Стихи Дилана Томаса

Этот день подходит к концу,А господь погоняет летоВ лососевом струенье солнца,В моем потрясенном прибоемДоме на сколах скал,Перемешанных с птичьим пеньем,Плавниками, плодами, пеной,Перед прыткой подковой леса,Над песками мокрых медузИ вдовьих рыбацких крестов,Над чайками и парусами,Где люди, черней ворон,Опускаются на колени,С облаками в обнимку тянутСети заката, а цаплиИ гуси почти в небе,И мальчишки кричат, и ракушкиГоворят о семи морях,Вечных водах вдалиОт девятидневной ночиГородов, чьи башни взметутсяПод ветхозаветным ветром,Словно стебли сухой соломы, —В моем непокойном домеЯ пою для вас, посторонних.(Хотя песня жжется, вздымаетМои косолапые звуки,Как пламя птиц — повернувшийсяК осени лес мирозданья).Я пою по хрупким листкамС отпечатками пальцев моря —Листки эти скоро сорвутся,Опадут, как листва с деревьев,Рассыплются и пожухнутНочью на черный день.В море всосан лосось,Соскользнуло солнце, немыеЛебеди бьют синевуВ исклеванных сумерках бухты,А я сшиваю бессвязныеЯвленья, и вы узнайте,Что я, переменчивый я,Славлю звезду, оглушеннуюЧайками, морем рожденную,Истерзанную человеком,Благословленную кровью.Вслушайтесь: это же мойГолос у рыб и обрывов!Всмотритесь: это же яСочиняю мычащий ковчегДля врученного мне Уэльса —Белые, словно овцы,Покорные фермы готовыПогрузиться в ревущие воды,Ибо красная ярость и страхРастопила льды на горах.Эй, забившиеся под сводыВластные гулкие совы,Лучи ваших лунных глазОзаряют загоны, пронзаютПоросших покоем предков!Эй, нахохленный голубь,В сумраке темный, почтиКак наш валлийский языкИли почтительный грач,С ветвей твое воркованье,Голубой колобродящий голосТоже слава лесамДля севших в лугах бекасов!Эй. щебечущий мир,Разинувший клювы от страхаПо осажденным отрогам!Эй, вбежавший в пятнистыйСвет на седле пригоркаПрыткий заяц, ты слышишьГул корабельной стройки,Топор мой, пилу и молот?(Песня моя — бессвязныйГрохот и визг, язык мой —Трухлявый гриб-дождевик).Но на изломах мираЗвери глупы и глухи(Хвала звериной природе!).И спят глубоко и чуткоВ лесах по хребтам холмов!Скирды ферм под напоромПотоков сбиваются в стаи,Кудахчут, на крышах амбаровПетухи кричат о войне!О соседи мои с опереньем,Плавниками и мехом, спешитеВ мой лоскутный ковчег,Ко мне, безумному Ною:В глубине колокольца овецИ колокола церквейВозвещают худой мир,А солнце садится, и тениВыстилают мои святыни.Мы пустимся в путь одниИ вдруг под звездами УэльсаУвидим кочевья ковчегов!Над землей, покрытой водой,Направляемые любовьюОт горы к горе поплывутДеревянные острова.Смелей, путеводный голубь!Вы стали морскими волками,Синица, лиса и мышь!Ковчег мой поет на закате,А господь погоняет лето,И потоп до конца процвел.

Не уходи без слов во мрак ночной —Ты должен вспыхнуть в пламени заката,Восстать над неизбежной темнотой! Мудрец поймет, что бесполезен бой,Что крик — не вспышка молнии крылатой,Но не уйдет без слов во мрак ночной. И праведник с последнею волнойПокинет свой залив зеленоватый,Восстав над неизбежной темнотой! Дикарь, поющий солнцу гимн земной,Так поздно узнаёт, что нет возврата.Но не сойдет без слов во мрак ночной! Пусть каждому достался жребий свой —Великие уходят, но тогда-тоГорит их взор падучею звездой. Там, в вышине, слезами удостойМеня, отец мой — горькая утрата, —Не уходи без слов во мрак ночной,Восстань над неизбежной темнотой!

Зачем прохладой веет Юг,А льдом Восток? Нам невдомек,Пока не истощен истокВетров, и Запад ветровойВсех осеней плоды несетИ кожуру плодов.Дитя твердит: «Зачем шелкаМягки, а камни так остры?»Но дождь ночной и сердца кровьЕго поят и темный шлют ответ. А дети, молвя: «Где же Дед Мороз?» —Сжимают ли кометы в кулачках? —Сожмут, когда ребята полуспят,Кометы сном пыльнут в глаза ребят,И души их зареют в полутьме, —Тут ясный отзвучит ответ с горбатых крыш.Все ясно. Звезды нас поройЗовут сопутствовать ветрам,Хоть этот зов, покуда звездный ройВокруг небесных башен держит путь,Чуть слышен до захода звезд.Я слышу лад, и «жить в ладу»,Как школьный колокольчик дребезжит,«Ответа нет», и у меняОтвета нет на детский крик,На отзвук эха, и Снеговика,И призрачных комет в ребячьих кулачках.

Смерть утратит власть над вселенной.Станут голые трупы плотью однойС человеком ветра и закатной луной,Оголятся их кости, претворясь в перегной,Рядом с ними звезды затеплятся въявь,К ним, безумным, вернется разум иной,Утонувшие снова всплывут над волной;Хоть любовников нет — сохранится любовь.Смерть утратит власть над вселенной. Смерть утратит власть над вселенной.Они не умрут, прозябая на дне,Под зыбью морей неисчетные дни;Корчась на дыбе, на колесе,Не струсят, хоть жилы ослабнут все.Вера в их треснет руках пополам,Носорожье зло их боднет на излом,Но, расщепясь, уцелеют они.Смерть утратит власть над вселенной. Смерть утратит власть над вселенной.Чайки в уши им больше кричать не должны,Могут стихнуть отныне вопли волны,И не надо цветку, что расцвел весной,Подставлять свой венчик под дождь проливной.Пусть безумны они и мертвы как бревно,Но, гремя сквозь ромашки, их черепаРвутся к солнцу, пока не взорвалось оно.Смерть утратит власть над вселенной.

Я был мальчишкой, вдобавок плутом,черным прутом от церковных врат(Старый шомпол вздохнул, подыхая по бабам).На пальцах я крался в крыжовенных чащах;Как болтунья-сорока, вопил пугач.И, завидя девочек, обруч катящихПо ослиным выгонам, плавным ухабам,Я краснел как кумач и пускался вскачь,А в качельных, воскресных ночах на лугуВсю луну лобызал мой растленный взгляд.Эти жены-малютки, — на кой мне ляд!Их, поросших листвой, я покинуть могуВ смольно-черных кустах, и пускай скулят! Я стал ветрогоном, притом — вдвойне,И черным зверюгой церковных скамей(Старый шомпол вздохнул, подыхая по сукам).Не тем пострелом, прильнувшим к лунеФитильной, но пьяным телком, и мойСвист всю ночь звучал в дымоходах вертлявых,Городские кровати взывали ко мне,Повитухи росли в полночных канавах,И кого бы ни щупал пьяный телок,Где б ни буйствовал на травяной простыне,Что б ни делал бы в смольно-черной ночи, —Мой трепетный след повсюду пролег. Мужчиной заправским стал я потомИ черным крестом во храме святом(Старый шомпол вздохнул, без подруг погибая).Бренди в расцвете! Я пышно басил;Нет, не котом с весенним хвостом,Чья мышь — кипятковая баба любая,Но бугристым быком, преисполненным сил,В благодатное лето, в полдневный зной,Средь пахучих стад. Поостыла вполнеКровь моя; для чего угодно я могЛечь в постель, и хватало этого мне,Черной, прочной моей душе смоляной. Я полумужчиной стал поделом,Как священники остерегали в былом(Старый шомпол вздохнул над плачевным итогом).Не телком на цепи, не весенним котом,Не сельским быком в травостое густом,Но черным бараном с обломанным рогом.Из мышьей зловонной норы взвиласьМоя кривляка-душа, и вотЯ дал ей незрячий, исхлестанный глаз,Клячи сопатой шкуру и статьИ в смольно-черный нырнул небосвод,Чтоб женскую душу в жены поять. Ничуть не мужчина я ныне, отнюдь,Черной казнью плачу за ревущий мой путь(Старый шомпол вздохнул о неведомой деве).Окаянный, опрятный, прозрачный, лежуВ голубятне, слушая трезвый трезвон;В смольно-черном небе душа обрелаНаконец-то жену с ангелочками в чреве!Этих гарпий она от меня родила.Благочестье молитвы творит надо мной,Небеса черный вздох мой последний блюдут,Мои чресла невинность укрыла в крыла,Все тлетворные добродетели тутМой конец отравляют мукой чумной.

