахи секир.Я вскричал: «Помню прошлого годаЭту ночь, этот месяц, весь мир!Помню: я же, с тоской без исхода,Ношу страшную внес в этот мир(Ночь ночей того страшного года!).Что за демон привел нас в Уир!Так! то — мрачного Обера воды,То — всегда туманный Уир!Топь и озера Обера воды,Лес и область колдуний — Уир!»

«Сыскать, — так молвил Соломон Дурак, —Нам не легко в сонете пол-идеи.И чрез пустое видим мы яснее,Чем рыбин чрез неапольский колпак. Суета сует! Он не под силу дамам,И все ж, ах! рифм Петрарки тяжелей.Из филина пух легкий, ветер, взвей, —И будет он, наверно, тем же самым.» Наверняка тот Соломон был прав;Смысл не велик лирических забав, —Что колпаки иль пузыри из мыла! Но за сонетом у меня есть сила,Бессмертен мой, как будто темный, стих:Я имя поместил в словах моих!

Он на коне,В стальной броне;В лучах и тенях Ада,Песнь на устах,В днях и годахИскал он Эль-Дорадо. И стал он сед,От долгих лет,На сердце — тени Ада.Искал года,Но нет следаСтраны той — Эль-Дорадо. И он устал,В степи упал…Предстала Тень из Ада,И он, без сил,Ее спросил:«О Тень, где Эль-Дорадо?» «На склоны чер-ных Лунных горПройди, — где тени Ада!»В ответ Она:«Во мгле без дна —Для смелых — Эль-Дорадо!»

Смотри! огни во мраке блещут(О, ночь последних лет!).В театре ангелы трепещут,Глядя из тьмы на свет,Следя в слезах за пантомимойНадежд и вечных бед.Как стон, звучит оркестр незримый:То — музыка планет. Актеров сонм, — подобье бога, —Бормочет, говорит,Туда, сюда летит с тревогой, —Мир кукольный, спешит.Безликий некто правит ими,Меняет сцены вид,И с кондоровых крыл, незримый,Проклятие струит. Нелепый фарс! — но невозможноНе помнить мимов тех,Что гонятся за Тенью, с ложнойНадеждой на успех,Что, обегая круг напрасный,Идут назад, под смех!В нем ужас царствует, в нем властныБезумие и Грех. Но что за образ, весь кровавый,Меж мимами ползет?За сцену тянутся суставы,Он движется вперед,Все дальше, — дальше, — пожираяИграющих, и вотТеатр рыдает, созерцаяВ крови ужасный рот. Но гаснет, гаснет свет упорный!Над трепетной толпойВниз занавес спадает черный,Как буря роковой.И ангелы, бледны и прямы,Кричат, плащ скинув свой,Что «Человек» — названье драмы,Что «Червь» — ее герой!

