Стихи Де мюссе Альфред

I. Уже заря восток румянить стала,Когда с костюмированнаго балаВернулся граф Луиджи;— С ним женаШла под руку, бледна, утомлена,В роскошном и изысканном наряде,Разсеянно откидывая прядиПолзущих на глаза ея кудрей,И броситься в постель спеша скорей.—Стоял декабрь, дни делались короче.Нередко леденящий ветер ночиВздувал в камине угли и золу.Но графа не манил огонь; в углуСледил муж за графиней. КолебаласьМысль страшная в уме его, казалось,Граф начинал стареть.— Уж с ранних летЕго черты страстей носили следИ быстро изменились раньше срока.Он — флорентинец; общаго порокаНе избежав и рано развращен,Был с молоду, как говорится, онИскатель всяких сильных ощущений.Но скоро страсть и жажду приключенийСменила скука; видя, что года’Проходят, он подумал, и тогдаЖениться поспешил. Скрывать к чему же?Его жена нашла ревнивца в муже.—Кто не ревнив в испорченный наш век,Тот на земле живет, как человек,Без лампы спящий: чувствует он мукуУдара нанесеннаго, но рукуНанесшаго удар не видит.ГрафОткрыто жил, но у него был нравКрутой: того убил бы он и телоВ Тибр бросил, кто дерзнул бы только смелоКоснуться до жены его, и, разРешившись мстить, ни на единый часНаверно он не отложил бы мщенья.Он получил от папы отпущенье,Как шла молва, во всех таких грехах.—Кто*ж в Риме мог, забывши всякий страх,Подумать оскорбить его?— жена же,(Ей нё было шестнадцати лет даже,Когда на ней жениться вздумал он) —Богата, избалована с пелен,Лишь дружбу испытав и ей послушна,К супругу относилась равнодушно,Но, ставя равнодушье ей в вину,В неверности подобную женуКто мог подозревать?Свое молчаньеНарушивши, граф сделал замечанье:—«Ты, Порция, устала и почтиЗаснула даже, стоя»…— «Ах, прости,Онорио, меня ты, ради Бога!Я нынче танцовала слишком многоИ словно вся разбита».— «Кто был там,Одетый в черный плащ и, по летам,По виду молодой еще? Он в РимеНе более двух дней, но уже имиВоспользоваться, кажется, успел».И на жену граф зорко посмотрел.— «О ком ты говоришь, мой друг?» — «Не знаешь?За ужином, когда припоминаешь,Стоял, как раз, он за твоим плечом.Казалось мне, шептались вы — о чем?Кто он такой?» — «Но это мне известноНе больше, чем тебе, к тому-ж — не интересно».— «Не правда ли, красив он? Об закладПобьюсь, заметил граф: — что он навряд,Как ты, теперь печален».— «Может статься!Однако, но могу не удивляться —Зачем о нем ты вздумал говорить?»—«А я дивлюсь не меньше, может быть,Тому, что ты молчишь о нем упорно,Лишь а заговорю… Прошу покорно,Вести подобный странный заговор!..А все-таки без смеха до сих порПро черный плащ подумать не могу я:Меня развлек он, сильно интригуя…»—«Мой друг, сказала Порциа:— пора!Нельзя-ж не спать до самаго утрй.Что-ж медлишь ты? Иди ко мне…» — «О, Боже!И спать, и раздеваться для чегоже,Когда, как день, ночь поздняя бледна?Желаешь — спи, но у меня нет сна». —«Как, я одна останусь? Не желаяСердить вас, чем вас прогневить могла я?» Луиджи к ней приблизился. СлегкаБыла ея откинута рукаИ свесилась с постели… Не однаждыВы видели, конечно, как от жаждыЛьнут к чаше пересохшия уста,Так и рука откинутая таМанила, и на ней среди молчаньяНапечатлелось жгучее лобзаньеИ слышался дрожащий шепот: «Нет,Не знаешь ты и знать тебе не след,Венецианка юная, как губит,Как жадно пожирает все, что любит,И нас самих, тот флорентинский ад,Который ждет лишь слова, чтобы в адЖизнь обратить; одна его забота,Чтоб высушить, как грязное болото,Все то, что в нас священнейшаго есть,Что дорого так нам — любовь и честь.Вот зло, зло неизбежно-роковое,Ужасное: в себя всосал его яИз материнской груди с молокомИ сделался безумцем».— «О какомЗле говоришь ты?» Порциа спросила. —«О ревности, о тех, чью жизнь губилаОна не раз»…— «Владычица!.. МеняРевнуешь ты, хоть в чем-нибудь виня?» —«Ревную вас, синьора? Но за что же?То на меня нисколько не похоже.Кто вам сказал, что я ревнив? Ни чуть!..Теперь вы мирно можете заснуть». Он тихими шагами удалилсяИ мрачно на балкон облокотился.(Почти потухла на небе луна)И граф Луиджи видел, как жена,Отдавшись сну, глаза свои закрыла. Какая-то таинственная силаСкрывается в ночах, когда цветыИ женщины в сияньи красотыСтановятся прекрасней, и дыханьеИх разливает вкруг благоуханье.Вот почему в безмолвной тишинеЛюбуясь милой женщиной, во снеЗакрывшей очи, чистой, безмятежной,Граф чувствовал какой-то трепет нежныйИ сознавал, что близь нея в тишиСмиряется боль острая души.—Кому же верить, Боже? Если лживоВсе то, что целомудренно-красивоПо виду, чтоб избавиться от чарЛюбви, должны мы нанести ударСмертельный в грудь любимаго созданья,С себя стряхнув глаз милых обаянье. Хоть было в небесах почти светло,Склонив под лампой бледное чело,Стоял в своей античной мрачной валеТосканец. Вдруг внизу услышал онЗвук голосов, потом гитары звон.Нагнувшись у балкона чрез перила,Увидел он — их ясно видно было —Двух гитаристов; первый не знакомЕму был совершенно, но в другомУзнал он черный плащ — свое дыханьеЗадерживая, ждал, но ожиданьеНи чем не оправдалось. Лишь кинжалОн пробовал и полуобнажал,Как вернаго товарища, с которымОн от врага не убежит с позором. Все было тихо. Ясно разсмотревСоперника, свой подавивши гневИ притворив открытое окошко,Прокрался в спальню тихо он, как кошка:Луиджи показалось, что женаНа ложе шевельнулась — но она,Недвижная, спала, закрывши очи,Прекрасна днем, как и под кровом ночиИ лег в постель неугомонный граф,Вечернюю молитву прошептав. Кто знает флорентинцев, изучил их,Кто знает кровь, текущую в их жилах,Тот верно не забудет никогда,Что ненависть людей тех и вражда —Не исполин могучий, а трусихаИ злая отравительница, тихоНа корточках сидящая, в грязи,Следящая за жертвой не вблизи,Но издали, безгласная, хромая,Которая, все меры принимая,Чтоб жертв своих из рук не упустить,Готова их два раза отравить., II. Храм опустел, во тьме пред образамиГорели свечи трепетно во храме,Когда порог его переступилКрасивый чужестранец. Не спешил,Откинувши рукою плащ свой черный,Он почерпнуть святой воды в просторнойТой церкви, и благоговенья онНе чувствовал среди ея колонн.—Два, три монаха в сумраке молились; *Молчал их хор, затих орган — струилосьСиянье умирающих лампадПод сводами и в глубине аркад,Где вторило шагам звучащим эхо…О, тихия обители, утехаСкорбящих душ, кто, кто не знает вас?Кто в трепете не поднимает глазВ курении душистом ѳимиамаПод куполом таинственнаго храма? Однако, посреди священных стенПришелец не склонял своих колен,Чего-то ждал, настороживши ухо.— Час пробил.— Подошла к нему старухаДрожащая: от старости онаДрожала, иль от стужи. (ХолоднаНочь в январе).— » Пора, бегут мгновенья,Сказал он ей:— чу! слышишь-ли ты пеньеНочного петуха? Уже бледнеет мрак.Веди меня». Старуха, сделав знак,Ответила: «Вот ключ; идите прямоК ограде, где вас ждут ужё…» Из храмаОн вышел; затворилась тихо дверь.—«Да сохранит Господь его теперь!»Шепнула и приблизилась к налоюСтаруха.В час, когда, ночною мглоюЗакутанный, весь город спит, кудаТы, юноша, бежишь, как конь, уздаКотораго покрыта пеной? ЛьетсяСтруями пот, кинжал твой с боку бьется.Куда спешишь во тьме? В ней и врагаНе разгладишь — хоть верный твой слуга,Тебя по перьям шляпы узнаваяИздалека, бежит не отставая.Пусть помогает Бог тебе, когдаВ глухую ночь любовь, а не вражда,Тебя зовет… Любовь все превозможет,И счастлив дважды тот из нас, кто можетУ милых ног стереть с лица свой пот!..Она преграды ставит нам такия,Что будь в нас даже силы не людскияТитана силы, но в виду преградБросаемся невольно мы назад;Порой, в минуту даже обладанья,Бледнеет перед счастием желанье,Как перед солнцем дальняя звезда,И небеса походят иногдаНа душу, душу смертнаго созданья:Есть сфера, где орел свое, дыханьеТеряет, где кружится голова,Где воздух, прикоснувшись к нам едва,Палит огнем, где небо мертвым стало,Где смерть людей я божества начало». Зашла луна. Сгустился мрак ночной,В выси звезды не видно ни одной.Погасла даже лампа вдруг.— » Я сноваЕе зажгу». И Порциа, готоваРаздуть огонь, к камину подошла.—Еще полуугасшая золаПод пеплом искры пламени таяла)Когда-ж вновь лампа спальню осветила,То Порциа воскликнула: «Творец,Нас трое здесь!..» — «Да, трое», и дворецТот голос повторил вдали но сводам.Как статуя старинная, пред входом,Недвижный, в плащ закутанный, стоялОнорио пред ними.— Как узналОн о свиданьи, сна себя лишая?Давно-ль подкрался, мщенье предвкушая?Однако, он спокоен был; клинкаНе обнажала твердая рука,И не сверкали ненавистью очи;Но волосы его, чернее ночиОсенней еще бывшие вчера,Покрылись точно пылью серебра:Он поседел в два-три часа нежданно»При трепетном сияньи лампы странноСмотрел тот преждевременный старикС седым челом.— «Ты помнишь ли тот миг,Жене сказал он, голос умеряя: —Когда отец твой старый умирая,Взяв руки наши, их соединил?Твоей рукй тогда я не ловил:Ее могла отнять ты без ответа…К чему-ж так поздно сделала ты это?» Но Дальти встрепенулся.— «Прочь, старим!Я уступать так скоро не привык.Нужна вам эта женщина? К защите!Жизнь у меня сперва вы отнимите…Нет выбора другого: вы, иль я…» — «Я жду!» и два сверкнули лезвия.—Трепещущая Порциа с мольбоюУ мог их тщетно ползала… «С судьбоюБороться невозможно: роковойЧас прозвучал над нашей головойИ — кто ему противиться решится?Коль гроб нас ждет, то нужно в гроб ложиться». Граф вскрикнул, пораженный, и упал. — «Идем же!» Дальти Порции сказал,Она-ж была недвижна и безмолвна.Тогда одной рукою хладнокровноОн поднял труп и, охватив другойЛюбовницу, он с ношей дорогойИз венка удалился торопливо —Куда?— Бог весть!— то скрыла ночь ревниво. III. В Венеции был час — час серенад,Когда под сводом сумрачных аркадЗаря играть с весенней ночью стала.В тени дворцов ничто не нарушалоБезмолвнаго величия святыхПод мраморными портиками. СтихУснувший город и, дремоты полны,К ступеням, как рабыни, льнули волны.И в этот час, скользнув через проход,На зеркале недвижных, сонных вод,Волнами убаюканная кротко,Без паруса, с гребцом явилась лодка,И колебался флаг ея слегкаПод нежным поцелуем ветерка.Заря бледнела, в небе умирая,Когда гребец, на весла напирая,Покой волны дремавшей колебал.Все дальше, дальше берег убегалОт Дальти, и Венеция, казалось,Все глубже, глубже в море погружаласьИ горизонт открытым, наконец,Остался назади; тогда пловецПриподнял вёсла, и недвижно шлюпкаОстановилась, точно как голубкаВ своем полете быстром.— «Начал дутьПопутный ветер… Спой же что-нибудьМне, Порциа… Желаешь?»Вероятно,Что во дворце Луиджи даже пятнаКровавыя не стерлись и их смытьС порога не успели; может быть,Для скорбнаго обряда погребеньяПока идут одни приготовленья,И в трауре своих широких ряс,Как кипарисы черные, склонясьНад мертвецом, еще поют монахи;Быть может, накануне только, в страхе,Был поднят графа труп на мостовой,И пса его над ним был слышен вой;Но Дальти пожелал — и арфу в рукиКрасавица взяла, и песни звуки,Ласкающие душу, понеслисьИ с музыкой поющих волн слились: «Кто из людей уверен, что с летамиЕго воспоминания с мечтами,Как вечные цветы, не облетятИ сохранят свой блеск и аромат?Что на земле людския наши слезы?Оне — роса. Их развевают грозы,Их сушит ветер, солнце их сосет,Затем, как сон, забвенье настает». С челом поникшим, с думою во взоре*То на свою подругу, то на мореСмотрел гребец безмолвно, словно онСомненьем тайным был отягощен,И, наконец, сказал: — «Что ты хотела,То, Порциа, ты сделала. Мне смелоОтветь теперь: не каешься ли ты?»— «Я — в чем?» — «Что ты, в расцвете красоты,Чтоб, следовать за мною, отказаласьОт роскоши, от общества, разсталасьС прошедшим, с добрым именем (гребецНахмурился) и с мужем, наконец».—«Все бросила я для тебя, чего жеРаскаиваться мне?— «Великий Боже!На это существо, воскликнул он: —Ты посмотри: для счастья сотворен,Цветок роскошный этот распустилсяПод чудным небом, где он и родился.Так от того-ль завянуть должен он,Что был однажды ночью оскверненНечистых рук моих прикосновеньем!..Да, ты моя! он продолжал с волненьем: —Отдавшись мне, любовью ты горда,Но, Порциа, ужели никогдаМысль в голову тебе не приходила:Узнать — кто я?»— «Мне, милый, ясно было,Что ты богат и истинный синьор;Все льстят, с тобой вступая в разговор…»— «Встречала-ль ты, в вечерний час прогулки,Под арками иль в узком переулке,Раскрашенных тех женщин, что влачатВ грязи свой пышно-нищенский наряд?Их плохо кормит общее презренье…Измученныя эти привиденьяС отчаянья к прохожим пристаютИ поцелуй голодный продают.Горька их участь. Ты не отрицаешь —Не правда ли? Моя судьба такая-ж». — «Такая же судьба? Не может быть!Не хорошо, так даже и шутить».— «Постой, ответил он:— чтоб ни случилось,Узнать должна ты правду, хоть же сниласьОна тебе. Сын рыбака я».— «Как?Сын рыбака ты, Дальти? ты — рыбак?О, если это — истина, мой милый,Мадонна, защити нас и помилуй!..» — «Да, это правда. Выслушай меня.Отец мой был рыбак. Не помню дна,Когда скончался он и мне в наследствоОставил эту лодку. Скоро детствоМое прошло и, схоронив отца,Стал добывать я хлеб в поту лица.Меня зовут — узнай, по крайней мере,Теперь ты — Даниэлем Цоппиери.Как мой отец, а сам стал рыбаком,Его трудом питался, незнакомС иной судьбой, и знало только море,Как много слез отчаянья и горяС его струями часто я сливал.Жил, впрочем, я спокойно; ел и спал,Где Бог пошлет, и морем любовался.К тому-ж отец — он горд был постаралсяЗанять мой ум ученьем; я любилБывать в церквах, я бойко говорил,Как истинный тосканец — и тогда-тоВенецию, приют, вертеп разврата,Узнал я.Раз, уже на склоне дня,Взял для прогулки лодку у меняОдин синьор, Микель Джианинетто,С любовницей своей прекрасной. (ЭтоБыла, предполагаю, Мюранез.)Нас море бурей встретило; с небесСошла гроза, гром грянул, и синьора,Как девочка испуганная, скороК моей груди прижалась… Знаешь тыИсторию ея, конечно… КрасотыПодобной я не видывал в те годыИ потерял свой сон с той непогоды.» Он замолчал, но Порциа, спешаВсе знать, ждала разсказа, чуть дыша,И снова продолжал рыбак бездомны!: — «Тебя узнал я, город вероломный,С твоею родовою красотой!Венеция! Дышал а в сфере тойИзнеженной, но темной, как могила,В той сфере, что дыханьем заразилаИталию… Я знал твоих вельможРазслабленных, пустую молодежь,Развратников бездушных, лицемерных,Я знал твоих дворян высокомерных,Которых трупы даже берегутИ в пышныя гробницы их кладут…Я-ж был рыбак и должен быть им вечно…И если душу, изредка, конечно,В театре отводить случалось мне,Домой а возвращался весь в огнеОт злобы и отчаянья… ЗабвеньяИскал я в книгах, ждал, что опьяненьеЛюбви пройдет… Так, внутренней борьбойИзмученный, я встретился с тобойИ — продал лодку старую и сети,Последнее, единственное в светеИмущество свое, и — убежалКуда?— не знаю… Скоро я усталИ сел на камень, мрачный, утомленный,Попав на перекресток отдаленный.,Там, озираясь медленно вокруг,Близь площади Святаго Марка вдругСлучайно я заметил дом игорный.Бегу туда и все, что мне на черныйГодилось день, кладу на стол и жду,Жду стоя, как в горячешном бреду.Мне повезло и, выиграв сначала,Я вновь играл — судьба мне помогала,Меня осыпал дождик золотой…Но вспоминать-ли, Порциа, о тойУжасной ночи? Жил, перегорая,Всю эту ночь до самаго утра я;Меня как будто к месту приковалНеодолимый демон; я играл,И груды благороднаго металлаСама судьба, казалось, мне металаИ впереди сулила чудеса.При каждом новом взмахе колесаЯ сознавал, что близко било море,Готовое всегда в своем простореПринять, похоронить меня… Но вот:Банк сорван! обявил мне банкомёт.За мною все следили жадным взором:Я выиграл богатство, о которомНе смел мечтать: купить а мог дворец,Гарем из куртизанок. Наконец,Я вышел.— Под чинарами, где преждеМы встретились, три дня потом, в надеждеТебя увидеть снова, я стерег.Все остальное знаешь ты».— «Мой Бог!С улыбкой детской Порциа сказала: —И это все тебя так волновало?Что ты — не дворянин? Но, ставши имУжель ты мной сильней-бы был любим?»— «Не предавайтесь детской этой вере:Жена вы Даниэля ЦоппиериИ только.»— «Только?»— «Знайте же все зло:Мое богатство скрылось, как пришло,Мне изменило счастье, улетая:Вчера, в последний раз судьбу пытая,Все проиграл а в вечер роковой,Все, что имел, и даже замок свой.Осталась только лодка эта, сноваДавно уже мной купленная… НовоДля вас все это, Порциа? МеняБраните, проклинайте, но, храня,Клянусь вам, безответное молчанье,Я не скажу вам слова в оправданье.Зачем я вас увлек, связал с собой,С своей проклятой, горькою судьбой —Не спрашивайте, нет, по без укораМеня вы бросить можете, синьора,Сейчас же. Выбирайте.»С ранних летКругом любовь встречая и привет,Вихрь удовольствий Порциа любила,И роскоши чарующая сила,Балуя прихотливыя мечты,Ей не давала видеть нищеты.Ея отец, синьор богатый, знатный,Хоть и скупой, дочь обожал, с понятной,Простительною гордостью отцаСмотря, как в высшем свете, без ненцаВсе поклонялось ей, все улыбалось.Сам муж ея Ожорио, казалось,Лишь перед ней, да Богом только могКолена преклонять. Пока у ногВозлюбленной, смущал ее разсказомСын рыбака, она, притихнув ревом,Смотрела в даль необозримых вод.Ни облачка на небе; лишь с высотЗвезда в недвижном море отражаласьИ словно в нем собою любовалась.Как та звезда, бледна была, грустнаГрафина.— Колебалась-ли она?—Не знаю я; но вскоре, как усталый,Изнеженный цветок полуувялый,С покорностью безсилья и тоскиК земле свои склонивший лепестки,Она головку тихо повернулаИ, вся в слезах, к любовнику прильнула.— «Подумайте-же, он сказал тогда:—Что и теперь, и многие годаВсе буду рыбаком а, что мы обаСостаримся, что, может быть, до гробаМне ближе…» — «Нас Творец соединить,Она шептала:— ангел прилетитИ вместе нас возьмет из этой сферы…»Рыбак молчал — в нем_не было той веры.