Рука, подписав указ, отправила город в ад.Пятивластие пальцев обложило данью кадык,Удвоило мир умерших, вдвое уменьшив народ.От пяти владык не уйдет ни один из владык. Крутая рука завершается покатым плечом,Белее мела суставы сжатой руки.Гусиное перышко велит приостыть палачам,Которые остудили горячие языки. Рука, подписав декрет, посеяла ужас и злость,Наладила голод и саранчу призвала.Воистину велика рука, у которой есть властьВымарывать имена, озаглавливающие тела. Пять владык отпустили грехи мертвецам,Но не врачуют язв, не утешают сирот.Рука заведует милостью, соперничая с творцом.Но рука без глаз — и слез не прольет.

Он слишком гордым был, чтоб умирать,А умер он, слепой, совсем разбитый…Как? Никому на свете не понять! Отважной гордостью наквозь пропитан,Холодный, но и добрый человек,В тот самый тёмный день в году. И спит он Сном лёгким за последним тем Холмом,Через который перешёл, когда-то.Под волнами травы да будет он – Не меж камней затерянных и голых –Но юн, и как при жизни был, влюблён:Пух над стадами тополей весёлых, А с ним – всё то, чего хотел бы он.Пускай во тьме он не найдёт покоя.И соком смерти не благословлён – Но взыскан Тем, Кто посадил с собоюЕго. В измятой комнате тогдаМолился я, сев на его слепое Разболтанное ложе. И водаВсех смертных рек, кружась в ладони этойТут, в доме онемела… А когда Пал полдень, тьму не отделив от света,Я корни моря, сквозь его глазаОтцветшие, увидел и дыханью, Сочившемуся из него, сказал:«Иди спокойно на свою Голгофу!»Покой. И прах. И добрая земля….

Когда он явлен в деревенском небе(Об этом знает сердце!),Когда он перекрестит грудь востока,Хвалу услышав,Миров Создатель, он по-сельски скроменИ горько плачет На гребнях гор недальних — и в последнемПрибежище зверей и птиц весёлых,В святой долине,Где всё, что создано ещё поёт, хотя уже давно мертво!И ангелы, как пёстрые фазаны,Под лиственными сводами собораКрылами хлопают. И — как роса Все его слёзы смешаны со светом,(О, рука об руку — слеза и луч!).Из чёрной тучи ли, из глаз проткнутых,Падут косые ливни слёз кровавых,В них растворяясь, исчезают солнца,Соскальзывая по Его шероховатымМорщинам-желобкам — Тогда черны и слепы небеса…

Склон меловой теряется в кустарнике, заболоченном, диком,Несколько рек встречаются, отталкивая волны прилива,Кроншнепы перекликаются через реки печальным криком,Несколько рек сливаются в полноводном горле залива. По белой гигантской ляжке пологой горы меловойСреди длинных, тёмных камней –этих женщин мёртвых, давно бесплодных,Я ночью бреду под луной, под только что зачавшей луной,А женщины-камни всё ещё тоскуют о любви и о родах. Их имена давно дождями с могильных камней смыло,Но не ветер звучит над заливом – этих женщин молитва:Молитва о том, чтобы семя живое их освятило:Ведь дано же рекам сливаться в полноводном горле залива! Одинокие эти бабыв ночной вечности изгибаются, словно обняв мужчин, иВ криках кроншнепов слышится их томленье о незачатыхСыновьях,и сочувствует им эта низкая ласковая гора, вся в морщинах,Которая гусинокожей зимой тоже ведь любила когда-то. Давно заледенели тропы, по которым этим бабам ходилось,Под солнцем таким палящим, что впору изжарить быка,Извивались они на телегах, где сено пахучее громоздилось,Так что клочья его взлетали в низкие облака, Подоив коров, они так весело на сено валилисьВ лунном свете с такими же юными как сами они,И нижние юбки, лунной тенью взлетая, под ветром бились,И радовались они полнокровно и верили в лучшие дни. А вы, робкие девушки, что едва за седлом держались,Обхватив грубоватых мальчишек, – и вы, и все, и все,Кто зелёные времена тому назад радостно притворялисьЦветочными изгородями в рассветной прозрачной росе – Все вы, прижмите меня к себе на этой бескрайнойПоляне радостного мира: ведь прах ваш был плотью корнейВсего-то вечность назад! И рядом с корнями отчаянно,Весело хрюкая, рылось в земле розовое лукавство свиней. Как светились тела этих женщин, хоть в свинарнике, хоть на сеновале,Как ляжки парней сверкали!(Куча соломы, как седьмое небо высока!)А те бабы, что в сердцевину солнечного куста залезалиС шершавым садовником, грубым, как язычище быка? Куст ежевики вгонял колючки в их золотые гривы,Неугасимым летом в лунной роще колыхались, как шёлк, тела,И окуналась в туманное озеро,напевавшее что-то камням счастливымТа, кто невестой полей в придорожном доме цвела, И слушала, как желанная – и полная желаний – полянаОбречённо течёт и течёт в наступающие холода,Как визжат, суетясь на рассвете, меховые зверьки монашьего санаПод сводами чертополоха, пока белая сова их не унесёт в никуда. Но бесчинствуют своды леса, продираются рогами олениЧерез чащи, за любовью, между факелами лисьих хвостов,Все звери, все птицы в соединяющей их ночи это – звеньяБесконечной цепи; и только тупые мордочки кротов Молчат над холмиками…А толстушки-девочки, масленые гусыни, –(Медовые груди полны!) – как запрыгивали в кровати вы,Под хлопанье крыльев гусиного султана… И вот, ныне –Где ваша темнота ржаная? И эти, и эти мертвы! А как по весне плясали их башмачки на поляне,Даже скирды от зависти неуклюже пускались в пляс,И светлячки-заколки летали, кружась в тумане,И вот ничего не осталось, и следа не осталось от вас! Не прильнут никакие младенцык этим сотам в голубых прожилках,На земле Матушки-Гусыни камни бесплодны и пусты.Каменные жёны простачков-мужичков! Ведь когда-то жили!А сегодня кроншнепы требуют, чтобы я целовал эти рты Исчезнувшие… Вот проезжает воз сена, но те, неугомонные,Больше на нём не валяются. И маятники их часовБольше давно не качаются, и чайники их запылённыеБольше никому не нужны. И запертые на засов, Ржавеют в папоротниках кухни, как ножницы садовые,Которыми подрезали некогда верхушкиизгородей и кустов,Которые так непокорно всё время вытарчивали, птицеголовые…И от голоса менестреля становилась краснее кровь. Эти женщины…Да, вы все – из домов урожайных, плодных –Крепче держите меня, все, кто слышали, как уплывалЗов колоколов в воскресенье, когда поминают мёртвых,И дождик на выцветший двор с медных языков стекал, Научите меня вечнозеленой любви, чтоб не увянуть ейДаже после того, как осень засыплет могилу листвой,После того, как имя любимой солнце сотрёт с серых камнейИ с креста, заросшего травой… Даже после того… Ну, а по другим дочерям Евы будут плакать толькоТе старинные поклонники, которые их и поныне хотят,В вырубленном навечно лесу, в котором звучат без толкуНа когдатошних улицах, крики голодных лисят. Этих мертвых, бессмертных женщин только небо любит,оно в них сочится,Капая сквозь деревья:а когда-то ходили их любовники тут.И дочери тьмы одна за одной, как Феникс, вечная птица,Горят и встают из пепла, и снова горят и встают.