Заката сладкая услада!Отец! я не могу признать,Чтоб власть земная — разрешатьМогла от правой казни ада.Куда пойду за гордость я,Что спорить нам: слова пустые!Но, что надежда для тебяТо мне — желаний агония!Надежды? Да, я знаю их,Но их огонь — огня прекрасней,Святей, чем все о рае басни…Ты непоймешь надежд моих! Узнай, как жажда славных делДоводит до позора. С детства(О, горе! Страшное наследство!)Я славу получил в удел.Пусть пышно ею был украшенВенец на голове моей,Но было столько муки в ней,Что ад мне более не страшен.Но сердце плачет о весне,Когда цветы сияли мне;И юности рог отдаленныйВ моей душе, невозвратим,Поет, как чара: над твоимНебытием — звон похоронный! Я не таким был прежде. ТаКорона, что виски мне сжала,Мной с бою, в знак побед, взята.Одно и то же право далоРим — Цезарю, а мне — венец:Сознанья мощного награда,Что с целым миром спорить радоИ торжествует наконец! На горных кручах я возрос.Там, по ночам, туман ТаглеяКропил ребенка влагой рос;Там взрывы ветра, гулы гроз,В крылатых схватках бурно рея,Гнездились в детский шелк волос. Те росы помню я! Не спалЯ, грезя под напев ненастья,Вкушая адское причастье;А молний свет был в полночь ал;И тучи рвал, и их знамёна,Как символ власти вековой,Теснились в высоте; но войВоенных труб, но буря стонаКричали в переменной мглеО буйных битвах на земле.И я, ребенок, — о, безумный! —Пьянея под стогласный бред,Свой бранный клич, свой клич побед,Вливал свой голос в хаос шумный. Когда мне вихри выли в слухИ били в грудь дождем суровым,Я был безумен, слеп и глух;И мне казалось: лавром новымМеня венчать пришел народ.В громах лавины, в реве водЯ слышал, — рушатся державы,Теснятся пред царем рабы;Я слышал — пленников мольбы,Льстецов у трона хор лукавый. Лишь с той поры жестокой страстьюЯ болен стал, — упиться властью,А люди думали, она,Та страсть, тирану врождена.Но некто был, кто, не обманутМной, знал тогда, когда я былТак юн, так полон страстных сил(Ведь с юностью и страсти вянут),Что сердце, твердое как медь,Способно таять и слабеть. Нет речи у меня, — такой,Чтоб выразить всю прелесть милой;С ее волшебной красотойСлова померятся ли силой?Ее черты в моих мечтах —Что тень на зыблемых листах!Так замереть над книгой знаньяЗапретного мне раз пришлось;Глаз жадно пил строк очертанья…Но буквы, — смысл их, — все слилосьВ фантазиях… — без содержанья. Она была любви достойна;Моя любовь была светла;К ней зависть — ангелов моглаОжечь в их ясности спокойной.Ее душа была — что храм,Мои надежды — фимиамНевинный и по-детски чистый,Как и сама она… К чемуЯ, бросив этот свет лучистый,К иным огням пошел во тьму! В любовь мы верили, вдвоемБродя в лесах и по пустыням;Ей грудь моя была щитом;Когда же солнце в небе синемСмеялось нам, я — небесаВстречал, глядя в ее глаза.Любовь нас учит верить в чувство.Как часто, вольно, без искусства,При смехе солнца, весь в мечтах,Смеясь девической причуде,Я вдруг склонялся к нежной грудиИ душу изливал в слезах.И были речи бесполезны;Не упрекая, не кляня,Она сводила на меняСвой взгляд прощающий и звездный. Но в сердце, больше чем достойномЛюбви, страстей рождался спор,Чуть Слава, кличем беспокойным,Звала меня с уступов гор.Я жил любовью. Все, что в миреЕсть, — на земле, — в волнах морей, —И в воздухе, — в безгранной шири, —Все радости, — припев скорбей(Что тоже радость), — идеальность, —И суета ночной мечты, —И, суета сует, реальность(Свет, в коем больше темноты), —Все исчезало в легком дыме,Чтоб стать, мечтой озарено,Лишь лик ее, — и имя! — имя! —Две разных вещи, — но одно! Я был честолюбив. Ты знал ли,Старик, такую страсть? О, нет!