 

Не забывай меня, откроет-ли стыдливоСветилу дня чертог волшебный свой заря,Им тихо ночь идет и грезит молчаливо,Под дымкой серебра свой грустный лик тая,Забьется-ль сердце у тебя, встоскуется-ль украдкой,Иль сумрак вечера тебя обвеет грёзой сладкой —Пусть слышится тебе в глуши лесовСреди других немолчных голосов:Не забывай меня! Не забывай меня, когда на век невзгоды,На век злой рок тебя отымет у меня,Когда уныние, изгнание и годыИзсушат грудь мою и изстрадаюсь я;Ты вспомнишь скорбь моей любви, ты вспомнишь час разлукиВсю жизнь, всю жизнь былой любви в душе не молкнут звуки,И сколько-б ни дышала грудь моя,Один лишь звук во глубине ея:Не забывай меня. Не забывай меня, когда в земле глубокоС разбитым сердцем я усну последним сном;Не забывай, когда, красуясь одиноко,Распустится цветок на кладбище моем…С тобой не свижусь больше я. но верною сестроюДуша безсмертная моя останется с тобою,—И будешь слышать ты в ночи глухойДрожащий грустью голос над собой:Не забывай меня.

ПОЭТ Однажды, полночью, тайкомЧитал я в детстве. Все кругомПоверглось в сонное молчанье —И вдруг за стол присел со мной,Подобный мне, как брат родной,Ребенок в черном одеяньи. Лицом он грустен был, но мил,Он лоб на руку мне склонилИ в книге стал читать со мною:Всю ночь за книгой, при огне,Он был со мной наединеИ тихо скрылся пред зарею. Уж было мне пятнадцать лет,Когда в лесу, теряя след,На глушь наткнулся я в мечтаньи, —Вдруг отрок встретился со мной,Подобный мне, как брат родной,В знакомом черном одеяньи. Он лютню нес в руке одной,Цветы шиповника — в другойИ мне кивнул, как друг старинный;Я у него спросил мой путь,Он указал мне — повернутьК холму над смежною долиной. Когда узнал я жар любвиИ слезы первые моиЯ лил при первом испытаньи,—Внезапно рядом сел со мной,Подобный мне, как брат родной,Мой сверстник в черном одеяньи. В немой печали и тоске,Сжимая меч в одной руке,Другую — к небу он направил…Он будто сам со мной страдал,Но только вздох один издалИ в миг, как сон, меня оставил. В разгульной юности моей,Когда на пиршестве друзейЯ взял бокал для возлиянья, —Внезапно сел передо мной,Подобный мне, как брат родной,Товарищ в черном одеяньи. На нем был миртовый венок,И ветхий пурпура кусокОн тряс под мантиею черной;Он исхудалою рукойСвоим бокалом тронул мой,И мой — упал, в руке покорной… Я помню, в тот ужасный миг,Как умер мой отец-старик,Приник я к мертвому с рыданьем, —И сирота поник со мной,Подобный мне, как брат родной,Покрытый черным одеяньем. Слезами взор его блестел,Венок терновый он имелВ тени кудрей… Как скорби жало,Вонзен был меч в его груди,И пурпур был его в крови,И лютня на земле лежала. Запомнил живо я его,И в дни страданья моегоВсегда, везде он мне являлся.То демон или ангел был,Не знал я — но его любил:Он другом нежным мне казался. Когда, усталый зло терпеть,Чтобы ожить иль умереть,Покинул берег я отчизны;Когда поспешно я бежалИ всюду новых сил искал,Просил надежд у новой жизни, — Под небом стран, где я бродил,Где взор и сердце утомилВ безостановочном побеге;Где хромоногая тоска,Как отжилого старика,Меня влекла в своей телеге; Где тайну жизни я ловилИ всюду только находилЛишь давних призраков туманы;Где вновь, не живши, я встречал,Опять все то же, что видал:Людей, их злобу и обманы… Везде, где вдоль больших дорогСлезою я смочил платок,Где раздались мои рыданья;Где, как ягненок, здесь и там,Свой пух роняет по кустам, —Я тратил сердца дарованья; Везде, где грустно я мечтал,Везде, где смерти я желал,Везде, где я земли касался, —Везде несчастный предо мной,Подобный мне, как брат родной,В одежде черной появлялся. О, кто же ты, кого везде и неизбежноНа жизненном пути мне суждено встречать?Твой взор задумчивый исполнен грусти нежнойИ злобным гением нельзя тебя назвать.Улыбка мне твоя преподает терпенье,О сожалении — слеза мне говорит;Встречаяся с тобой, я верю в Провиденье,Твои страдания близки моим мученьямИ дружба тихая в тени твоей сквозит. Кто ж ты? Не знаю я, но ты не ангел света:Ни разу не пришел ты зло предупредить,Ни разу в бедствии не подал мне советаИ молча дозволял судьбе меня губить;В улыбке сдержанной со мной не веселился,Утешить не умел участием своим,За целых двадцать лет, что ты за мной влачился,Себя ты не назвал и мне ты не открылся —Зачем бы так робел небесный серафим? И вот, почти сейчас, в сегодняшний же вечерТы был со мной опять. — Как ночь была темна!Как грозно бушевал и рвался в окна ветер!..Я был тат одинок на ложе, где онаНедавно ласкою своей меня дарила,Еще на ложе том все молвило о ней,Осиротелое, — оно не вдруг остыло…Я думал, как легко она меня забыла,Как с ней оборвалась и часть души моей! Я перечитывал последние посланьяИ любовался я обрезками кудрей,—И вот вы, вечные, я думал, обещанья,Мне подарившие так мало ясных дней!В остатках милых тех как будто бы витаемЕще недавняя счастливая пора:Вот слезы сердца как бесследно исчезают, —Глаза те самые их завтра не узнают,Которые с мольбой их пролили вчера! Я в связку уложил, хранимые в завете,Следы летучие блаженства моего,И я сказал себе, что здесь, на этом свете,Едва ль не прядь волос живучее всего!И как теряется в волнах кипучих моряПокинутый пловец, не видя берегов,Так, потерявшийся в забвении и горе,Теперь оплакивал один я, на просторе,Свою безвременно погибшую любовь. Уж я над лентою занес сургуч кипящий,Чтоб связку ценную неверной отослать —Меня остановил вдруг сердца стон молящий:Я горя своего не мог еще понять…О, безрассудное и гордое созданье,Ты не хотела знать, но вспомнишь ты меня!Что значили твои недавние рыданьяИ слезы, и тоска, и спертое дыханье?Ужель — притворный пыл, без тайного огня? Ты плакала, и знай — еще ты плакать будешь!Меж нами тень твоя невидимо живетИ, оттолкнув меня, — меня ты не забудешь:Разлука на тебя всем бременем падет!Уйди, оставь меня и унеси с собоюДовольство гордое на сердце ледяном!Еще в груди моей есть сердце молодое,Оно не замолчит, пронзенное тобою,И много новых ран поместится на нем. Увы! не всем тебя природа одарила,Хоть образ ласковый волшебно убрала,Всегда своей красой ты тешиться любила,Жалеть же и прощать вовек ты не могла.Уйди… оставь меня… иди своей дорогойИ пепел прошлого по ветру ты рассей!Я счастие найду и в жизни одинокой…Иль нет! Скажи, зачем ты стала мне далекой?Зачем тебя здесь нет в безмолвии ночей? Но вновь по воздуху мелькнуло тени нежнойДрожанье слабое — и вновь передо мнойЯвился ты, мой гость, мой спутник неизбежный,Портрет задумчивый, печальный призрак мой!Кто ж ты? — Летучий сон? Мое ли отраженье?Чего ты требуешь, что хочешь от меня?Зачем следишь за мной, не зная утомленья?Мой брат таинственный, безмолвное виденье,Откройся ж, наконец, и назови себя. ВИДЕНЬЕ Я разрешу твои сомненья:Мы дети матери одной,Не ангел я хранитель твой,Но также и не ангел мщенья.На кратком жизненном путиНе знаю сам, куда пойтиПридется тем, кого люблю я.Не бог, но и не демон я,И верно назвал ты меня,Безмолвным братом именуя;Тебя всю жизнь я прослежу,К порогу смерти провожуИ сяду над твоей могилой.Я друг в дни скорби и тоски,Но не подам тебе руки:Я — одиночество, мой милый!

Друзья мои! Когда умру я,Взростите иву надо мной;Печальный вид ея люблю яС поникшей, бледною листвой;И над могилой тихо дремля,Своею тенью негустойНе отягчит она ту землю,Где вечный ждет меня покой.