Когда ветреным я был пацаномИ в церковном стаде чёрной овцой(Так старый хрен вздохнулв смертельной жажде женщин),В соблазнительный крыжовник, в кустыЗабирался я и жадно смотрел,И краснел, когда к земле наклонясьИ выпячивая круглые зады,Деревенские девки сбивалиКегли деревянными шарами.Я любую пожирал глазами,Я влюблялся в округлости… Ну, хоть луны,И легко был готов молодухуБросить тут же в кустах – пускай ревёт! Когда был я порывистым и грубым,Чёрной бестией меж набожных жуков(так старый хрен вздохнулв жуткой жажде бабьего тела),А совсем уж не ветреным мальчишкой,Но ещё на мужика не похож,Я всю ночь свистал, всех пьянчуг пьяней –И рождались в канавах от меня черт-те ктоУ каких-то бесчисленных неведомых баб,А кровати, раскалённые как сковородки,Аж на весь городок мне скрипели;«Ну, быстрей! Ну, быстрей, ещё быстрей!»,Я по клеверам разных одеялНенасытным жеребчиком скакалВ гуще угольно-чёрных ночей… Когда стал я настоящим мужиком, –И к тому же крепким, как бренди, –Чёрный крест в нашей церкви святой, –(так старый хрен вздохнулв смертельной жажде вниманья),То с моим басовым расцветомНе сравнился бы и мартовский кот:Нет, я был настоящим быком,И не мышек я ловил, а коров –Ещё так далеко до того,Когда в жилах замедлится кровь,И кровать уже будет нужнаМоей угольно-чёрной душеНе для скачек, а только для сна. А когда я стал пол-мужика, –«Поделом тебе!» – молвил мне поп, –(так старый хрен вздохнулсмертельно боясь слабости)Да, не бык, и не кот я и дажеНе телёнок, а старый козёл!И душа из паршивой дырыНедовольная вышла – когдаЧас моей хромоты подошёл,Я брезгливо взглянул на неёИ вручил ей ревущую жизнь,И заслал её в чёрное небо,Чтоб нашла мне женскую душу,Чтоб нашла мне жену для души. И теперь я совсем не мужик, не мужик,Вот награда рычавшей жизни моей –(Он вздохнул, умирая, –заброшенный, всем чужой,Аккуратный и тощий, – под аккомпанементПенья горлиц и клацанья колоколов,Не смыкающих челюсти колоколов),Наконец-то душа моя в небе нашлаБлагонравную жёнушку, чтобы таВ небе угольном ангелов зачала…Но она жутких гарпий мне народила:Вот Невинность поёт, Благочестие плачет,И Воздержанность молится, и –Скромность крылышками прикрывает мои…И все семь добродетелей смертных со мной,Зачумляют последний мой вечер земной!

Где солнце — с горчичное зерно,Где в море скатывается река,И бакланы по водяным холмам,Как с катальных горок скользят,Где в доме на ходулях, под птичий гам —Ведь птичьим собраниям нет конца —Глубоко в шершаво-песчаный деньГнутый залив погружён,Человек и празднует, и не хочет принятьВетром сплавляемую по рекеСтраничку тридцать пять…Но на клювы цапель надета она,Как на длинные копья времён. По предначертанным смертным путям —Чайки и камбала;Кроншнепы, истошно, предсмертно крича,Ловят морских угрей;И языколоколом рифмач,День рождения оглушив,В узенькой комнатухе своейК последней ловушке спешит,Где только раны и ожидают его,Но цапли благословляют егоС высоких шпилей-стеблей. Осенью чертополохо-пуховойК боли он гонит песнь,А в ястребином, хватающем небеПтахи бьются в когтях,Стайки рыбёшек неслышно скользятСквозь корабельный каркасТуда, где жадные выдры ждут,А поэт — в своих небесах,В наклонно летящем доме. ТамЖёсткие кольца его ремеслаТвердят, и в который раз, Что в белых саванах цапли бредут, аНад вечным платьем рекиСбивается мелочь рыбёшек в стада,Собой образуя венки.И на море, в этом диком краю,Он знает, по чьей винеОкончится свет, и змеиный взрывНакроет моря в огне.Тут, где дельфины ныряют покаВ черепахокрутной пыли,И тюлени мчатся убивать,Глотая алый прилив Собственной крови. В качанье пещер,Где волны, слабея, молчат,Тридцать пять ангельских колоколовЕму по мозгам стучат,По утонувшей прежней любви(Да и не по одной!),Их звёзды, падая, шевелят,И рыдает в клетке стальнойЗавтрашний день, слепой, на цепи,Которую ужас порвёт,И молотом ухнет огонь, и любовьСорвёт запоры ворот, Чтоб затерялся свободно онВ божественном свете звёзд,В кусто-шипОвой, где нет ни следа,Ежевичной злой темноте,В безвестной, не бывшей нигде, никогда(Ибо тьма — это вечный путь),Где вместо кустов растут мертвецы,Радуя Бога небес,В том, никогда не бывшем раю,Которого не вернуть. Там-то и будет бродить рифмачВдоль звёздных пустых берегов,Среди душ неприкаянных и костей,Орлиных скелетов, мёртвых китов,Возле заливов в форме подковВместе с Богом, что не был рождён,И неявленным Духом Его,И вместе с каждой бездомной душойВ стадах небылых облаковВоспевать он будет дрожащий покой. Но эта тьма ещё далека,И поэт на земле ночнойМолится вместе с землёй, покаС живыми он заодно,Но вдруг ракетные ветраИз булыжников кровь источат,И последние волны, смерчами взлетев,Выкинут мачты и рыбК дальним звёздам, ещё живым,Но не верящим в рай и ад, И не верящим больше Слову Того,Кто небесный свод созидал,Где души дичают, как табуныБурунов у пенных скал,Так пусть середину жизни моейЦапля или друидОплачут среди безвестных степей,Куда мой путь не лежит:Давно на мели мой корабль, мой рассвет,Но и полумёртвый языкШепчет, что благословен я, иБлагодарен за каждый год! За четыре стихии, за пять моих чувств,За то, что мой дух влюблёнИ бредёт через мутную пряжу летТуда, где на шпилях — лунный свет,Где колокольный звон,И море, скрывающее свой смыслВ тёмной тверди костей,И качанье сфер в плоти рàкушек, и —То, что всего важней — Чем ближе к смерти, — (а к ней я плывуВ цветущем сверканье дняНа разлучённых бурей судах —На каждом частица меня:Вот любовь, вот память, вот что-то ещё) —Тем ярче над морем солнце-цветок,Белее клыки-валы,В триумфе веры я с бурей борюсь,И утро звучней хвалы.Я слышу: скачущие холмыЖаворонков полны,И росную осень славят они,И ягоды зажжены,Ангелы над громовой веснойПереполняют простор.В руках у них огненные острова,Это — души людей —Души, святее ангельских глаз,Никто из них не одинок,В то время, когда отправляюсь яВ плаванье к смерти своей.

Над холмом сэра ДжонаЯстреб в закате на пламенных крыльяхПарит неподвижно и напряжённо.Сумерки наползают. Ястреб лучами зрачковТянет, как на виселицу, к своим когтямРазных мелких птичек – воробьёв, куличковИ прочих, занятых детской игрой – войной.Радостно крича, к огненной виселице они летятНад возмущённой вязовой кроной,Пока, по берегу гордо шагая, цапля святаяНеспешно рыбачит,Клюв – косой обелиск –над речкой Тауи наклоняя. Трещат искры и перья.Праведный холм Сэра ДжонаНа голову надел чёрный клобук из галок. Теперь –К ястребу, огнём охваченному, одураченныеПтички летят увлечённо,В шуме ветра над плавниками реки,Где идиллическая цапляпротыкает клювом плотвичек и судачков,На галечной отмели, поросшей осокой.Ястреб с виселицы высокой кричит: «Дили-дили,Поди-ка сюда, чтоб тебя убили!»А я среди крабиков, шевелящих клешнямиЛистаю страницы воды, теней и псалмов. Я читаю смерть и в раковине, и в колоколе буйка:Славься, огненный ястреб – у сумерек твои глаза!Когда он висит неподвижно и неизменноВ петле огней –Юные пташки да будут благословенны.И свистят они: «Дилли-дилли,Сюда, сюда: мы ждём, чтобы нас убили!»,Эти весёлые птички никогда больше не взлетят с ветвей.И цапля, и я, мы оба печальны:Я, молодой Эзоп,под звонкий аккомпанемент серебристых угрей,Рассказываю что-то набегающим ночам,А цапля поёт гимны в дальней, КристальнойДолине, усеянной ракушками, – у пристани,откуда отплывают скалы,Где вышагивают белые журавли,где пляшут стенки причала.Эта цапля и яСтоим перед холмом сэра Джона,ибо он – судия,И рассказываем о вине погребальногоКолокола, о птицах, с пути совращённых…Соблаговоли, Господь,в своём водоворотном безмолвии их спасти, Ты,Благословляющий пение воробьиных душ!Цапля печалится в камышах,и я сквозь окно сумерек и водыВижу, как наклоняется, что-то шепча потаённо, Цапля, которая под снежным круженьем пухаИдёт вдоль берега, отражённая,Рыбачить в Тауи, прозрачной, как слеза,и сова где-то ухает,Но желторотые птенчики больше не закричатВ ограбленных вязах на холме сэра Джона,И только цапля,бредущая по щиколотку в чешуйчатой ряби волн,Творит мелодию, и я этот реквием слушаю обожжённо,И у реки, на камне, расшатанном временем,Под плакучими ивами,Пока не сгустилась ночь,В память о птичьих душах, отлетевших безвременно,Высекаю значки нот.