Мужик, потом не воздвигал лиЯ трон полмира? Мне весь светДивился, — я роптал в ответ!Но, как туманы пред рассветом,Так таяли мои мечтыВ лучах чудесной красоты, —Пусть длиться было ей (что в этом!)Миг, — час, — иль день! Сильней, чем страсть,Гнела ее двойная власть. Раз мы взошли с ней до вершиныГоры, чьи кручи и стремниныВставали из волнистой тьмы,Как башни; созерцали мыВ провалах — низкие холмыИ, словно сеть, ручьи долины.Я ей о гордости и властиТам говорил, — но так, чтоб всеОдним лишь из моих пристрастийКазалось. — И в глазах ееЧитал я, может быть невольный,Ответ — живой, хоть безглагольный!Румянец на ее щекахСказал: она достойна трона!И я решил, что ей коронаЦветы заменит на висках. То было — мысли обольщенье!В те годы, — вспомни, мой отец, —Лишь в молодом воображеньиНосил я призрачный венец.Но там, где люди в толпы сжаты,Лев честолюбия — в цепях,Над ним с бичом закон-вожатый;Иное — между гор, в степях.Где дикость, мрачность и громадностьВ нем только разжигают жадность. Взгляни на Самарканд. Ведь он —Царь всей земли. Он вознесенНад городами; как солому,Рукой он держит судьбы их;Что было славой дней былых,Он разметал подобно грому.Ему подножьем — сотни стран,Ступени к трону мировому;И кто на троне? — Тамерлан!Все царства, трепетны и немы,Ждут, что их сломит великан, —Разбойник в блеске диадемы! Ты, о Любовь, ты, чей бальзамТаит целенье неземное,Спадающая в душу нам,Как дождь на луг, иссохший в зное!Ты, мимо пронося свой дар,Спаляющая как пожар!Ты, полнящая все святыниНапевами столь странных лирИ дикой прелестью! — отнынеПрощай: я покорил весь мир. Когда надежд орел парящийПостиг, что выше нет вершин,Он лет сдержал и взор горящийВперил в свое гнездо у льдин.Был свет вечерний. В час закатаПечаль находит на сердца:Мы жаждем пышностью богатойДня насладиться до конца.Душе ужасен мрак тумана,Порой столь сладостный; онаВнимает песню тьмы (и странноТа песнь звучит, кому слышна!).В кошмаре, так на жизнь похожем,Бежать хотим мы и не можем. Пусть эта белая лунаНа все кругом льет обольщенье;Ее улыбка — холодна;(Все замерло, все без движенья);И, в этот час тоски, она —Посмертное изображенье!Что наша юность? — Солнце лета.Как горестен ее закат!Уж нет вопросов без ответа,Уж не прийти мечтам назад;Жизнь вянет, как цветок, — бескровней,Бескрасочней от зноя… Что в ней! Я в дом родной вернулся, — ноЧужим, пустым он стал давно.Вошел я тихо в сени домаДверь мшистую толкнув, поникУ входа, — и во тьме возникТам голос, прежде столь знакомый!О, я клянусь тебе, старик!В аду, в огне и вечной ночи,Нет, нет отчаянья жесточе! Я вижу в грезах осиянных, —Нет! знаю, ибо смерть за мнойИдя из области избранных,Где быть не может снов обманных,Раскрыла двери в мир иной,И истины лучи (незримойТебе) мне ярки нестерпимо, —Я знаю, что Иблис в тениПоставил людям западни.Иначе как же, в рощах нежныхЛюбви, той, чей так светел взгляд,Той, что на перья крыльев снежныхЛьет каждодневно ароматЛюдских молитв, дар душ мятежных, —В тех рощах, где лучи снуютСквозь ветви блеском столь богатым,Что даже мошки, даже атомОт глаз Любви не ускользнут, —Как мог, скажи мне, там разлитьсяЯд честолюбия в крови,Столь дерзко, чтоб с насмешкой впитьсяВ святые волосы Любви!