ПОЭТ. Прошла моя печаль подобно сновиденью,И ныньче след ея, летучий и пустой,Готов я приравнять ночному испаренью,Упавшему в траву невидимой росой. МУЗА. О, мой поэт! Какое злоТебя так долго стерегло?Давно, давно уж я гадаю,За что, безмолвие храня,Ты отшатнулся от меня,За что напрасно я страдаю? ПОЭТ. О, то была печаль из самых обыденныхИ сердцу каждаго грозит она равно;Но вечно думает любой из огорченных,Что горе высшее познать ему дано. МУЗА. Доверься мне в ночной тиши,—У обыденной лишь душиПечаль быть может обыденной.Раскрой свою больную грудь,Чтоб мог свободно ты вздохнуть,От горькой тайны облегченный.Ведь знаешь ты,— молчанья богПечален, сумрачен и строг,И братом смерти он зовется.И грусть в безмолвии растет,Но бремя с сердца упадет,Когда в словах она прольется. ПОЭТ. Меня, поверишь-ли, берет уже раздумье,Как должен я тебе печаль свою назвать?Была-ли то любовь, иль опыт, иль безумье,И может-ли она другого поучать?Но все-же я легко могу перед тобоюТу повесть мрачную излить наедине.Присядь тут с лирою: волшебною струноюБуди прошедшее, уснувшее во мне. МУЗА. Поэт! Еще один вопрос:Судьбой ниспосланное гореВедь ты без злобы перенес?Ты больше с прошлым не в раздоре?—Чтоб отвечать душе твоейСловами кроткаго участья,Я не должна делить страстей,Тебя доведших до несчастья. ПОЭТ. О, да! Я исцелен безследно от недугаИ как страдал — забыл. Над пропастью крутой,Где прежде я висел, я стану без испугаИ там, где я блуждал, мне видится другой.Ты можешь быть смела: в родном уединеньиПольется нам напев согласною рекой.Как сладко вспоминать, в спокойном отдаленьи,Печаль минувшую с улыбкой и слезой! МУЗА. Как мать с любовью, осторожноКачает сонное дитя,Так я с заботою тревожнойГотова выслушать тебя.Начни разсказ,— ответом нежнымУ лиры струны зазвучат,И вот, в сияньи безмятежном,Уж тени прошлаго летят. ПОЭТ. О, ты, мой милый труд,— отрада лучших дней,Уединенье золотое!Опять, мой кабинет, сижу в тиши твоей,Мое убежище святое!Знакомцы старые, давно уж не видалЯ вас, забытые, родные:Вот лампа верная, с которой я мечталВ часы безмолвные, ночные;Вот кресло пыльное… О, чудный мой дворец,Приют спокойствия и мира!Да, муза юная, вернулся твой певец,Воскресла дремлющая лира!Хочу я вам теперь страданья разсказатьЛюбви исполненной отравы:Увы, мои друзья, то женщина опять…(Уж вы предвидели?— И правы!)У этой женщины я вечно был в руках,Как раб, покорный господину;В ея безжалостных, губительных когтяхПорвал я сердца половину!И все-же я скажу: нередко близ неяВдали я видел счастья грёзы,Когда мы под руку бродили у ручьяПод тенью трепетной берёзы,И в месячных лучах на тихом берегуПесок волшебно серебрился,А я ее ласкал… Довольно… Не могу!К чему, безумный, я стремился?Наверное, судьбе в те дни была нужнаЗачем-то жертва искупленья,И злобно за любовь отмстила мне она,Как будто счастье — преступленье! МУЗА. Минута сладкая игривоМелькнула в памяти твоей,—Скажи, зачем-же ты пугливоСдержался следовать за ней?Зачем в беседе откровеннойБылыя радости таить?Не лучше-ль, в тон судьбе надменной,Об их заманчивости бреннойТеперь с улыбкой говорить. ПОЭТ. Нет! Лучше я взгляну с презрением на горе;Теперь, уже остыв от времени к нему,Тебе я разскажу, с улыбкою во взоре,О том, как я страдал, когда и почему…Я помню, ночь была осенняя дождлива,Почти такая-же, как видишь ты сейчас,И ветер жалобный в душе моей тоскливоПо струнам горестным наигрывал не раз.Сидел я у окна, в тревожном ожиданьиПрислушивался я, идет-ли кто нибудь…Я ждал ее… Все нет!.. В невольном содроганьиПоник я головой, и в любящую грудьВонзилось черное, больное подозренье:Измена, может быть?.. Как прежде, за окномМолчала улица и, точно привиденья,Подчас прохожие мелькали с фонарем.То вдруг ненастный вихрь мне слышался за дверью,И в нем чудился мне живой, знакомый вздох:Чего-чего тогда, отдавшись суеверью,В душе своей больной придумать я не мог!Напрасно я взывал к своей последней силе,Напрасно от нея поддержки ожидал,Часы урочные безжалостно пробили,А милой нет и нет… Я плакал, я дрожал,И все еще искал с безпомощной тоскоюЯ тень желанную на брошенном пути…О, Муза, веришь-ли, той женщиной пустоюБезумный был огонь зажжон в моей груди!Все в мире для нея готов я был оставить,Трудней, чем с жизнию, разстаться было с ней,И даже в эту ночь я должен был лукавитьИ лгать перед собой, стремясь порвать скорейВсе цепи прошлаго… Я звал ее презренной,Я укорял ее в жестокости и лжи,Но образ красоты небесной, несравненнойВластительно смирял проклятия мои!..Уж брежжил полусвет и я в изнеможеньи,Разбитый, на окне, тревожно задремал;Но вновь очнулся я, при звуках пробужденья,И утро яркое на небе увидал.И вдруг — мне кажется, как будто за стеноюНа смежной улице послышались шаги…Я слушаю, гляжу, и — кто-ж передо мною?Она! Я узнаю… О, Боже, помоги…Она ко мне идет!..— Вошла… ей горя мало!Откуда ты? Зачем? Где ночью ты была?..Где тело чудное в часы любви лежало?..Смеяться надо мной поутру ты пришла?Ты знаешь,— я всю ночь проплакал на-стороже,А ты,— любовь свою делила ты с другим?Скажи, безстыдная, на чьем была ты ложе?Как смеешь думать ты, что буду я твоим,Что я к обятиям усталым, ненасытным,Со страстью нежною и ласкою прильну?Иди, вернись опять к делам своим постыдным,А я навек любовь и молодость кляну!.. МУЗА. Смирись, смирись, я умоляю.От слов несдержанных твоих,И я тревожусь и страдаю.Едва-ли твой недуг затих!Должно быть, раною глубокойТы был когда-то поражен:Тяжел удар судьбы жестокой,—Не так легко проходит он.Забудь ее, дитя родное!Ты имя, прежде дорогое,Скорей из сердца изгони,Иль, как чужое, вспомяни. ПОЭТ. О, стыд тебе: ты мне впервыеДала измену испытать,Изведать гнев, порывы злыеИ веру в счастье потерять.Тебе, тебе я, черноокой,Тебе я шлю проклятье вновь:Ты погребла во тьме глубокойМои надежды и любовь!Твоя улыбка, взор лукавый,Твоя губительная речьМне стали горькою отравой,И был бы я готов обречьТеперь на гибель все земное,В чем есть на радости намек:Зато — тебе, созданье злое,Зато — красе твоей упрек!Любви восторженныя грезыС тобой навек я потерял;Слезам не верю,— те же слезыНе у тебя-ли я видал?О, стыд тебе! Тебе доверилЯ жизнь и сердце в первый миг,Я был дитя — не лицемерилИ лжи ни в ком бы не постиг.Конечно, не было защитыУ сердца детскаго тогда,—Могли быть каждою разбитыМои надежды без труда…Но было легче молодыяМечты совсем не нарушать.О, стыд тебе: ты мне впервыеДала страданье испытать!Не ты-ль безжалостным ударомСлезу заставила бежать?Поверь, источник тот недаромОткрыт тобою… ИзсякатьЕму судьба не дозволяет…Он все бежит, не умолкает,Он все печали омывает,И будет день, уверен я,Я в нем умоюсь от тебя! МУЗА. Довольно, мой поэт! Послушай: как бы малоНеверной женщиной ты ни был увлечён,Хотя бы день один отраду сердце знало,За этот день один уж должен быть прощенУдар, полученный тобою от коварной.Ты хочешь быть любим, умей-же уважатьЛюбовь минувшую душою благодарной.Я знаю: для людей так тягостно прощатьОбиды ближнему,— но если уничтожишьВ себе ты ненависть,— ведь мук избегнешь ты.Предай забвению, чего простить не можешь.Как мертвых берегут могильные кресты,Так точно у любви есть бренные остатки,Мечты уснувшия,— и нужен им покой.Зачем душе твоей томительны и гадкиВоспоминания любви твоей былой?А может, крылась тут забота ПровиденьяИ опыт бедствия созреть тебе помог?Мы все находимся у горя в обученьиИ с трезвой мудростью выходим из тревог.Да, мрачен тот закон, но вечен, непреложен,Что каждаго должно несчастье окрестить:Налогом горести счастливый миг обложен —Страданьем за него мы призваны платить.Взгляни — под тучами, грозою и ветрамиВыравнивает хлеб свой колос золотой,И радость я сравню с душистыми цветами,Вспоенными дождем, омытыми росой.Не сам-ли ты сказал, что больше не страдаешь?Ты счастлив, ты любим, все сладости землиТеперь безпечно ты и весело вкушаешь,Припомни-ж слезы те, что некогда текли:Не их-ли горечью, не старым-ли недугомЦенить все лучшее ты мудро научен?И как теперь легко тебе в беседе с другом!Бокалов на пиру как весел ныньче звон!Ты мог-ли-б так любить красу земного мира,Соннеты, пенье птиц, нарядные цветы,Искусства древния, творения Шекспира,Когда-б в их прелести подчас не слышал тыОтвета нежнаго на прежния страданья?—А неба яснаго прозрачная лазурь?А вечный ропот волн? А полночи молчанье?Кто-б мог их понимать, не знав душевных бурьИль мук безсонницы и дум о сне загробном?Ведь ныньче счастлив ты с подругою иной,И в сердце, некогда обиженном и злобном,Какой прилив любви ты чувствуешь порой!Теперь, когда вдвоем вам вечером случитсяБродить с ней под руку над дремлющим ручьем —На тихом берегу не также-ль серебритсяПесок заманчиво под месячным лучом?Слетаются опять над вами счастья грезы,Опять дано тебе красавицу ласкатьПод тенью трепетной, по-прежнему, берегиИ ты уж пред судьбой не станешь унывать.Зачем-же ты клянешь старинныя печали,Неверные шаги минувших юных лет?