1 Ты, повсюду летающая на волшебном коне,Никогда, моя девочка, не бойся, что волк в овечьейШкуре нападёт с фальшивым блеяньем в заколдованном снеНа тебя из лиственного логова, в росе по колени,Чтобы сердце твоё проглотить в этих зарослях розовой тени.Так чувствуй себя в безопасности: ведь в этой странеКаминных сказок бояться нечего ! Спи тихо и зачарованно, девочка. Броди среди ярких сновВ ночных домотканых сказочных королевствах,Ведь не превратятся ни стадо гусей, ни свиньяНи в пламенного Гамлета, ни в самодельного короля,Чтобы заигрывать до рассвета с твоим избалованным сердцем.Вот она, твоя живая изгородь из мальчишек и гусаков,Крапивы и зелёных шипов… И не плачь, не будут овраги мешать ночами,И никто добиваться тебя не станет, всадница подушки своей,От ведьминой пенной метлызаслонена ты папоротниковыми цветками,Листвой деревенского сна, да навесом зелёных ветвей…Лежи, ни о чём не тревожься, всё будет как надо,И среди камышейПусть не тревожит тебя мычание колышащегося этого стада. А пока не втянул тебя в тот сон колокол неумолимый,Не верь и не бойся, что деревенские чары и мрак пустотБудут тебя терзать и оснеживать кровь,пока ты проносишься мимо.Ну кто, кроме лунного света да вороновна горных карнизах живёт?Ну кто крадётсяВдоль лощин, кроме лунного света, ведь это —Всего только звёздное эхо колодца… Ангел холма коснётся, сова из кельи святогоВосславит сквозь монастырские купола листвыДерево, красногрудое, как малиновка,троицу Марий в лучах света живого.Ведь Святая Святых — глаз животного, а не травы…Чётки дождя бормочет святой.И похоронным колоколом прозвучит голос совы.А роща и лиса перед кровью склонятся главой. Восходящей над пастбищем звезде сказки возносят славу,Басни спокойно пасутся ночь напролёт,И на престоле господнем мерно колышутся травы.Опасайся не волка в блеющем одеянье,не принца с клыками свиными,На привычной ферме, где лужи — трясины любви. Так вот:Бойся Вора, кроткого как роса…А сельская жизнь ведь славна святыми,Так радуйся этой земле, которая благословенье несёт. Води знакомство с зелёным добром, что луну выкатываетС молитвой в розовые леса.Защитят тебя и заклинания, и цветущий папортник,А ты в милосердном и тихом доме слушай беличьи голоса,Спи под звездой, под соломенной крышей, под полотном одеяла,Хранимая и благословенная в весёлых лесах,Думай о четырех ветрах, которые ты искала. Хоть ты и рыщешь в поисках четырёх ветров,Меж гаснущей тенью и пощёлкиваньем щеколды у двери,Не теряй голову среди грозящих клювами кустовВ паутинной тьме:Вор хитёр, каждый шаг свой он перепроверит.Он хитёр как снег, и мягок, как роса на злобе шипов,В эту ночь, да и в и любую другую, он себе на уме. Пока неотвратимый колокол голосит на башне,А над стойлами каминных сказок господствует сон ночной,Моя последняя любовь и душа по водам идут бесстрашноВ эту ночь, да и в и любую другуюозарённые падающей звездойТвоего рожденья,Вновь и вновь вор находит путьтак же неотвратимо, как снег над землёй,Или из глубоких долин беззвучных туманов явленье, Так падает дождь, или град на шкуры овец и коровЧерез златосенные стойла, так падает роса на матовуюЯблоневую пыль, смолотую мельницами ветров,Так рассвет на листву, так звезда,так яблоневое семечко крылатоеСоскальзывает, чтоб разрастисьв зияющей ране,И вот так же проваливается мир в тихий циклон молчания. 2 Ночь. Северный олень в облаках над стогами.У великой птицы-Рух ярмарочно украшены крылья.Взлетает сага молитвы! Ветры — на заячьих лапах!Из чёрных келий грачи взлетают, паря без усилья.Священные птичьи строчки в небе зажглись,И среди петухов пламенеет лис. Загорается ночь птиц на крылатом запястье терновогоЛéса. Буколическое биение крови сквозь кружеваЛиствы. Поток из чёрной рощи и рукаваСутаны. Колюч, как чертополох, мороз. Невнятное словоПризрака в стихаре, в коего верят едва-едва.А он поневоле поёт, соловьиные сказочки перебивая. Торчит кипарис. Жидкое молоко. Кто-то бренчит во дворе ведром,Громкая птичья проповедь над шёпотом леса,Сага хоть для водяных, хоть для серафимов:Все твердят в эту ночь о том,Кто приходит, рыжий как лис, в ветровых сандалиях Гермеса. Озарённость мелодий! На волне стихла чайка с чёрной спиной.И песок у неё в глазах. А жеребёнок по озерцу,подёрнутому дёрном,Идёт, покачивается молча, на копытцах, подкованных луной,В кильватер тебе ветер ночной.Музыка стихий, чудо творящая и чудом же сотворённая!Земля, воздух, вода и огонь, поющие светлым квартетом! Со скважинами голубых глаз сенноволосая любовь моя спитВ доме, окружённом сиянием, продолжая скакать по холмам,Благословенная и настоящая.Так тиха, что планеты ничего не пугаясь, сходят с орбит.И плачет колокол. И ночь собирает жатву глаз.И волей-неволей сваливается вор,Тих, как роса в самый мёртвый час, Только чтоб повернуть землю, разглядеть в боку зияющую рану,Обогнув солнце, он к моей любви неотвратимо, как снег, навернякаПриходит медлительный, хитрый,Летит к пряди цветов, тихий в тихих волнах тумана,Проскальзывая, как под парусами плывут корабли-облака. Он крадёт не рану её, сгребающую приливы,Не скачку её, не глаза, не пламя волос золотисто-огненных этих,А только веру в то, что каждую ночь, звучащую сагой молитвы,Он снова придёт украстьВеру в то, что это последняя ночь в его несвятую честь, иЧто придётся ему оставить её в беззаконном солнечном свете. Голая, в горе оставленная, опасаясь, что он не придёт,Всегда всеми желаниями своими, девочка, верь и бойся,С самого рождения своего бойся, что отДеревенского сна на этом рассвете,как на каждом первом рассвете,душа проснётся!И вера твоя будет так же бессмертна,как крик подчинённого вору солнца!