Счастливейший день! — счастливейший час! —Что сердце усталое знало!Вы, гордые грезы! надежды на власть!Все, все миновало. Надежды на власть! — Да! я помню: об том(Мне память былое приводит)Мечтал я когда-то во сне молодом…Но пусть их проходят! И гордые грезы? — Теперь мне — что в них!Пусть яд их был мною усвоен,Но пусть он палит ныне темя других.Мой дух! будь спокоен. Счастливейший день! — счастливейший час! —Что сердце усталое знало,Вы, гордые взгляды! вы, взгляды на власть!Все, все миновало. Но если бы снова и взяли вы верх,Но с бредом мученья былого, —Вас, миги надежд, я отверг бы, отверг,Чтоб не мучиться снова! Летите вы с пеньем, но гибель и страхЗмеится, как отблеск, по перьям,И каплет с них яд, сожигающий в прахТого, кто вас принял с доверьем.

Сядь, Изабель, сядь близ меня,Где лунный луч скользит играя,Волшебней и прекрасней дня.Вот — твой наряд достоин рая!Двузвездьем глаз твоих я пьян!Душе твой вздох как небо дан!Тебе взвил кудри отблеск лунный,Как ветерок цветы в июне.Сядь здесь! — Кто нас привел к луне?Иль, дорогая, мы — во сне? Огромный был цветок в саду(Для вас он роза), — на звездуВ созвездьи Пса похож; колеблемПолночным ветром, дерзко стеблемМеня хлестнул он, что есть сил,Живому существу подобен,Так, что, невольно гневно-злобен,Цветок надменный я сломил, —Неблагодарности отмстил, —И лепестки взвил ветер бурный,Но в небе вдруг, в просвет лазурный.Взошла из облаков луна,Всегда гармонии полна. Есть волшебство в луче том(Ты поклялась мне в этом!)Как фантастичен он, —Спирален, удлинен;Дробясь в ковре зеленом,Он травы полнит звоном.У нас все знать должны,Что бледный луч луны,Пройдя в щель занавески,Рисуя арабески,И в сердце темнотыГоря в любой пылинке,Как в мошке, как в росинке, —Сон счастья с высоты! Когда ж наступит день?Ночь, Изабель, и теньСтрашны, полны чудес,И тучевидный лес,Чьи формы брезжут странноВ слепых слезах тумана.Бессмертных лун чреда, —Всегда, — всегда, — всегда, —Меняя мутно вид,Ущерб на диск, — бежит,Бежит, — улыбкой бледнойСвет звезд гася победно. Одна по небосклонуНисходит — на коронуГоры, к ее престолуЦентр клонит, — долу, — долу, —Как будто в этот срокНаш сон глубок — глубок!Туман огромной сферы,Как некий плащ без меры,Спадает в глубь долин, —На выступы руин, —На скалы, — водопады, —(Безмолвные каскады!) —На странность слов, — о горе! —На море, ах! на море!

По тропинке одинокойЯ вернулся из страны,Где царит во тьме глубокойПризрак Ночи-сатаны,На окраине далекой,Средь отверженных духов —Вне пространства и веков. Там деревья-великаны,Облеченные в туманы,Невидимками стоят;Скалы темные глядятС неба красного — в озера,Беспредельные для взора…Льют безмолвные ручьиВоды мертвые свои,Воды, сонные, немыеВ реки темно-голубые. Там, белея в тьме ночной,Над холодною водой,Точно спутанные змеи,Вьются нежные лилеи.И во всяком уголке, —И вблизи и вдалеке, —Где виднеются озёра,Беспредельные для взора, —Где, белея в тьме ночной,Над холодною водой,Точно спутанные змеи,Вьются нежные лилеи, —Возле дремлющих лесов, —Близ плеснеющих прудов,Полных гадов и драконов, —Вдоль вершин и горных склонов, —С каждым шагом на путиСтранник может там найтиВ дымке белых одеянийТени всех Воспоминаний…Чуть заметная на взгляд,Дрожь колеблет их наряд;Кто пройдет близ тени дивной, —Слышит вздох ее призывный.То — давнишние друзья,Лица, некогда живые, —Те, что Небо и ЗемляВзяли в пытках агонии. Кто, судьбой не пощажен,Вынес бедствий легион,Тот найдет покой желанныйВ той стране обетованной.Этот дальний, темный крайВсем печальным — чистый рай!Но волшебную обительЗаслонил ее ВластительНепроглядной пеленой;Если ж он душе больнойРазрешит в нее пробраться, —Ей придется любоватьсяВсем, что некогда цвело, —В закопченное стекло. По тропинке одинокойЯ вернулся из страны,Где царит во тьме глубокойПризрак Ночи-сатаны,На окраине далекой,Средь отверженных духов, —Вне пространства и веков.

I Я в юности того знал, с кем земля,Храня от прочих тайну, говорила,И с самого рождения былаВ нем жаркая трепещущая силаОт ночи и сияющего дня,И дух его пылал, как их светила.Не ведал дух, пока пылала страсть,Что именно над ним имеет власть. II Быть может, мой рассудок помраченЛуны в ночи серебряным сияньем,Но мнится мне, что мудрости законТак не силен со всем своим познаньем,Как этот дикий свет, что, будто сон,Не облаченный в явь, нам платит даньюИ оживляет чарами в ночи,Несущей через мрак его лучи. III Не та ли в нас разбудит ворожбаЛюбовь к тому, что прежде было скрытоПод веками во тьме, пока, дрожа,Слеза не оживит его — но тихо,Не раскрывая на него глазаПустым часам, которые — лишь свитаЕдинственному мигу, что, как знак,Струною арфы данный, гонит мрак. IV О будущем других миров толкуя,Открытом для тех избранных, кто сам,Оставив Небо, выбрал бы инуюСудьбу, предпочитая всем дарамВозвышенным их сердцу дорогуюВойну — грозя не вере, Небесам!Сражаясь с ними силою отчаяньяВ короне из высокого призванья.