Все то, чем ты богат, они тебе послали!Дитя мое! В тебе, я знаю, злобы нет:Прости и пожалей ту женщину, которойОбязан первой ты мучительной слезой,И да послужит в том сам Бог тебе опорой,Создавший вам союз для радости земной,Увы, немыслимой без горьких испытаний.Как знать? Она тебя любила, может быть,И ей не обошлась разлука без страданий,Но случай ей велел мечту твою разбить.Легко-ли было ей в тебе оставить рану,Отдать тебя другой, проливши море слез?Не все-же слезы те приписывать обману!Прости ее, дитя,— мечту невинных грез! ПОЭТ. И правда! Злоба нечестива,Как змей подземный холодна,И содрагаюсь я брюзгливо,Когда ползет по мне она.Внимай-же, милая богиня,Молю — свидетельницей будь:Проникла мирная святыняВ мою измученную грудь.Клянусь глазами голубымиМоей подруги молодой,Клянусь я благами земными,Клянусь небесной синевой,Клянусь божественной вселеннойИ вечной благостью Творца,Звездою утра несравненной,Надеждой тихаго конца;Клянусь я жизненною силой,Роскошной зеленью полейИ всем, что жду я за могилой,Клянусь — из памяти своейТеперь на век я изгоняюТу повесть черную свою!На мирный сон я обрекаюИ тень печальную твою,О, ты, как райское виденье,Меня привлекшая к себе!Уже готовой дать забвенье,Даю пощаду я тебе.Простим друг другу. Я снимаюПред Богом цепь твоей любви,С слезой последней посылаюТебе последнее: прости! Теперь-же, муза молодая,Ты, златокудрая моя,Скорей, резвясь и напевая,Гони раздумье от меня.Поем любовь, поем свободу!Безследно, ненависть, умри!..Гляди — воскресшую природуУже ласкает луч зари.Скорей идем гулять по лугу,Цветы по-прежнему срывать,Идем будить мою подругу,Ее лелеять и ласкать.Как солнце землю пробуждает,Так, Муза, ты бодришь меня,И возрожденье — сердце знает —Ее мне придет с лучами дня!

МУЗА. Спой песню, мой поэт, коснись меня устами!Сегодня, в эту ночь, рождается весна:Шиповник уж цветет; душистыми ветрамиОт юга веет к нам; поляна зеленаИ птички вешния гнездятся под кустами.Спой песню, мой поэт, коснись меня устами! ПОЭТ. Какая там, в долине, тьма!Я видел тень: из-за холмаОна таинственно предстала,Неслась по зелени лугов,В лесу мелькала меж дерев,И вдруг — опять ея не стало… МУЗА. Спой песню, мой поэт. Вот ночь, благоухая,Колеблет свой покров над сонною землейИ роза, над жучком листочки замыкая,С заботой нежною поит его росой.Послушай, что за тишь! Припомни образ милой,Лети в обятья в ней мечтою легкокрылой!Сегодня на реке вечерний луч потухТак нежно, будто он томился от разлуки,И в воздухе ночном лобзаний тают звуки,Как будто в нем любви парит незримый дух. ПОЭТ. Зачем печаль меня, томитИ сердце бьется и щемит,И грудь так тягостно вздыхает?Кто там за дверью у меня?И лампа тусклая мояЗачем тревожно так пылает?Вот мерно, глухо в тишинеЧасы пробили на стене…Вот будто голос недалекийКоснулся слуха моего…Кто там? Молчанье. Никого…О, я несчастный, одинокий! МУЗА. Спой песню, мой поэт! Броженье молодоеПрироду в эту ночь волнует и томит,Желаньями любви сгарает все земное,И страстью бурною вся кровь моя кипит.Когда-То для тебя прекрасною была я,Прекрасна и теперь,— взгляни ты на меня…Иль, милый, ты забыл, как некогда, рыдая,Ты пал ко мне на грудь, и тихо, осеняТебя своим крылом, я тучи разогнала,Когда, еще дитя, ты начал горевать?О, дай мне поцелуй… Мне жить осталось мало,Молитвы я прошу, чтоб утро увидать. ПОЭТ. Не твой-ли голос музыкальныйЯ слышу, Муза? Мой цветок!Моя богиня! Твой печальныйПитомец ныньче одинок.О, неизменная, родная,Одна мне близкая теперь,Войди, ласкаясь и блистая,И душу светом наполняя,В мою покинутую дверь! МУЗА. Спой песню, мой поэт! То — я, твоя подруга.Я видела с небес, как был печален ты,Снедаемый тоской сердечнаго недуга,И я в тебе сошла с лазурной высоты.Страдалец мой, я здесь! Я знаю, тайной болиДуша твоя полна. Не снова-ль, милый мой,Манит тебя любовь, как призрак лучшей доли,Как отблеск радости мелькая пред тобой?Иди, мы воспоем минувшия тревогиИ счастья светлаго утраченные дни;Волшебной силою, могучие, как боги,В тумане прошлаго засветим мы огни.Чего желаешь ты? Веселья, славы звукиМы тотчас вызовем на лире? Хочешь: в дальУмчимся в уголок, где нет терзаний скукиИ где забвением врачуется печаль?Куда мы полетим? Весь мир открыт пред нами:Вон там — Италия в полуденном огне,Вдали — Шотландия с зелеными холмами,Там — горы Греции, синея в тишине,Глядятся с высоты в кристальные заливы…О, чудная страна! О, мой родимый край!Откуда-ж мы возьмем волшебные мотивыДля песен и молитв? Решайся, выбирай:О том-ли будем петь, что ангел безмятежныйТебе нашептывал сегодня в полусне,Когда в окно сирень вливала запах нежный,И ранние лучи играли на стене?Блестящие полки пошлем-ли в бой горячий?Надежду-ль окрылим? Упьемся-ли слезой?Любовника-ль взведем по лестнице висячей?Замылим-ли коня под вихрем и грозой?Подняв-ли к небесам задумчивые взгляды,Мы будем петь Того, кто в благости своей,В лазури засветил несчетныя лампады,Кто жизни и любви вливает в них елей?В морскую-ль глубину проникнем, где кораллыИ жемчуг мы сорвем с таинственнаго дна?За смелым-ли стрелком взберемся мы на скалы?Пред ним трепещет лань; испуганно онаСо взором жалобным взывает о пощаде;Овраг ее манит, детеныши зовут…Стрелок ее сразил, а жадныя к наградеСобаки, собрались над жертвою и ждут,И сердце теплое охотник им бросает.Воспеть-ли деву нам? Стыдлива и стройна,Она еще едва для счастья разцветает;Вот с нежной матерью в собор идет она;За ними юный паж. С тревогою во взгляде,Красавица, забыв молитву и собор,Внимает, как звучит в церковной колоннадеПоспешный бег коня и эxо звонких шпор…Призвать-ли, с копьями и в блеске арматуры,Героев Франции на башни старых стен?Иль пусть поют романс родные трубадуры,Слагая гимн любви, оплакивая плен?Элегии в тебе призвать-ли образ бледный?Иль Ватерлооскаго героя оживить,Который тьмы людей рукой своей победнойПо прихоти своей решился погубить?Но в славному вождю явился вестник ночи,Он гордаго низверг одним ударом врыл,Сомкнул ему навек воинственныя очиИ руки на стальной груди его сложил.Иль имя низкое зоила-памфлетистаК позорному столбу мы грозно пригвоздим,Чтоб он отравою ругательства и свиста,В безвестности своей забыт и невредим,Не смел у гения тревожить вдохновенийИ лавры обгрызать на избранном челе!..Спой песню, мой поэт! Смотри — от дуновенийВесенних я лечу… Остаться на землеМне трудно… Час настал, час дум и песнопений,О! дай мне хоть слезу!.. Теряюсь я во мгле… ПОЭТ. О, если ты одних лобзанийИль слез желаешь от меня,—Подруга, верь, без колебанийИх дам тебе от сердца я.Когда утонешь ты в эфире,Когда на небе будешь ты,Припомни, как тебе на лиреВверял я сладкия мечты!Уж я, увы, не воспеваюНи грез, ни славы, ни любви;Не слышу жизни я в кровиИ даже зло не проклинаю;Не льется речь, и я в тишиВнимаю лепету души. МУЗА. Но что-ж ты думаешь? Что я, как вихрь осеннийС могил сбираю скорбь и жадно слезы пью,Блуждая по стопам печальных привидений?А нежный поцелуй,— не я-ль тебе даю?Нет! Сорная трава, которую хотелаЯ с корнем истребить, то — лень твоя, мой друг.И если в старину душа твоя болела,Раскрой и обнажи мучительный недуг.Чем выше человек, тем путь его опасней;Поэт, свою печаль безследно ты не прячь!Отчаяния песнь едва-ль не всех прекрасней,Есть песни дивныя, похожия на плач.Ты знаешь — пеликан, когда он прилетаетВ вечернем сумраке к оставленным птенцам,Вся жадная семья на берег выбегает,Отца издалека зовет знакомый гамИзмученных детей. Избрав утес высокий,Питомцев осенив повиснувшим крылом,Он в небо темное вонзает взор глубокий,И льет густая кровь дымящимся ручьемИз груди жалкаго кормильца-рыболова!Нет корма у него, напрасно он искалДобычи в камышах, вдоль берега морскагоИ в черной глубине за цепью синих скал.Он сердце лишь свое принес для насыщеньяЛюбимых им детей, и молча делит онСвою всю внутренность. Не чуя истощенья,Голодною толпой задавлен, окружен,Он нежностью своей печаль свою смягчает!Так жертва чистая, пируя свой конец,Свою живую грудь для близких он терзает;Бывает иногда, что любящий отец,Усталый умирать от пытки непосильной,Решительный удар себе наносит сам.Тогда несется крик в ночной тиши могильной —Его последний вопль по темным берегам.Он страшно так звучит, что путник запоздалыйНевольно крестится, и в разные концыВсе птицы прячутся от песни небывалой:Так плачут, мой поэт, великие певцы!Они дают шуметь толпе самодовольной,Пока не призовут ее к себе на пир,Но полон горечи звук песни их застольной,Они, как пеликан, собой питают мир.Не тешится толпа их скорбными репами:От них, как от меча, сверкает полоса,Змеясь по воздуху волшебными огнями,Но каплет из нея кровавая роса. ПОЭТ. О, ненасытная! Не в силеЯ петь больной, горя от ран.Зачем чертить слова на пыли,Когда несется ураган?Исчезла юность, золотая,Когда, безпечно разцветая,Я песни чудныя слагал.С тех пор-же столько я страдал,Что еслиб вызвал вдохновеньемНа лире горечь этих дней,То, возгорясь ожесточеньем,Порвал бы струны я на ней!