Когда я был мал и свободен под яблоневыми кронами,И дом напевал мне что-то, и я был счастлив,как луга счастливы свежей травой,Как ночь над долиной, усыпанная звёздами зелёными,И Время меня окликало и позволялобыть зеницей ока его — то есть самим собой,Я был принцем яблочных городков,знакомцем всех телег,И когда-то, ещё в довремени, видал, как деревьяПлывут вместе с ромашками и ячменёмПо свету, сочащемуся из листопада, вдоль жёлтых рек. Зеленый, беспечный, был я приятелем всем сараямНа счастливом дворе, —эта ферма была моим домом, — я пелПод солнцем, которое только однажды юным бывает,И время позволяло играть:Его милосердием был я отмечен, играя,Был зелёным и золотым, среди его охотников и пастухов.Телята пели под мой рожок,лисы звонко и холодно лаяли,И субботний день побрякивал, медленно переливаясь,Камушками священных ручейков. Всю солнечность напролёт всё летело и радовалось,Всё было воздухом и игрой,Весёлой и водяной, как зелёное пламя травНа лугах, где трава выше дома,где пение дымовых труб.И по ночам под простыми звёздами,Когда я, воспитанник всех конюшен, скакал ко сну,И совы прочь уносили ферму — я напролёт всю лунуСлушал козодоев, улетавших со стогами и лошадьмиВо тьму, в её мелькающую игру. Но я просыпался, и ферма — седой бродяга —Приходила обратно с петухом на плече,в новорождённом дне,Это были Адам и Дева — небо опять возникало,Солнце становилось круглее в тот самый день, и —Оно обновлялось, обычнейшее явленьеРассвета, когда волшебные кони,Сквозь раскручивающееся вращенье,На полях восторженного и всеобщего пеньяВыходили из ржущих зелёных конюшен ко мне. И под облаками, только что сотворёнными,Я был счастлив: бесконечность была впереди! Вот такимПод новым солнцем каждого дня, только рождённого,У весёлой фермы я и лисами, и фазанами был любим,Я беспечно бегал,и по дому носились толпы моих желаний,Я не беспокоился на синих небесных путях этих,Что так мало песен рассветабыло спето временем моим:И я не тревожился, что зелёные детиПопадут в суровую немилость вместе с ним. Я не тревожился этими белыми ягнячьими днямиО том, что время, ухватившись за тень руки,не дав оглядеться,Утащит меня при встающей луне к ласточкам на чердак,И что однажды, скача в постель,я услышу, как оно удаляется вместе с полямиИ проснусь — а ферма навек улетела с земли:и нет больше детства,Когда я был мал и свободену времени в милостивых руках,Когда оно берегло меня — зелёным и смертным,И пел я, как море поёт, в легчайших его кандалах.

Спи спокойно. Недвижно. Позабудь страданьеРаны, в горле горящей! Мы на молчащем мореВсю ночь раскачивались, слушая звучаньеРаны, распахнутой под солёной простынёй. Мы дрожали: голос моря, отражённый луной,Вытекал, словно кровь из кричащей раны,И шторм над разорванной солёной простынёйУносил голоса всех утонувших. В медленном печальном сквозном проплываньеЛюки блуждающего корабля распахни всем ветрам:Ибо к последнему причалу начинаются и мои пути… Мы слышали море, слышали солёной простыни звучанье…Спи спокойно. Недвижно. Спрячь голос в горле. Иначе и намПридётся вместе с тобой — сквозь строй утонувших пройти.

Скользнул скрипящей шаланды нос,Берег чёрен от птиц. Прощальный взглядПровожает копну разметавшихся волос,Булыжники истоптанного города звенят: «Желаем удачи! Твой якорь свободен,Как сухая птица, сидящая на мачте,Как взгляд рыболова бирюзово-китовый,Прощай, судёнышко, желаем удачи» Это песок прошуршал ему, этоЗемля, отражённая водой, говорит:«Не оглядывайся! Ради меня — парус к ветру!»Волнолом, ослеплённый закатом, горит. Паруса пили ветер, и молочно-белыйПолетел он в эту пьющую темноту,А солнце-корабль разбилось, очумелое,Наткнувшись на жемчужину, прикрывшую ту Дыру, где луна из облачных обломков, где мачты…Прощай, кораблик, вот воронка-водоворот,И ты прощай, который на палубе — враскачку —Золотистая блесна на леске поёт. «Да, мы видели: девушку, вместо наживкиС поплавком он в море забросил, иБыл крючок в губе и в крови были рыбки!» —Так рассказывали ушедшие за горизонт корабли. Прощайте, дымы труб городских,Прощайте, старые жёны, прядущие нити,Был он слеп к туманным зрачкам свечек еле живых,В окнах волн, приготовившихся к молитве. Только слышал, как его наживка отбиваласьОт налетавших стай — за любовью любовь —Опусти удочку, ведь не такая уж малость —Если море всхолмилось от несчётных китов! Она тоскует среди ангелов, морских коней иРыбой радужной извивается в радостях снов,И качаются в волнах звоны утерянногоСобора, перемежающиеся со звяканьем буйков. Там где якорь взлетал, как чёрная чайка,Над шаландой, ударенной луной в бока,Шквалы птиц падали, вопия отчаянно,И дождь из глоток выдували облака. Он видел, как шторм-убийца дымилсяТаранами торосов в туманах беды.Был фонарь на борту звёздным светом Иисуса,И ничто не светилось на лике воды, Разве капли елея лунными пузырями —Этот, опыта жизни набегающий вал…Из-под пены рыбины то выскакивали, то ныряли,За ними наблюдал он, их целовал. Просыпаясь, больные волны моря вздувалаСтая китов, — словно мысы тянулись в простор,-А в глубине наживка, то золотая, то в цвет коралла,С дождевыми губами ускользала от тех горбатых гор, Убегая от плавников, от их любви в ткущиеся узоры погруженья(От рёва в их лёгких рушился Иерихон),Она ныряла, кусалась, сдавленная любовями, и было её вращенье,Словно в воронку воды мяч длинноногий вплетён. Пока не проревел в развороте каждый зверь длиннохвостый,И каждая черепаха не выломилась из панцыря, чтоб заорать,И каждая кость из распахнувшейся земли погостаНе вскочила, не проорала своё и не упала опять — Удачи руке с удочкой пожелаем безмолвно,Ибо не удилище под пальцами его, а гром,Золотая блесна становится нитью молнииОттого, что яростная леска поёт огнём! Шаланда в водовороте, в горении его кровиОт сетей до ножей взрёвывает, а надПтицы морские, с птенцами, мощные, как здоровье,Как быки Бискайи с сонмами их телят Сотворяют под зелёной зыбью стеклярусаДлиннноногие наживки из прекрасных жён,К чёрту чёрные вести! Пусть на полотнище парусаРитуал вселенской свадьбы в волнах будет изображён! Над радужными вспышками брызгающегося утра,Над лязганьем подводных садов встающего дельфиньего дня,Бей в колокола, не умолкая ни на минуту,Мачта моей шаланды, колокольня моя! Через нос перекатывается вода, пой сквозь неё неустанно,Ты, осьминог, колокол, идущий на всех ногах,Бей, сглаживай волны! Палубы — гудящие барабаны.И хоть поступь полярного орла теряется где-то в снегах, Но от солоногубого клюва до удара в корму — всё — песня,И о том, как тюлень целовал своих мёртвых в задубевший рот,И о том, что каждая оплодотворённая минута-невестаВ жёсткую койку старости всё равно вплывёт. Над подводным кладбищем под горами и галереямиСоловей ли, гиена одинаково рады тойБудущей смерти, наплывающей по волнам быстрее,Чем наползает песок, издающий свирепый вой Над тем песком ли, над анемоном, не зная меры,Над пустой раковиной, из которой была рождена —(Вечный враг его!) — желанная плоть Венеры,Которая под видом девы-наживки в море погружена. Проста как угорь она и стара как вода.Как хлеб раскиданная по всем по его путям,Вечное прощай тебе, длинноногая нужда,Солёные птицы едят — взмахи крыльев навстречу волнам, И в их клювах пенятся колосья земных растений,Вечное прощай и вам, изменчивые огни лицаќ:Ведь крабоспинные предки с их морской постелиВстали и промчались путём, которому нет конца! Когтистый взгляд мёртвых холодней снега,Соблазнитель, что под ресницами показывает спящим,Одолеваемым желаньями, что такое нега,Показывает белолунных голых баб над мачтой: И ходят по влажному воздуху прелестные тени,Ибо стыд растворился в невестинских огнях,И Сусанна утонула в бородах как в пене,И около Вирсавии никто не вспомнит о стариках, Кроме голодных морских королей, чьи короны — прибои,Грех в соблазнительном бабьем облике спит, покаГребни вод взлетают под небо дневное,Спит, пока молчание раздувает облака. Люцифер, эта падающая камнем птица,С пределов севера прилетевшая, как беда,-Растаял, потерялся и больше не шевелится,Сводами её дыханья раздавленный навсегда! Венера лежит, звёздным ударом ранена,Чувственные руины создают временаГода, в том жидком мире, где рассветно-ранняяСмахивает тьму побеждающая белизна. Вечное «прощай» звучит из раковины, где Венера созрела,Вечное «прощай», — ибо плоть вылеплена теперь на век!И рыбак сматывает удочку так неохотно, будто бы это делоНекий призрак делает, а не живой человек. Вечной удачи желает пернатая, но с плавникамиПтица после заката, и смеётся рыба, покаПаруса выпивают с приветственными громами,И длиннохвостая молния озаряет рыбака. Лодка плывёт в сторону шестилетней погоды,Тень от ветра мгновенно замерзает — была и нет,Вот золотая наживка уже тащит что-тоИз под гор и галерей к гребню волны на свет. Вот смотри, что там льнёт к льняным волосам,Пока шаланда летит на крыльях, пьющих ветра.Хлопья снега подобны белым большим холмам,Статуи огромного дождя неподвижны с утра. Пой, бей пеньем твоим по его тяжёлой ноше,Заливай лодку светом, что белее любых снегов,Заливай палубы насквозь от чудес промокшие:Как чудо христово о рыбах — твой длинноногий улов! Из урны размером с человека, не более,Из комнаты весом всех его несчётных бед,Из дома, в котором целый город разместился бы вольноВ каменном континенте неисчислимых лет, И сухие, как эхо с узкими лицами насекомых,В шалях праха, один за одним приближаясь, вотПредки его льнут к её руке незнакомойИ рука прошлых лет будущее ведёт, Ведёт как детей, их, лёгких, как воздух,К слепо качающимся верхушкам мачт,И столетья, отбрасывая назад волосы,Поют новыми губами, как пела бы только мать: «Да, Время само беременно новым сыном,Оно ворочается с искрами боли в лице,Целый дуб падает в жёлуде, свалившемся в глину,И малиновку ястреб убивает ещё в яйце» И тот, кто раздул пламя и умер в его шипении,Или шёл по земле вечером, пересчитывая не взошедшие семена,Льнёт к её уплывающим волосам, а кто обучил их пенью,Карабкается как встающее солнце, ибо ждёт его вышина. Он рыдает в толпе народа, среди льющихся хоров.Удочка, предугадывая берег, компасной стрелкой его ведёт,И расступаются воды, и появляется сад, которыйПодползает к её руке со зверями, с жителями высот и вод, С мужчинами и женщинами, с горным голосом водопада.И сад этот сух, даже в водовороте, пожирающем корабли,И ошеломлённая и спокойная травяной вуали прохладаНад песком времён хранит легенды и песни земли. Пророчество на выжженных дюнах. Долина охватывает бёдра,А время и место ей подпирают соски,Она переполнена облаками и временами года,И пресные воды касаются её руки. Вокруг волочащегося запястья эти воды вьются,Там рыбы снуют, там гремят обточенные голыши,Вверх и вниз на волнах морских раскачиваясь, рыбы несутся,И смешиваясь с морем, дышащая река спешит. Пой про улов: это в его полях под ветром колосья гнутся,Это всё море до горизонта засеяно ячменём его.Это его стада на пене морской пасутся,И холмы отгоняют волну от подножия своего. На холмах дикие морские кобылы в уздечках промокших,Солёные жеребята — вокруг ног их морские ветра,И все лошади его улова, чудесного, невозможногоЧерез зелёные горбящиеся фермы скачут уже с утра, Или бегут рысцой, а над ними чайки — всё мимо,В гривах сверкают молнии и тают вдали,О, завтрашний Лондон — судьбы Содома и Рима,Булыжными городками покрылся прилив земли. Тучу, наброшенную на её плечо, протыкают шпили,А улицы, по которым рыбак жилища достиг своего —Как эти длинные ноги, которые ветрами в пламени были,А всё прочее — страстью охотника, сутью желания его. Улицы? Это же её волосы вьются: не он поймал, а его поймали,Его привели живого. В её щедрый дом привели,Как блудного сына к яростному закланиюТельца. В отеческом доме. В доме любви. Внизу, внизу, внизу под качающимися деревнямиВорочается тоскующий по воде город рыб.Город на цепях у луны, цепко удерживающей лучамиКаждую улочку среди холмов и скалистых глыб, Ничего не осталось от моря, кроме близкого гула.Но где-то в глубинах твоих ещё колобродит оно,На смертных ложах садов, где его шаланда уснулаИ наживка тонет в стогах, невидимая давно. Земля. Земля. Земля — более ничего не осталосьОт ровной походки моря, кроме голоса рыбака.В его болтливые семь морей столько могил затесалось,Сквозь церковные плиты ныряет якорь. Пока, Прощай. Удачи тебе. Бьют не часы, а солнце.Оно позаботится о затерянном на суше, о рыбаке,Который стоит один в дверях своего дома,Стоит на пороге — с длинноногим сердцем в руке.