То было полночью, в Июне,В дни чарованья полнолуний;И усыпляюще-росистыйШел пар от чаши золотистой,За каплей капля, ниспадалНа мирные вершины скалИ музыкально, и беспечноСтруился по долине вечной.Вдыхала розмарин могила;На водах лилия почила;Туманом окружая грудь,Руина жаждала — уснуть;Как Лета (видишь?) дремлют воды,Сознательно, в тиши природы,Чтоб не проснуться годы, годы!Вкусила красота покой…Раскрыв окно на мир ночной,Айрина спит с своей Судьбой. Прекрасная! о, почемуОкно открыто в ночь и тьму?Напев насмешливый, с ракит,Смеясь, к тебе в окно скользит, —Бесплотный рой, колдуний ройИ здесь, и там, и над тобой;Они качают торопливо,То прихотливо, то пугливо,Закрытый, с бахромой, альков,Где ты вкусила негу снов;И вдоль стены, и на полуТрепещет тень, смущая мглу. Ты не проснешься? не ужаснешься?Каким ты грезам отдаешься?Ты приплыла ль из-за морейДивиться зелени полей?Наряд твой странен! Ты бледна!Но как твоя коса пышна!Как величава тишина! Айрина спит. О если б сонГлубок мог быть, как долог он!Храни, о небо, этот сон!Да будет святость в этой спальне!Нет ложа на земле печальней.О Боже, помоги же ейНе открывать своих очей,Пока скользит рой злых теней. Моя Любовь, спи! Если б сонСтал вечным так, как долог он!Червь, не тревожь, вползая, сон!Пусть где-то в роще, древней, темной,Над ней восстанет свод огромный,Свод черной и глухой гробницы,Что раскрывал, как крылья птицы,Торжественно врата своиНад трауром ее семьи, —Далекий, одинокий вход,Та дверь, в какую, без забот,Метала камни ты, ребенком, —Дверь склепа, с отголоском звонким,Чье эхо не разбудишь вновь(Дитя греха! моя любовь!),Дрожа, заслыша долгий звон:Не мертвых ли то слышен стон?

Пусть останется с тобойПоцелуй прощальный мой!От тебя я ухожу,И тебе теперь скажу:Не ошиблась ты в одном, —Жизнь моя была лишь сном.Но мечта, что сном жила,Днем ли, ночью ли ушла,Как виденье ли, как свет,Что мне в том, — ее уж _нет_.Все, что зрится, мнится мне,Все есть только сон во сне. Я стою на берегу,Бурю взором стерегу.И держу в руках своихГорсть песчинок золотых.Как они ласкают взгляд!Как их мало! Как скользятВсе — меж пальцев — вниз, к волне,К глубине — на горе мне!Как их бег мне задержать,Как сильнее руки сжать?Сохранится ль хоть одна,Или все возьмет волна?Или то, что зримо мне,Все есть только сон во сне?

В виденьях темноты ночнойМне снились радости, что были;Но грезы жизни, сон денной,Мне сжали сердце — и разбили.О, почему не правда дня —Сны ночи тем, чей взглядВ лучах небесного огняБылое видеть рад! О сон святой! — о сон святой! —Шум просыпался в мире тесном,Но в жизнь я шел, ведом тобой,Как некий дух лучом чудесным.Пусть этот луч меж туч, сквозь муть,Трепещет иногда, —Что ярче озарит нам путь,Чем Истины звезда!