МУЗА. Лишь солнце перешло в лазури безпредельнойЧерту созвездия, дающаго весну,Как стала жизнь моя угрюмой и безцельной,А счастье унеслось в далекую страну.Забыта я с тех пор своим поэтом милым,Я жду, когда мой друг стоскуется по мне…Увы! Его жилье пустынным и унылымСтоит уже давно в безлюдной тишине.Одна лишь я иду, как изгнанная Пери,Склонять свое чело к его забытой двериИ плакать на его покинутой стене… ПОЭТ. Привет тебе, мой друг любимый,Моя надежда и мечта!Опять я здесь, опять одни мы,И всех милей подруга та,Что нас встречает в день возврата.Людской хвалой и блеском златаЯ был на время увлечен.О, мать моя! моя родная!Твой сын вернулся, неземная,И снова песен жаждет он. МУЗА. Зачем, о, ветренник!— понять тебя мне трудно —От мирных этих мест бежать ты вечно рад?Кого, как не судьбу, ты ловишь безрассудно,И с чем, как не с тоской, приходишь ты назад?Чем занят ты вдали, когда я здесь тоскую?Напрасно ищешь ты зарницы в темноте.Среди земных утех любовь мою святуюЕдва-ль ты сохранишь в небесной чистоте;Всегда твое жилье пустым я находилаИ в час, когда везде стихал движенья гул,А я в твоем саду под окнами бродила,Ты ночи расточал на пагубный разгул.Иль снова любишь ты и вырваться из пленаНет сил в тебе опять, питомец бедный мой?А здесь, гляди, кругом осыпалась вервенаИ ты не проводил отцвет ея слезой…Та зелень грустная пророчит увяданьеИ мне, когда меня твой дух не оживит:Взовьется к небесам ея благоуханье,—И память обо мне на небо улетит! ПОЭТ. Идя сегодня по равнине,Я куст шиповника нашел;Цветочек бледный в серединеДрожал: бедняжка! он отцвел…А тут же рядом, зеленея,Бутон качался на стебле:Он молод был, он был милее,—Так мать-природа, будто фея,Людей сменяет на земле. МУЗА. О, жалкий человек! Все тот же ты, несчастный!Ногами топчешь прах и к свету льнешь челом.Везде кровавый бой, повсюду путь опасный,И сердце как ни лжет, все рана есть на нем.Один надеется, тот сетует на Бога,Комедию одну играет целый свет;Под лоском мишуры скрывают люди много,Но верно в них одно: их спрятанный скелет.Увы! любимец мой, твой дар тебя покинул,И лира ни на что приветом не звучит,А гений твой в чаду пустых желаний сгинул,Любовью в женщине до срока он убит;Растратил душу ты на слезы и страданья,—Не взыщет Бог за кровь, как взыщет за рыданья! ПОЭТ. Сегодня в роще голос сладкийЯ птички резвой услыхал,У ней же в гнездышке украдкойПтенцов погибших увидал.Я пеньем птички любовался…Кто в здешней жизни изнемог,Тому, ведь, Бог еще остался:Надежда — здесь, на небе — Бог. МУЗА. Но что же ты найдешь, когда в изнеможеньиВернешься ты один в очаг забытый свой?Ты всюду встретишь пыль,— следы пренебреженья,Оттуда улетят отрада и покой,Там дух невидимый на-веки поселится,Чтоб спрашивать тебя: что сделал ты с собой?Иль ты надеешься, что совесть усыпитсяПод звуки мирные поэзии былой?А где убежище поэзии?— Сознайся,Что в сердце лишь твоем; но сердце замолчит,Его расспрашивать тогда ты не пытайся,Тлетворный яд страстей его испепелит.Лишь изредка его живучие остатки,Как змеи обовьют всю грудь твою кольцом,—И кто же облегчит те жгучие припадки?Кто сетовать придет над горестным певцом,Когда Создатель сам, быть может, мне прикажет,Чтоб, недостойного, я кинула тебя,В небесную страну мне грозно путь укажетИ, крыльями блеснув, как сон, исчезну я?..А прежде, помнишь-ли, ничто не угрожалоСвиданью нашему в таинственных лесах,Где в тихия мечты тебя я погружала,А сильфы прятались в каштановых ветвях,Желая подсмотреть красу мою нагую…Там слезы нежныя жемчужною росойПрипомни, как ронял ты в воду ключевую!Что сделал ты, поэт, с той радужной весной?И кто сорвал плоды, что я заколдовала?Щека твоя цвела здоровьем молодым,Которым я тебя от неба наделяла:Теперь же смотришь ты бессильным и худым.Безумный! Ты с красой погубишь вдохновенье —И я умру от стрел разгневанных богов;Когда-ж, бескрылая, паду я с облаковЧто, жалкий, мне тогда ты скажешь в утешенье?! ПОЭТ. Ведь птичка не грустит, изведавши утрату,В свищет над своим разрушенным гнездом,И утренний цветов, подкошенный в закату,Даря простор полей цветущему собрату,Склоняется в земле покорным стебельком. Ведь вечно мы в лесу ногами попираемПод зеленью живой опавшие сучки,И сколько мир земной, трудясь, ни изучаем,Мы знаем лишь одно, что взгляды изменяемИ дальше нас несут неверные шаги. Ведь все до самых скал — добыча разрушеньяИ все погибшее рождается опять,И самая война готовит удобреньеДля нив, где пронеслась рука опустошеньяИ пищу мы с могил приходим собирать. И так, что стоит жизнь? Зачем-же воздержанье?Люблю, хоть бледен я; люблю — хоть буду хил;Люблю — и я отдам свой гений за лобзанье,Люблю — и я хочу, чтоб вечный ключ страданьяМне впалую щеку слезою оросил!.. Да, муза, я люблю, и смело я решилсяРазгулу и страстям хваление воспеть,И буду повторять, чтоб каждый веселился,—Что был я целомудр, но нынче изменилсяИ в радостях любви готов я умереть. О, сердце гордое! Помеху колебанийОтбрось без горечи: раскрой свою любовь!Красуйся, как цветок, среди благоуханий!Страдавшим нужно жить для новых испытаний,И тем, кто уж любил — любить еще и вновь!..