1. КтоТы такой,Рождённый в тойКомнате за стеной?Так громко для меня это было,Что я слышал, как распахнулось лоно,Слышал, как над призраком пролетела тьма,Слышал, как сын плюхнулся там за стенкой тонкой,Что даже тоньше, чем косточки у перепёлки,В крови рожденья, в незнакомом верченьеВ горенье и столкновенье времён,Склоняя не перед крещеньемОттиск сердца людского,А только перед той,БлагословившейДикого ребёнкаТьмой. ЯДолженНедвижней камняЛежать за стенкой, что тоньшеКосточек куропатки, и слушать стоныМатери мне незримой, и кажется где-то там мнеВместилище боли, выдернувшей из бегущих летЗавтрашний день, будто терновый шип,И акушерки чуда поют в то время,Как буйный только рождённыйВыжигает на мне своё имя,И отлетает окрыленаТерновым венцомВыбитая стенаОт чресл егоВ свет. КогдаКосточкаКуропаткиБудет корчится,И светом ребёнка зажжёнЗатопчется первый рассвет передГрядущим царствием ослепившего небо и мать его Деву,Которая носила его с костром во рту его и качалаЕго колыбельку, как буря шальная, я выбегуВ ужасе из комнаты, ещё так недавноТьмы капюшоном накрытой,И вот она, странно сверкая,Кипит от его поцелуя,Прочь побегу я,НапрасноРыдая. ВВерченииСолнца в кипенииЦиклона от младенческих крылЯ потерялся и плачу у мокрого тронаСына человеческого, и в ярости первозданнойЛивней и молний безмолвного поклоненья ему,И к чёрному тающему молчанью я стремлюсь потому —К оплакиванию обратно стремлюсь —Потому что я совсем позабыл,Кто пришёл в эту гавань.И слепнет мой плач,Оттого что ран егоВысокие полдниИ его самогоНашёл я ТамГолыйСогнувшийсяВ святилище грудиЕго сверкающей я проснусь,Чтоб увидеть место суда в этомБедламе выпущенного на волю морского дна.Облако вознесётся из могилы силой огня и в небо,Вызванный из неё прах вихрем взовьётся,В каждой крупинке живой отзовётсяИз осаждённой грифами урны утра.О, спираль вознесеньяЧеловеческого,Когда земляи Оно,Только чтоРождённое мореВосхваляют восход солнца!И Адам настоящий, всё находящий,Запоёт о начале начал! О детские крылья,Полёт из провалов забвенья к ранам его узнаванья.Небесные шаги тех, кто всегда гибнет в бою,Явление святых тебе, старинная юность!Мир, заведённый как должно!Нараспашку вся боль мояВидна, отлетая,И умираюЯ 2.От имени тех потеряных, которые торжествуютВ свинских долинах меж тёмной падали, подПохоронную песню птиц отягчённыхДушами утонувших и грузом забот,Птиц, вознёсших зелёный прахПризрака на крылахОтЗемли,Как пыльцуНа перьях чёрных,На клювах в грязи и слизи,Я молюсь, хотя я не принадлежуК этому стенающему братству, ибо радостьПошевелилась в глубине моего костного сердца Тот, кто учится сейчас солнцу и луне молокаМатери своей, ещё может вернуться к нейВ кровавую комнату рождения прежде,Чем губы расцветут и засветятся,Туда, за куропачью стену,Может ещё с немотойВернуться в лоно,ВыносившееДляЛюдейОбожаемыйМладенческий свет,Эту вечно сияющую тюрьму,Что тоскует по его возвращению.А я во имя всех переменчивых, буйныхЕму в средоточии тьмы неустанно молюсьО тех потерянных на горе не знавших крещенья, Чтоб дал он мёртвым спокойно лежать в гробах,Не внимая неразумному их моленьюО том, чтоб руки его в шрамахИ в чёрных шипахК святилищуРаны мираЕгоВознесли их,В сад капли кровавой.Нет, пусть они терпят тьму,Спящие в глубинах гробов-пещер,Чтобы костное сердце их не проснулось.Лучше пусть на кроне горы оно расколетсяТам, где никто никогда не видал и следов солнца.Лучше пусть этот прах трепыхающийся будет сдутВниз к руслу реки под вечно ниспадающей ночью ночей. Вечно ниспадающая ночь эта так давно знакомаяКолоколу тех спящих, чей язык я раскачиваю,Знакомая легиону их та звезда и страна,Так значит надо оплакать СветСквозь море и землюВсё затопляющий.Вот мы знаемЛабиринты,Коридоры,Пути,Все места,Все жилищаИ все могилыВечного падения,И самый обыкновенный ЛазарьИз числа этих спящих просит толькоО том, чтобы никогда больше не воскресать.Ведь страна смерти не больше, чем сердце ни на пядь. Звезда потерянных соответствует форме их глаз.От имени всех не имеющих отца, от имениНеродившихся, не желающих утреннихАкушерских инструментов и рук.О! От имени ни-кого сейчас,Ни-кого сущего, от их имёнЯ молюсь, чтобБагровоеСолнце совсем отвернулосьОт серой могилы, и серый свет глиныЗаструился бы над местом его мученияВ ясном вечере над нестрашною тьмой земли. Аминь. Я переворачиваю страницу молитвы и вот сгораюВ благословении внезапного солнца.От имени (и во имя) проклятыхК спрятанной от меня землеЯ ударяюсь в побег,Но луч солнцаКреститНебо.ЯНайден.О пусть только ОнВ ранах мира своегоОпалит и утопит меня.Его молния ответит моему крику,Мой голос испепелится в ладони его,И теперь когда я затерян в нём слепящем,Солнце рёвом своим завершает молитву мою.