О если б моя юность была сном!И дух не пробуждался — пока домМой в вечности не осветили зори.О да! Ведь даже будь в том сне лишь горе,Он лучше оказался бы, чем явьХолодной правды — для того, кто, знавЛишь хаос страсти в сердце с колыбели,На этой милой жил земле без цели!Но пусть бы сон не кончился вовек,Как те, что длились вечно средь потехВ далеком детстве — пусть бы так случилось,Напрасно мне прощение бы мнилось!Я попусту, пока был ярок светНа летнем небе, искал среди грез следМечтаний дивных — и, ища, оставилОбитель собственной души, в тщеславьеПокинув дом, где жили существа,Что вызвали на свет мои уста.Раз — лишь раз то было — и тот часВ моих воспоминаньях не угас!Незримых чар меня сковала сила,Иль ветра стужа средь ночи пронзила,Навек оставшись в сердце, иль лунаНа сон мой просияла свысокаСтоль хладно, или звезды — будь как будет,Тот сон был как тот ветер — пусть минует. Да я был счастлив, пусть лишь в этом сне,И что бы ни приснилось после мне,Любуюсь я, как красит сновиденьеТуманные нестойкие мгновеньяВ борьбе за сходство с жизнью — тем даряГлаз куда большим, нежели заря.О рае говоря и о любви,Что солнцу никогда не превзойти!

Обручена кольцом,Вдыхая ладан синий,С гирляндой над лицом,В алмазах, под венцом, —Не счастлива ль я ныне! Мой муж в меня влюблен…Но помню вечер синий,Когда мне клялся он:Как похоронный звонЗвучала речь, как стонТого, кто пал, сражен, —Того, кто счастлив ныне. Смягчил он горечь слезМоих в тот вечер синий;Меня (не бред ли грез?)На кладбище отнес,Где мертвецу, меж роз,Шепнула я вопрос:«Не счастлива ль я ныне?» Я поклялась в ответЕму, в тот вечер синий.Пусть мне надежды нет,Пусть веры в сердце нет,Вот — апельсинный цвет:Не счастлива ль я ныне? О, будь мне сужденоДлить сон и вечер синий!Все ужасом полноПред тем, что свершено.О! тот, кто мертв давно,Не будет счастлив ныне!

Романс ты любишь петь, качаясь,Глаза закрыв, крылья смежив,В зеленых ветках старых ив,Что спят, над озером склоняясь.Мне был знаком тот мирный край,Где жил ты, пестрый попугай!Ты азбуке учил ребенка,Твой голос повторял я звонко,Блуждая в чаще без конца,Дитя с глазами мудреца. Но ныне вечный Кондор летВсе небо потрясает властноШумящей бурей гроз и бед;Под твердью мрачной и ненастнойВо мне беспечных звуков нет.А если сронит в день спокойныйОн в сердце мне прозрачный пух,Я нежно петь не смею вслух,В моих руках нет лиры стройной:Я знаю, что душа должнаСозвучной быть с тобой, струна!

Как реквием читать — о смех! —Как петь нам гимн святой!Той, что была прекрасней всехИ самой молодой! Друзья глядят, как на мечту,В гробу на лик святой,И шепчут: «О! Как красотуБесчестить нам слезой?» Они любили прелесть в ней,Но гордость кляли вслух.Настала смерть. Они сильнейЛюбить посмели вдруг. Мне говорят (а между темБолтает вся семья),Что голос мой ослаб совсем,Что петь не должен я И что мой голос, полн былым,Быть должен, в лад скорбей,Столь горестным — столь горестным, —Что тяжко станет ей. Она пошла за небосклон,Надежду увела;Я все ж любовью опьяненК той, кто моей была! К той, кто лежит, — прах лучших грез,Еще прекрасный прах!Жизнь в золоте ее волос,Но смерть, но смерть в очах. Я в гроб стучусь, — упорно бью,И стуки те звучатВезде! везде! — и песнь моюСопровождают в лад. В Июне дней ты умерла,Прекрасной слишком? — Нет!Не слишком рано ты ушла,И гимн мой буйно спет. Не только от земли отторгТебя тот край чудес:Ты видишь больше, чем восторгПред тронами небес! Петь реквием я не хочуВ такую ночь, — о нет!Но твой полет я облегчуПэаном древних лет!