Друзья, пусть ива надо мной шумит,Когда меня покинут жизни силы.Ея ветвей люблю я грустный вид,Ея листы поблекшие мне милы,И тень ея собой не отягчитТу землю, где почию сном могилы… I. В толпе тревожное движенье…Мисс Смолен песню начала…Она с собою принеслаТолпе восторг и вдохновенье;Собранье шумное гостей,Умолкло вдруг, внимая ей.Она пленяет всех собой,На лик певицы молодойВсе взоры страстно устремились;Она задумчива, бледна;Небес лазурь и глубинаВ прелестном взоре отразились.Волнистый шелк ея кудрей,Короной светлою венчаетЕе чело; все манит к ней,Все к ней невольно привлекает.Ее ласкает, любит свет;Везде улыбку и приветОна встречает, но во взореНевинной девы видно горе…На ней лежит тоски печать.Кто тайны сердца может знать?На облака закат бросаетПорою отблеск огневой,С трудом тот отблеск мрак ночнойС лазури неба прогоняет;Так проливает в сердце радостьЕя улыбка и с собойПриносит счастье и покойЕя пленительная сладость…Краса лица и сердца младостьМечты отрадныя дарят.Ея очей глубокий взглядСердца пленяет и тревожит;Тот взгляд никто забыть не может…—— Про иву, зеленую ивуЗапела в волненьи она…Сначала лишь тихою грустьюУнылая песня полна.На бледном лице ДесдемоныЧитается скорбь и печаль;Слезою затмилась улыбка;Ей светлаго прошлаго жаль…Но все безотраднее горе…Тоска все растет и растет;Как будто прощаясь с землею,Она эту песню поет.Полна и страданья, и страсти,Волшебная песня неслась;Певица в пылу вдохновеньяЕй всею душой отдалась.Когда непогода бушует,Ревет и клубится поток,Кто знает, куда понесетсяВолнами гонимый челнок?Порою под звуки напеваНа память счастливые, дниПриходят; забытыя грезыВ душе пробуждают они…Забытыя думы…. Как призракПрошедшее счастье встаетИ в душу святые восторги,Надежды отрадныя льет…Все глубже тоска Десдемоны;Все песня грустней и грустней;Уныло от горя и болиСтруится слеза из очей;Как волны колеблятся струны,От муки сжимается грудь,Бушуя ревет непогода;Убийца направился в путь…В ней силы слабеют и гаснут;Умчался пленительный сон;Волшебную песню сменяетТяжелый, болезненный стон…И вот умолкает певицаОт страха нема и бледнаИ арфу, убита кручиной,В обятьях сжимает она. Под звуки страстнаго напева,Внимая голосу любви,Ты слезы льешь, младая дева.Святыя слезы не таи…Иной бы дал и жизнь, и счастье,Чтобы его холодный прахСлезою теплаго участьяПочтила ты; в твоих очахПускай, как жемчуг драгоценный,Слеза сияет и блестит…Отдавшись песне вдохновенной,В душе больной тоска молчит;Гармоньи пламенные звукиЕе уносят в светлый край,Где молкнет тяжкий голос муки,Где скорби нет, где в сердце рай…Язык любви, язык страданья,Как сладко нас пленяешь ты!…Даешь душе очарованье,Рождаешь чудныя мечты.Когда порой безсильно слово,Когда поэзия молчит,Твой голос пламенный звучит.Ему душа внимать готова,Исполнен он волшебных чар,Им сердце сладостно согрето,Он в душу льет потоки света,И, принося блаженство в дар,Звучит, таинственности полн,Как листьев шум, как ропот волн…Угасло пламенное пенье,Последний звук умолк с тоской…А все певица от волненьяС трудом дышала;- так порой,Хоть песня больше не звучит,Гитара стонет и дрожит…Толпа с любовью созерцалаПевицу- взор е» горел,Ея лицо красой сияло…Кому достанется в уделЕя любви огонь мятежный?Кто пробудить сумеет страстьВ ея груди? Душою нежнойКого она признает власть?. . . . . . . . . . . . . . . . . . .Среди толпы Тиберс стоил.Он в старом доме обиталБлиз замка Смолен- с давних летОн гордых Смоленов сосед.Судьба с ним обошлась сурово:С нуждою горькой он знакомИ должен жить своим трудом*Но он владеет даром словаИ чудным голосом. Свой взорМисс Смолен на него склонилаЛюбви полна… С которых порИх души страсть соединила?—Никто ответить бы не мог.Любовь святую видел Бог,Но про нее не знали люди…Невольно вырвался из грудиУ бедняка блаженства стон.Надеждой светлою согретый,Своей любовью увлечен,«Меня ты любишь ли, Жоржета»?—Ей прошептал украдкой он. II. В замке отцовском Тиберс обитает.Ночи он трепетно ждет:Только стемнеет — дрожа от волненья,Он на свиданье пойдет…—— В замке старинном и время, и бедностьГрустный оставили след…Тяжкой рукою его подавилоБремя промчавшихся лет.Шум пированья, веселыя песниВ залах пустых не звучат.Слуги исчезли- в забытых хоромахМрак и молчанье царят…Мрак опустенья — убогая бедность,Грустный и тягостный вид!Только в одной из заброшенных комнатЛампа уныло горит.Там, где алхимик и денно, и нощноТайны природы искал,Подле молельни, тюрьмы или склепаБедный Тиберс обитал.Кто нам разскажет прошедшаго тайны?Что там скрывалося встарь,Мы никогда не узнаем- с могилойСходство имеет алтарь.Кто нам разскажет, как гордый владелецВ годы прошедшие жил,Как он в далекий поход снаряжался,Суд и расправу чинил,Как, увлекаясь заветной мечтою,Думою тайной своей,Бледный алхимик страдал и трудилсяВ мраке безсонных ночей?—— Молчат уныло мрачныя руины…На них лежит годов тяжелый след…,От роскоши давно минувших летЛишь уцелели старыя картины.Вот Рафаэля снятие с креста.Какою мукой дышет лик Христа!Убитая тяжелою тоскою,В слезах стоит Его святая Мать,Закрыв лицо дрожащею рукою;На ней лежит отчаянья печать…Однгь молитва даст ей утешенье;Неизлечима боль Сердечных ран!Вот кисти Жирико произведенье,Здесь Тинторет, там светлый Тициан…Юдифь Аллори душу наполняетНевольным страхом; злобой дышет взор,Ея лицо из рамки выступаетИ Олоферну шепчет приговор.Все о былом хранит воспоминанье,Лишь бюст Наполеоца говоритО новых днях; безсмертныя деяньяЗавистливое время не затмит;Пройдя из века в век, из рода в род,В сердцах людей их слава не умрет.В убогой келье царствует наука;Искусству в ней воздвигнут храм святой;Упорный труд дает душе покойИ светлый мир; в ней умолкает мука;Даря восторг, бросая в душу свет,Богиня грез, богиня песнопеньяСтрадальцу посылает упоенье;Надеждой он утешен и согрет…—— Забыв друзей и шумное веселье,Одной мечтою светлой вдохновлен,Тиберс свой, век влачил в убогой келье;Никто не знал, зачем скрывался он.Одной любви он верил и служил;Других страстей душа-его не знала.Он жизнь свою науке посвятил;Она его манила и пленяла.Отдавшись ей, он горе забывал…В тумане скрылись тихия долины;Заката луч, алея, догоралИ золотил высоких гор вершины;На спящий мир ложилась ночи тень;Зимою ночь сменяла быстро день…Сгущалась тьма; вечернее моленьеОкончено!… толпа домой спешит;Лишь песни звук, теряясь в отдаленьи,Порой о дне субботнем говорит.С росою пало светлое забвеньеНа сонный мир; все реже гул шагов;Настало царство грез и сладких снов…Тиберс глядел с слезой участьяНа проходящих поселян;Им никогда не светит счастье,Им тяжкий крест судьбою дан!…Ища денное пропитанье,Они трудиться век должны;На скорбь и вечное страданьеОни судьбой обречены…Глядя* на них с тоской глубокой;Тиберс печаль скрывать не мог:И он томился одиноко,И он был беден и убог… Бедняк и поэт. О, бедность! лучшия стремленьяИ сердца лучшия мечты,Не зная слез, ни сожаленья,Рукой железной давишь ты…Года проходят за годами,А все тоска сжимает грудь;Ты злая мачиха — слезамиСтрадальца орошаешь путь…К дверям могилы довременнойЕго ведет твоя рука…Он к ней идет трудом согбенный,—Ужасна доля бедняка!Но безотрадней доля злаяТого, кто дум вкушает плод:Минуты отдыха но зная,Двойною жизнью он живет.Своей мечте отдавшись страстно,Простился он с отрадным сном:Она стоит пред ним всечасно,Как ангел с огненным мечем.Ее считая за святыню,Он силы ей и жизнь дарит;Она-жь в безмолвную пустынюБольную душу превратит…Раздался звон… Тиберс, душой смутясь.Ему внимал. «Настал молитвы час,«Пусть за меня помолятся они»!—Он молвил «исчез в ночной тени. Вечерняя звезда. Когда земля внимает гласу БогаИ человек почиет от труда,Скажи, кому с лазурнаго чертогаКиваешь ты, вечерняя звезда?Все спит кругом; чуть слышно льются волны;Утихла буря; неги полон лес;В волшебный час, когда земля безмолвна,Ты для кого блестишь среди небес?На траурном плаще безмолвной ночиСияешь ты сребристою слезой…Своим лучем пленяя сладко очи,Куда стремишься ты во тьме ночной?Где прячется твой луч благословенный.Когда заря румяная встает?В лесу-ль густом? иль словно перл безценный,Уходишь ты на дно шумящих вод?…Недолго нас ты радуешь лучами;Заря встает, ты прячешься в волнах…Хоть краткий миг еще останься с нами!Звезда любви не меркни в небесах! III. В звездах горел небесный свод;Закат алел; кругом темнело;Жоржета близ шумящих водС подругой милою сиделаИ думы поверяла ей….«Люблю я блеск ночных лучей,«Люблю смотреть среди тумана,«Как у подножья скал седых«Бушуют волны океана.«Я часто здесь, глядя на них,«Сижу отрадных дум полна….— Но ты взволнована, бледна,В твоих очах сияют слезы….«Я без причины слезы лью;«В душе восторг, а в сердце грезы..— Уйдем отсюда…«Я люблю«Невольным трепетом обята,«Смотреть как гаснет луч заката…«Куда спешишь?— Твоя рукаДрожит; ты хочешь скрыть тревогуСвоей души.«Тебе тоска«Не сушит грудь; одну дорогу«Ты только знаешь в жизни. Свет«Перед тобою чашу бед«Не вылил; горя ты не знала,«Хоть мы одних с тобою лет.Я путь иной себе избрала…— Ты вся дрожишь; свою тоскуПоведай мне…«Перед тобоюСкрываться дольше не могу;Душа полна одной мечтою;Как луч вечерний гасну яИ век в страданьи одинокомВлачу уныло; жизнь мояТечет хладеющим потоком,Но сердце полно светлых дум,И плеск волны, и листьев шумМне сладко шепчут про любовь;Внимая голосу природы,Ищу восторгов и свободы,Во мне, пылая, льется кровь;Я гасну — выслушай меня;В тебе найду я утешенье;Тебе одной открою яДуши тревожное волненье,Мечты заветныя свои…Я умираю от любви…Как в бурном море пропадаетЧуть слышно льющийся ручей,Так в этой страсти утопаетДуша моя; отдавшись ей,Я не могу сносить разлуки…К сопротивленью воли нет;Тебе открою сердца муки…Будь мой Гораций, я — Гамлет. IV. Обятый сладкими мечтами,Тиберс чуть слышными шагамиДошел до замка, где с отцомЖила мисс Смолен; все кругомМолчало; замок лишь не спал;В нем яркий свет огни бросали.И в окнах тени промелькали.Тиберс уныло прошептал:«У них веселое собранье.«Она смеется надо мной;«Напрасно жду ее с тоской —«Она забыла про свиданье!Тиберс, дрожа, взглянул в окно.«Урочный час прошел давно.«Мне за любовь обман наградой»…Перед иконами старикМолился; миром и отрадойДышал благочестивый лик.Старик стоял, склонив колена,Своим семейством окружен,От всей души молился он.Годов не ведая измены,Надеждой светлою согрет,Он в счастье верил; горьких бедЕму судьба не посылала.Жена и дочь молились с ним.Словам отрадным и святымМладая дева не внимала.Тиберс, зачем смущаешь тыСвятой невинности обитель?Уйди, коварный обольститель!