С ложа любви я вскочил,Когда бессмертное это леченье опять меня утешало, пытаясьЖизнь облегчить горсточке моего неизлечимого праха,Когда разрушение и распад, грозившие, словно из-за за морей,Вдруг сквозь колючую проволоку вырываясь,Налетели, как войско, на наши дома и наши раны —Да, я вскочил, ибо должен был приветствовать этуВойну, но к войне не лежит моё сердце, и зовёт постоянноТолько тот единственный мрак, которому я своим светом обязан,Я зову исповедника, ибо знаю, что на свете нет зеркала,Которое было бы этого мрака мудрей,Зеркала, что сияло бы после той ночи,когда побит был камнями бог,Я ведь тоже священный творец,я так же сутулюсь под ударами солнца,и не менее одинок… Нееет!Не утверждай радостно, что всё на свете — весна,И Гавриил с благовещеньем, и Неопалимая Купина,Что рассветная радость взлетит фениксом из погребальных костров,Что кипящие слёзы многих остывают и сохнут на стене плача,Что надо всем — щедрое солнце моёс колчаном лучей,дарующих чистый свет — Нееет!Бунтарство, и воплей барабанящий градДа будут благословеньем освящены:Ведь только одной безумной тревоге позволено петьВо тьме человечьих домов, среди тишиныИ если даже в последний раз песни её звучат,Это она, она — матерь Священной Весны! 86. Папоротниковый холм Когда я был мал и свободен под яблоневыми кронами,И дом напевал мне что-то, и я был счастлив,как луга счастливы свежей травой,Как ночь над долиной, усыпанная звёздами зелёными,И Время меня окликало и позволялобыть зеницей ока его — то есть самим собой,Я был принцем яблочных городков,знакомцем всех телег,И когда-то, ещё в довремени, видал, как деревьяПлывут вместе с ромашками и ячменёмПо свету, сочащемуся из листопада, вдоль жёлтых рек. Зеленый, беспечный, был я приятелем всем сараямНа счастливом дворе, —эта ферма была моим домом, — я пелПод солнцем, которое только однажды юным бывает,И время позволяло играть:Его милосердием был я отмечен, играя,Был зелёным и золотым, среди его охотников и пастухов.Телята пели под мой рожок,лисы звонко и холодно лаяли,И субботний день побрякивал, медленно переливаясь,Камушками священных ручейков. Всю солнечность напролёт всё летело и радовалось,Всё было воздухом и игрой,Весёлой и водяной, как зелёное пламя травНа лугах, где трава выше дома,где пение дымовых труб.И по ночам под простыми звёздами,Когда я, воспитанник всех конюшен, скакал ко сну,И совы прочь уносили ферму — я напролёт всю лунуСлушал козодоев, улетавших со стогами и лошадьмиВо тьму, в её мелькающую игру. Но я просыпался, и ферма — седой бродяга —Приходила обратно с петухом на плече,в новорождённом дне,Это были Адам и Дева — небо опять возникало,Солнце становилось круглее в тот самый день, и —Оно обновлялось, обычнейшее явленьеРассвета, когда волшебные кони,Сквозь раскручивающееся вращенье,На полях восторженного и всеобщего пеньяВыходили из ржущих зелёных конюшен ко мне. И под облаками, только что сотворёнными,Я был счастлив: бесконечность была впереди! Вот такимПод новым солнцем каждого дня, только рождённого,У весёлой фермы я и лисами, и фазанами был любим,Я беспечно бегал,и по дому носились толпы моих желаний,Я не беспокоился на синих небесных путях этих,Что так мало песен рассветабыло спето временем моим:И я не тревожился, что зелёные детиПопадут в суровую немилость вместе с ним. Я не тревожился этими белыми ягнячьими днямиО том, что время, ухватившись за тень руки,не дав оглядеться,Утащит меня при встающей луне к ласточкам на чердак,И что однажды, скача в постель,я услышу, как оно удаляется вместе с полямиИ проснусь — а ферма навек улетела с земли:и нет больше детства,Когда я был мал и свободену времени в милостивых руках,Когда оно берегло меня — зелёным и смертным,И пел я, как море поёт, в легчайших его кандалах.

Когда над войной поднимался рассвет,Он вышел из дома, побрит, одет.И погиб. И зевали замочныеСкважины, взрывами развороченные.Там, где любил он, там на осколки булыжников и упал,На раскрошенный взрывом могильный асфальт.Скажите его улице, опрокинутой навзничь,Что он остановил солнце,И кратеры глаз испустили ростки — юность, огонь, зелень,Когда все ключи,Из замочных скважин выстреленные, зазвенели.Так не ищи цепей его седого сердца, не ищи! —Телега небесной скорой помощи, которую тянет рана,Созовёт всех, ждущих стука лопаты по тесной клетке,Но пускай вдалеке от братской телеги его кости останутся!Вот уже утро на крылах его лет несётся,И сотня аистов садится на луч по правую руку от солнца…

Когда я встал, город устал,Но не пересталГоворить на всех своих языках:Птицы, часы с разных сторонИ колокольный звон…Змеящуюся толпу оглушает он.Саламандра в пламени — кочерга —Дырявит мой сон…Море, которое рядом, разгоняет бесов и жаб(К радости баб),А кто-то, с кривым садовым ножом,В лужу крови своей погружён…Кто он? Дублёр времён?От рассвета отрезал сон,Бородой как лезвием вооружён,Или картинка из книги он?Вот он последнюю змею отрубил,Как тонкую веточку, чей языкИстёрся в наждачных объятьях травы.Каждое утро — это я, а не вы, —То на тот, то на этот бок,Я, в постели ворочающийся Бог,Иногда добрый, и злой иногда,С лицом, изменчивым, как вода,Я всех разнодышащих создаю,Всех, за кем глаза смерти следят:И мамонта, и с дерева — воробьёв водопад,И бурундука, и змею,И всеобщую землю — листья летятВскачь. Словно утки, лодки кружатПо воде.Так вот:Просыпаясь, я слышу Земли приход,Через звуки города в воздухе, гдеСовсем простой, не пророческий сон,Кричит, что мой городок осуждён,Что трещит по швам, что раскалывается он…Часы говорят: «Нет времён».«Бога нет…» — откликаются колокола.А я натягиваю саван на островки,И ракушки на сомкнутых веках глаз,Поют как медные пятаки.