Тобой полны ея мечты;,‘ Ты отнял дочь у старика;Ея позора он не знает,Ее с любовью осеняетЕго дрожащая рука.Она твоя; ея мечтами,Ея душой ты завладелИ от нея, взмахнув крылами,Хранитель светлый улетел.Она разстроена, бледна…Горя от страсти и волненья,С тоской немою ждет онаКонец вечерняго моленья,Чтобы увидеться скорейС Тиберсом; сердце шепчет ей:«Он здесь; надеясь и любя,Давно любовник ждет тебя…«К нему на сладкое свиданье«Спеши»! Глубокое молчаньеОбяло замок; он заснул;Умолк шагов тяжелый гул…Пока заря не заалела,Спеши — минуты дороги!…Вдруг дверь чуть слышно заскрипела,И чьи-то робкие шагиРаздались…В сердце смутный страх,В душе невольная тревога,Когда темно и гласу БогаВнимает мир. В ночных теняхМелькают призраки виденьяРисует нам воображенье.Во время бури лес дрожитИ ветер злобно завывает;Так ужас в душу- проникает,Когда земля, как гроб, молчит…Душа со страхом просит сна,Когда в природе мрак, и тишина.К любовнику Жоржета подошла;Настал волшебный миг желанной встречи;Вздымалась грудь ея, дрожали плечи,Она его с любовью обняла,Сплелися руки в пламенном пожатьиИ он, дрожа, упал в ея обятья… V. Скажи, зачем, мой старый друг,Ты от меня скрываешь горе?Тоска в твоем померкшем взоре;Какая скорбь, какой недугТебя гнетет? Ты помолитьсяСегодня утром позабыл;Ты ходишь мрачен и уныл.Со мною горем поделитьсяТы должен!«Где же наша дочь»?— Твоя печаль ее тревожитИ слез она скрывать не может;Скажи, зачем сегодня в ночьТы вышел из дому как татьИ грозно мне велел молчать,Когда тебя я умолялаНе выходить? Зима насталаИ ночи холодны…. ОткройСвою печаль. Одной рекойСчастливо наши дни текли;Мы душу в душу провелиВесь век.— Не мука давит грудь;Я болен.«Тщетно обмануть*«Меня ты хочешь; в час ночнойБольным не вышел бы из дома.Твоя душа с тоской знакома….Зачем дрожащею рукойЗа шпагу старую берешься?Не уходи! Коль не вернешься,Что станем делать без тебя?Ты — наше счастье и опора.— Не плачь! домой приду я скоро…Не бойся…. Где же дочь моя? VI. Луна бледнеет в небесах;Алеют серых скал вершины;Купаясь в утренних лучах,Проснулись спящия долины.Белея, стелется туман;Струятся волны аромата;В одежду пурпура и златаОблекся бурный океан;Природу солнце осветило;Настал молитвы чудный час…Светило дня! ты жизнь и силаЗемли; лучами грея нас,Ты правишь миром; пред тобойБезследно грустною чредой —Проходят люди; мы живемЛишь миг, но наша грудь согретаЛучем божественнаго света;Пускай к могиле мы идемИ жизнь волною быстротечнойПроносится; сияя вечно,Ты одинок, а нам данаЛюбовь; когда душа полнаОтрадных грез и светлых дум,Нам дела нет до тайн природы;Нас не тревожит грозный шумСтихий- пускай проходят годыИ настает кончины час:Одна мечта пленяет нас…—— В тот светлый час, когда заряВстает над спящими полямиИ свету новый день даря,Сияет алыми лучами,Тиберс спешил в свой бедный дом.Как гроб молчало все кругом…Вкушая сладкое забвенье,Он шел в раздумье погружен;Как редки чудныя мгновенья,Когда лелеет счастья сон,Когда не давит жизни бремя,Когда свободно дышет грудь:Невольно думаешь, что времяТогда на миг прервало путь…Блаженством душу наполняютВосторги светлые любви,Как мысли радостно блуждают,Какой, огонь горит в крови!…О, ночь! ты царство сладострастья,Ты будишь сладкия мечты,Даришь душе восторг и счастье…О, ночь! зачем проходишь ты?С тобой сравниться день не может;Ночная тень — любви покровПройдет и мука сердце гложет,И больше нет отрадных снов…—— Глядя с тоской в немую даль,Близ шумных волн сидит Жоржета.Любовью грудь ея согрета;В лице читается печаль…Тиберс, в слезах разставшись с ней,Ушел неровными шагами.Зачем влюбленными очамиСледишь за ним? Уйди скорей!…Проснулся ветр; туман прибрежныйПропитан сыростью и мглой;Ты о былом с любовью нежнойВоспоминай, спеша домой!…Тиберс к себе вернулся поздно.Его старик какой-то ждалИ, на него взирая грозно,Ему со злобою сказал:«Для нас разсчета час настал». VII. В монастыре тревога и волненье…Хоть ночь давно, никто не может спать.Монахини проходят как виденья;То слышен шумный говор, то опять,Умолкнет все; какое-то несчастьеГрозит, вселяя в душу смутный страх;На лицах озабоченных участьеЧитается; молитвы на устах…В обители немое ожиданье…Унылый крик,— страданья полный стонПрервал на миг тяжелое молчанье.В убогой келье вдруг, раздался он,Где на коленях женщины стоялиПеред распятьем, плача и молясь…Скажите, сестры скорби и печали,О ком мольбы? Которая из васКончает век, утраченный напрасно,Прощается с остатком грустных дней?Вы ждете смерть вседневно и всечасно;С улыбкою идя на встречу к ней,Вы носите печальныя одежды;Вам изменили сладкия надежды;Отрадою не дышет ваша грудь;Вам ни любовь неведома, ни злоба…К стенам монастыря ужасен путь.Но не далек от келии до гроба…Немой тоски и мук полна.Лежит отшельница младаяВ борьбе неравной погибая,Со смертью борется она…В ней гаснет дух, слабеют силы;Не может крест она обнять;Она зовет с слезами мать;Из груди рвется стон унылый.Скажите, в чем ее вина?Что губит жизнь ее до срока?Зачем, зачем, в тоске глубокойКончает грустный век она?С тех пор лишь два промчались дня.Как в монастырь старик суровый,Молчанье гордое храня,Ее привел для жизни новой.Когда она святой обетПроизнесла покинуть свет,Старик ушел, ее простя…Ушел! а бедное дитяС тех пор лишилось чувств и силы,—Пред ней открылась дверь могилы…В убогой келье слышен плач.Больная к жизни не вернется…Ее спасти не может врач,Молиться только остается…Она рукой сжимает грудь,Склонясь без силы к изголовью…Она жила одной любовью;Любовь могла-б ей жизнь вдохнуть;Увы, ей сердце изменило,Надежды луч в душе губя!Пред ней холодная могила,Она сойдет в нее, любя…Что сердце девы молодой?Надежд и грез веселый рой;Она цветет, благоухая,Не зная скорби и тревог,Среди семейства; мать и Бог,Любовь родных, любовь святая.Ея защита и оплот;Она без них не проживет;Она нуждается в опоре,Как слабый плющ; опоры нетИ ей на век постынет свет.Ее сразит тоска и горе;За то, что, сердцу дань платя.Любила сильно и глубоко,Как Десдемона, жизнь до срокаОкончит бедное дитя.* * * Иныя светлыя созданьяПолны небесной красоты.Они дарят очарованье,Любовью дышат их черты;Они не созданы для муки;Им не снести тоску разлуки.Их очернить не может свет;Когда пред ними чаша бедьИм изменяет жизнь и сила:Их ждет венец или могила…Они для счастья рождены;Им жизнь сулит восторг и радость;Их тешат сладостные сны,Но злое горе губит младостьИ смерть влечет их за собой;Так каждый век кончает свой.Померк последний луч надежды;Судьбы свершился приговор!…Потух ея тревожный взор;Ей скоро смерть закроет вежды;Тяжелых дум и мук полна,Она в борьбе изнемогает;Главу усталую онаНа грудь безжизненно склоняет;Но все она кого-то ждетС невыразимою тоскою…Для мира новый день встает.Заря блеснула над землеюИ, озаряя бледный лик,К больной веселый луч проник,Надежду ей суля и счастье…Природа вечною красойБлестит, не ведая участья;Что ей до горести людской?Глядя на мира блеск и шум,Страдалец, полон горьких дум,Обятый горем, понимает,Что в нем безплодно льется кровь,Что лишь пустыню наполняетЕго безумная любовь… Надежда. Когда в страдальце гаснет сила,Когда пред ним лежит могилаИ он отчаяньем томим,Светла, как ангел безмятежный,Одна надежда, с страстью нежнойЕще склоняется над ним,С его лица стирая слезы;Она дарит святыя грезы,Пред ним свои восторги льет,Блестит в его потухшем взореИ, убаюкивая горе,В далекий путь его ведет.—— Одной любви своей внимая,Кого-то дева молодаяЗовет с глубокою тоской…Но смерть влечет ее с собой…Вдруг все померкло перед ней;Потух огонь ея очей…Обята мраком вечной ночи,Ужель она во цвете летПокинула холодный светИ навсегда закрыла очи?В одежду инока одет,Как алтарей святой служитель,В то время в мрачную обительКакой-то юноша спешит.Его уныл и мрачен вид…Толпа дает, ему дорогу,И вот к больной подходит он,—Скрывая тайную тревогу;Ему ответил слабый стон.«Скажи, ты узнаешь ли друга»?—Ее со страхом он спросил.Увы, от скорби и недугаВ ней угасал остаток сил…Глаза безжизненно блуждали,Вокруг монахини стояли.«Оставьте нас»,— он им сказал,—«Я опоздал, я опоздал»!Ложилась тень; лучи закатаБросали отблеск огневой…Надежда нет; лицо больной.Могильной бледностью обято.Дышало смертью; крест упалИз хладных рук; кругом царилоМолчанье; юноша стоялПред ней, и образ сердцу милыйС любовью нежной созерцал…Любви волшебными словамиЕй жизнь вдохнуть хотел бы он;Просил с горючими слезами,Чтоб на любви молящий стонОна откликнулась; ей рукиОн страстно жал, но тщетно все.С земною жизнью для неяНастал тяжелый час разлуки.Она должна покинуть свет;Ужь смерть открыла ей обятья…В нем шевельнулися проклятья…«Я опоздал — спасенья нет»!—Он простонал, склоняясь ниц,Сраженный горем без границ.Кто испытал тоску и муку,Тот знает, как томится грудь.Когда нельзя спасенья рукуТому, кто гибнет, протянуть…В немое горе погружен,Ты даже рад услышать стон:Щемящий боли крик унылый,Все знак что не угасли силы…Чтоб только милую спасти,Ты дал бы жизнь, но безвозвратноПогибло все, и еле внятноЗвучит последнее прости…Когда любимыя чертыОбезображены кончиной,Убитый горем кручинойНевольно понимаешь ты,Что сердца чудная святыняНа век погибла- что весь свет —Одна безбрежная пустыня,Где для страдальца счастья нет… VIII. Свершилось! Отданы кладбищуОстанки девы молодой…Никто к последнему жилищуНе проводил ее с мольбой…Ея отец, убит тоской;Его покинула опораПреклонных лет; недолго ждать.За нею в путь пойдет он скоро….Монаха больше не видать;Он скрылся. Спи, дитя несчастья!Пускай никто с слезой участьяК твоей могиле не придет —Она цветами зарастет;Земля с улыбкою безстрастьяГлядит на смерть своих детей.Ея эмблема — лютый змей,Который сам себя грызет…Природа смертью лишь живет;Она безмолвный мавзолейЛюдских желаний и страстей…Дитя, по воле злаго рокаТы краткий век свершила свой;Ты жизнь окончила до срока,Как роза, смятая грозой…Тебя одна мечта меняла,Но рано слезы ты узнала.Страданий горестную тьму.Тебя покинули надеждыИ ты на век закрыла вежды.Дитя! мир праху, твоему!… IX. Корабль на волнах океанаКачался; ночи час настал;Среди прибрежнаго тумана *Шотландский берег исчезал…Немой тоски и муки полный,Один на палубе сиделКакой-то юноша; на волныС немою скорбью он глядел…В нем гасла жизнь, в нем гасла сила;Недолго ждать ему конца;И бледность мрачнаго лицаО близкой смерти говорила…Он, умирая, сладко пел;Звучала песня Десдемоны;Ея любви молящей стоныОн в песне выплакать хотел.Полны тоски и горькой муки,Неслися пламенные звуки….Но все певец бледнел и гас…Он умирал от тяжкой раны;Бросая в волны след багряный,Струею кровь его лилась…