1 Горюющий я, — (сколько меня ни есть!), —ГорюемНа улице до смерти сожжённой:ВотРебёнок, который не дожил ни до какого возраста,Ибо только едва…Лежит на груди могильного холмика,На чёрной грудиДо черноты углей опалённый(Какой выразительный рот!!!).Мать могилку вырыла,А в ладошках ещё колышутся клочья огня.И все поющие «я»-Поём,ПояТьму рожденья, взрывом сожжённуюВ самый миг Рождества! Пенье —Пойманный язык колоколаМашинально кивает,Сопровождая движеньеОсколков разбитой звездыВ почти не рождённую вечность,Горюем так,Что чудо того воскресенья,Что случилось когда-то,Уже и не факт, а пустяк… Прости,«Всех меня» прости,ПередайНам свою смерть,Которую, может быть, только веройМы в этом всемирном потопе —О, удержите! —Она одна оставляет нам силу жить. И —Пока кровь хлестать не перестанет фонтанами,Пока пепел птицей не запоёт,Пока смерть, как зерноСквозь сердца мои не прорастёт…Сердца? Или сердце? (На все мои «я» — одно!) Стенань-яНад ужасом умирань-яМладенца доутреннего,Допетушиного —Над выжженой улицей взлетелиМоря и миры, я-влённые в опалённом, оставленном теле…Песнь вопиёт о Младенце,Последние отблески произнесённого Света, —ЭтоЗёрна сынов, оставленные в лоне чёрного пепла. 2 Не знаюАдама или Еву,Или Авраамова жертвенного тельца,ИлиУслыхавшую Благовещенье Деву,На снежный алтарь ЛондонаВозложили…О, жених и невеста вместеПод грустным соском надгробья,Снежного, как скелет,В промёрзлом Эдеме,Адам и Ева в одном лице, в одной колыбели!Не знаю, кто из них первымВ пламени маленького черепа сгорели? Ни на мигНе смолкает легенда об Адаме и ЕвеВ моем отпеваньеМладенца:Он был один и священником и назореем,В углях этого черепа —Певцом, языком и словом!Заросли терниямиОпустелые ясли Сада.Паденье ночи — змеино.Яблоко солнца.Женщина и мужчина,Вновь превращённые в глину.Это — начало начал, во тьму вмятое снова. 3 В органные трубы,В сверкающие шпили соборов,В раскалённые клювыПетушков над ними,Вертящихся по двенадцати(Хотя даже в аду — их только девять!),По двенадцати заведённым кругамДо ряби, до искр из глаз,В мёртвый механизм над урной субботы,Над вздором фонарей,Над вскипаньем рассветов, илиНад охлажденьем закатов,Вы, звонящие каждый час,Над мозаикой позолоченных тротуаров,Втиснутые в реквиемы,В бронзу, плавящуюся для будущих статуй,В свеченье пшеничных полей,В обжигающее вино,Вы, неизмеримые массы морей,Массы всех человечьих зачатий,Прорвитесь фонтанами,Повторяющими только одноСлово (мельче коего — все слова!):«Слава, Слава, СлаваЦарящему надо всем на светеГрому торжествующего Рождества!»

1 Однажды жил да кружилБулавками портного обтыканный вокруг духаВыкроеный по мерке кусок плоти,То есть костюм. Стоил он даже и не дороже,Чем в магазине готового платья,Этот костюм из собственной кожи. Но за него я плачу и плачу врассрочкуКаждого первого числа трудностей жизни,Ежегодно рассчитываясь рабским трудом.Эти так дорого и так поздно доставшиесяПорванные любовью пиджак и штаныЗалоснились и давно продырявленыЩёлкающими зубами на краю времён.Я, молодой мастиф, работал с птицамиВ строгом с кистями ошейникеХоть в подвальной мастерской у портного,Хоть на палубе плывущего глотателя облаков. На море, порванном пробками-кораблями, лица моряковРасплываются: оказываются не в фокусе немного.Я, одетый в глину, притворявшуюся то чешуёй,То водяными одеждами морского бога,То пеной от шлёпающих вёсел,Изумлял всё ещё на корточках сидящих портных,Держась однако в отдалении от этих,Циферблатные лица носящих портных. В медвежьей маске и фраке шикарно, мохнато одетый,Весь в листьях и перьях,От кенгуриной ноги земли,Из холодного молчаливого мира,Таща за собой искусанную морозом тряпку,Я взвился ракетойНад нелепыми хребтами Уэллса,Чтобы изумить сверкающие иголкиСидящих на корточкахЗнаменитых иглокропателей из «Шеби и шорт». 2 Дурацкий костюм так легко мне достался,Вокруг гроба таскаю я человека-птицуИ привидение, о котором уже говорил,Рано, рано я напялил капюшон совы, —(Тёмное знанье)И научился прятать ахиллесову пятку.А когти в футлярах и дырка для отрухлявившей головыОбманули, как я думал, моего создателя,Идола на корточках, шившего этот костюм.Сидящего на облаке закройщика,Шьющего нервами вместо ниток. На морях из разных сказокЧешусь рогами, бью крыльями, Колумб в огне…Глаза этого идола-портного пронизали все костюмы и шкуры,Сверкая сквозь мою акулью маску и голову мореплавателя.Холодный клюв Нансена… Корабль полон гулкими гонгами. И остался мальчик — обычно скроен и просто сшит.Блестящий притворщик,Смешная подделка сразу под денди и моряка.С сухопутной плотью, годной для украшенья и для постели.Славно тонуть в приготовленной удобной водичкеВместе с моим бездельником, промышляющим насчёт клубнички,Вызывая детский голос из паутинной ноги камня…Никогда, никогда, никогда не жалеть о рожке,Который я нёс в рассекаюшей волны руке. Теперь когда ненужные тряпки сняли с меня, и — на гвоздь,Я лягу и буду жить реальностью спокойной, как белая кость.

Одиноко моё ремесло,Искусство тихих ночей.Когда яростна только луна,А любовники обнимают в постелиСвои горести и печали,Я тружусь в ликующем светеНе для суетных комплиментов,Не за славу и не за хлеб,И не ради аплодисментовВ светлом вызолоченном зале,А за тот гонорар, что едва лиКто-нибудь разглядеть сумеетВ тайных глубинах души. Не для презревших луну,Не для суетных, не для гордых,Я пишу на пенных страницахНе для тех мертвецов, которымПодавай псалмы с соловьями,А для тех, кто хмельными рукамиОбнимает в постели гореВ тихих глубинах ночей,Кто не слышал и не услышитВовеки моих речей.

Сколько раз просыпалась она, осыпанная золотыми дождями,Когда утренний свет размыкал ей ночные веки, она глазамиЛовила его золотое вчера, спавшее в радужном свете,Но наконец солнце нового дня взлетело из ляжек распахнутых этих,Чудо девства, старинное как те самые рыбы, как те пять хлебов —В гавани галилейского моря тают следы его уходящих шагов,В золотом дожде рассвета — несчётны флотилии голубков… Больше не будут дрожать неверные лучи на рассветной подушке,Где раньше только желания золотого дождя отзывались в её глубинах:Сердце взглядом и слухом теперь ловит иную лавину…А золотой призрак, звон которого проникал в неё, ажДо ртути костей, — уже под веками окон пакует свой нехитрый багаж:Ибо живой мужчина спит там, где плясало только рассветное пламя,И другому солнцу, чудному бегу крови она учится под его руками.

Был спаситель как радий:Так он редко являлся,Хоть и был обычней воды и суровей правды —Но класс собранный, чтобы услышать о нём,Загоняли в глубокую тень солнечным днём.Золотая нота превращалась в звук замирающий и ничей:Узники собственных желаний запирали глаза замкамиВ тюрьмах улыбок, не имея ключей. Детские голосаВопили в пустыне:Он обеспечивал нам безопасность своим беспокойством,Тем, что все грехи на себя взвалил.Ведь если не мы изранены, а мешающий нам —(Всё равно, человеком ли, зверем ли, птицей был)Промолчи, и пускай себе стенает земля —Мы спокойно творим всё, что сродни грехам. Славословия слышалисьГде-то в церквах его слёз,Далеко отстранённых от жизни живой.От ударов ты не более, чем вздыхал под пуховой его рукой.И не плакал, когда на земле кто-нибудь погибал,Разве что спешил добавить свою слезу умиленья в его неземной поток,К облакам прижимаясь щекой …Но сегодня — во мраке войны — никого кроме нас с тобой! Два гордых брата.(Окно завешено: светомаскировка)Заперты в тесной зиме, в негостеприимный год,И не пошевельнуть тощим вздохом, вырывающимся так неловко,Слыша, как жадность людская огнём по соседу бьёт…Мы только постанывали, прячась в стенах жалкого раяЗдоровенную слезищу роняя… И по смертям тех, кого не найдут,И по поводу мелких грешков,И по судьбе чьих-то обрушившихся домов,Где никогда наших колыбелей и не стояло,Смотрим вроде со стороны, как наш собственный прахПроникает в наш собственный дом,Потому что в себя самих нас что-то изгнало,Но неуклюжая и безрукая наша любовь разбивает скалы.