 

Что так усиленно сердце больноеБьется, и просит, и жаждет покоя?Чем я взволнован, испуган в ночи?Стукнула дверь, застонав и заноя,Гаснущей лампы блеснули лучи…Боже мой! Дух мне в груди захватило!Кто-то зовет меня, шепчет уныло…Кто-то вошел… Моя келья пуста,Нет никого, это полночь пробила…О, одиночество, о, нищета!

Что, чернокудрая с лазурными глазами,Что, если я скажу вам, как я вас люблю?Любовь, вы знаете, есть кара над сердцами,Я знаю: любящих жалеете вы сами…Но, может быть, за то я гнев ваш потерплю. Что, если я скажу, как много мук и болиТаится у меня в душевной глубине?Вы, Нина, так умны, что часто против волиВсё видите насквозь: печаль и даже боле…«Я знаю», — может быть, ответите вы мне. Что, если я скажу, что вечное стремленьеМеня за вами мчит, назло расчетам всем?Тень недоверия и легкого сомненьяВам придают еще ума и выраженья…Вы не поверите мне, может быть, совсем. Что, если вспомню я все наши разговорыВдвоем пред камельком в вечерней тишине?Вы знаете, что гнев меняет очень скороВ две ярких молнии приветливые взоры…Быть может, видеть вас вы запретите мне. Что, если я скажу, что ночью в час тяжелыйЯ плачу и молюсь, забывши целый свет…Когда смеетесь вы, вы знаете, что пчелыВ ваш ротик, как в цветок, слетят гурьбой веселой…Вы засмеетеся мне, может быть, в ответ. Но нет, я не скажу. Без мысли признаватьсяЯ в вашу комнату иду, как верный страж;Могу там слушать вас, дыханьем упиваться,И будете ли вы отгадывать, смеяться —Мне меньше нравиться не может образ ваш. Глубоко я в душе таю любовь и муки,И вечером, когда к роялю вы в мечтахПрисядете, ловлю я пламенные звуки,А если в вальсе вас мои обхватят руки,Вы, как живой тростник, сгибаетесь в руках. Когда ж наступит ночь и дома, за замкамиОстанусь я один, для миру глух и нем, —О, всё я вспомню, всё ревнивыми мечтами —И сердце гордое, наполненное вами,Раскрою, как скупой, не видимый никем. Люблю я и храню холодное молчанье,Люблю и чувств своих не выдам напоказ,И тайна мне мила, и мило мне страданье,И мною дан обет любить без упованья,Но не без счастия: я здесь — я вижу вас. Нет, мне не суждено быть, умирая, с вамиИ жить у ваших ног, сгорая, как в огне…Но… если бы любовь я высказал словами,Что, чернокудрая с лазурными глазами,О что, о что тогда ответили б вы мне?

Когда на землю ночь спустиласьИ сад твой охватила мгла;Когда ты с матерью простиласьИ уж молиться начала; В тот час, когда, в тревоги светаСмотря усталою душой,У ночи просишь ты ответаИ чепчик развязался твой; Когда кругом всё тьмой покрыто,А в небе теплится звезда, —Скажи, мой друг, моя Пепита,О чем ты думаешь тогда? Кто знает детские мечтанья?Быть может, мысль твоя летитТуда, где сладки упованьяИ где действительность молчит; О героине ли романа,Тобой оставленной в слезах;Быть может, о дворцах султана,О поцелуях, о мужьях; О той, чья страсть тебе открытаВ обмене мыслей молодом;Быть может, обо мне, Пепита…Быть может, ровно ни о чем.

Когда кокетливо Надежда перед намиСмеется, ласково кивая головой,И вдаль летит, взмахнувши легкими крылами,И с чудной грацией манит нас за собой, —Куда идем? Куда нас сердце призывает?За ветерком игривым ласточка летит, —Так сердце вдаль нас, легковерных, увлекает,Когда Надежда за собою нас манит.И вдаль сама она, воздушная, несется,И нам кокетливо кивает головой,И Рок, старик седой, насмешливо смеетсяС своей прекрасною и юною женой.

Не забывай меня, когда Заря пугливоРаскроет Солнцу свой блистательный дворец;Не забывай, когда серебряный венецИз ярких звезд наденет Полночь молчаливо!Когда к мечтам тебя вечерний час манит,Когда в душе твоей спокойно мирно спитВсе, что в ней билось и боролось,Средь чащи леса ты внимай,Как тихо шепчет смутный голос:«Не забывай!» Не забывай меня, когда судьбы веленьяНавеки нас с тобой, о друг мой, разлучат,Когда изгнанье, бремя долгих лет, мученьяУнизят сердце, истерзают, истомят!О, вспоминай моей любви печальной муки, —Для тех, кто любит, нет забвенья, нет разлуки!Всегда, где б ни был я, внимай,Всегда, покуда сердце бьется,К тебе мой голос донесется:«Не забывай!» Не забывай, когда навеки под землеюТвой верный друг в могиле сумрачной уснет,Не забывай, когда весеннею пороюЦветок печальный над могилой расцветет!Мы не увидимся; но в час ночной, с любовьюСклонясь к тебе, мой дух приникнет к изголовью, —Тогда средь ночи ты внимай,Как, полный трепетной тоскою,Прошепчет голос над тобою:«Не забывай!»

Как лепестки весеннего цветкаВ глуши лесов таинственно тенистой,Дрожать, при первой ласке ветерка,Улыбкою загадочно душистой…И на своем качаяся стебле,В лазурь небес несут благоуханье…И повторяют радостно землеЛюбви и счастия горячие желанья… Так ты, порой, когда поешь, Мария,Подняв глаза, как небо, голубыеРаскрыв уста подобные цветам —Твоя душа — в божественном слияньеГармонии и чистого сиянья —Дрожа летит к прозрачным небесам.

…Когда из школьных стен домой мы возвращались,Мы находили там безмолвие одно;Отцы и братья нам не улыбались,Отцы, за родину погибшие давно…И хоть не раз горячих впечатленийДуша недетская в томлении ждала,Но было пусто все! И только по селеньюГудели медленно вдали колокола…Жизнь представлялась нам как бы двумя мирами:За нами — прошлое с угасшею борьбой,А новый день, встающий перед нами,Еще во тьме, чуть тронутый зарей…И ангел сумрачный для нас стал духом века;Мы обрели его сидящим на костях, —В плащ себялюбия закутан он, калека.Не то живой, не то уж полупрах… Так в Страсбурге дочь графа СарверденаВ гробу, под белою венчальною фатой,Лежит, сохранена, как мумия, от тлена,Но страшен вид ее, ребячески-худой!Холодною тоской и безотчетным страхомТомит ее наряд и мертвое лицо:Еще блестит се венчальное кольцо,А голова в цветах рассыпалася прахом! О дети будущих, далеких поколений!Когда вы в летний день, в отчизне дорогой,Из зелени лугов, в часы отдохновений,У плуга пот с чела сотрете трудовойИ улыбнется вам под яркими лучамиЗемля-кормилица, — подумайте порой,Что мы свой путь прошли с бессильными слезами,Что жертвой были мы за будущий покой!

Не забывай! Когда заря рассветаЧертог волшебный солнцу распахнет;Когда сребристой ризою одетаЗадумчиво по небу ночь плывет;Когда трепещет грудь от жажды наслаждений,И вечер сладостных навеет сновидений,О, слушай, лес шумит, —Тебе он говорит:Не забывай! Не забывай, хотя б судьба разлукойГрозила нам с тобою навсегда;Хотя бы блекло с безнадежной мукойВ изгнаньи сердце долгие года;Припомни грусть любви, припомни расставанье.Что даль и время тем, кто знал любви страданье!К тебе, пока я жив,Стремится мой призыв:Не забывай! Не забывай, когда засну глубокоС разбитым сердцем я в земле сырой;Когда цветок тихонько, одинокоНад гробовой распустится плитой.Мне не видать тебя; но верною сестроюБессмертная душа все будет жить с тобою.Услышь в ночной тишиТы стон моей души:Не забывай!

Как долго нам весь ми любить необходимо,Пока узнаем мы, что должно быть любимо: —Конфекты ль, плеск морей, картежь, лазурь небес,Вино иль женщины, пустыня или лес?.. Ногами попирать цветок, едва расцветший,Рыдать отчаянно в прощании с веснойДолжны мы все, пока не кончим путь земной,К бессильной старости нас медленно приведший. Из благ, которыми дарит нас щедро свет,Милее блага нам, чем друг давнишний, нет:Что нужды до того, что с ним бывали ссоры? Но случай свел — опять улыбка на устах,Забыт недавний гнев, забыты все укоры,И блещут искорки слез искренних в глазах.

Все время слышу погребальный звон,Жду восемнадцать месяцев кончину,С бессонницей борюсь, влачу кручину,И веет холодом со всех сторон.Чем жарче спорю с немочью моею,Тем все острей предчувствую беду,Слабеет сердце, двинуться не смею,Боюсь: шагну — и навсегда уйду.Все меньше сил, все круче перевалы,Покой мой близок, но не кончен бой.Как загнанный скакун, мой дух усталыйВот-вот споткнется и — с копыт долой.

Друзья мои, когда умру я,Пусть холм мой ива осенит…Плакучий лист ее люблю я,Люблю ее смиренный вид,И спать под тению прохладнойМне будет любо и отрадно. Одни мы были вечером… я подлеНее сидел… она головкою склониласьИ белою рукой в полузабвеньиПо клавишам скользила… точно шепотИль ветерок по тростнику скользилЧуть-чуть — бояся птичек разбудить.Дыханье ночи, полной неги томной,Вокруг из чащ цветочных испарялось;Каштаны парка, древние дубыС печальным стоном листьями шумели.Внимали ночи мы: неслось в окноПолуоткрытое весны благоуханье,Был ветер нем, пуста кругом равнина…Сидели мы задумчивы, одни,И было нам пятнадцать лет обоим;Я на Люси взглянул… была онаБледна и хороша. О, никогдаВ очах земных не отражалась чищеНебесная лазурь… Я упивался ею.Ее одну любил я только в мире,Но думал я, что в ней люблю сестру…Так вся она стыдливостью дышала;Молчали долго мы… Рука моя коснуласьЕе руки — и на челе прозрачномСледил у ней я думу… и глубокоЯ чувствовал, как сильны над душойИ как целительны для язв душиДва признака нетронутой святыни —Цвет девственный ланит и сердца юность.Луна, поднявшись на небе высоко,Вдруг облила ее серебряным лучом…В глазах моих увидела онаПрозрачный лик свой отраженным… кротко,Как ангел, улыбнулась и запела.Запела песнь, что трепет лихорадки,Как темное воспоминанье, вырывалИз сердца, полного стремленья к жизниИ смерти смутного предчувствия… ту песню,Что перед сном и с дрожью Дездемона,Склоняяся челом отягощенным,Поет во тьме ночной, — последнее рыданье!Сначала звуки чистые, полныПечали несказанной, отзывалисьТомительным каким-то упоеньем;Как путник в челноке, на волю ветраОтдавшись, по волнам несется беззаботно,Не зная, далеко иль близко берег,Так, мысли отдаваясь, и онаБез страха, без усилий по волнамГармонии от берегов летела…Как будто убаюкиваясь песнью…

Как придется мне покинуть свет,Посадите иву над могилой.О друзья! Мне дорог этот цвет —Бледный цвет, плакучий и унылый…Надо мной чтоб тень ее легла —И могила будет мне светла. Я с нею был… Немая ночь вставала.Мне не забыть, как белая рукаПо клавишам задумчиво блуждала…Мне чудилось: дыханье ветеркаНад тростником чуть слышно пробиралось,Боясь смутить в покое теплых гнездУснувших птиц, — а небо волновалосьМирьядами затеплившихся звезд,И теплые ночные испареньяНеслися к нам из чашечек цветов…Задумчиво следили мы движеньяНа ветвях дуба дремлющих листов,В открытое окно ронявших слезы…Кругом была такая тишина,Что слышалось, как страстной ночи грезыНесла в окно душистая весна.Я окружен был счастьем, как мечтаньем:Лишь небеса полуденной весныМогли сравниться с кротким обаяньемЕе очей лазурной глубины.Я как в тумане был… Тогда я в целом светеЛюбил ее одну — но я любил как брат,Так примирительно-спокойно милый взглядЛожился на душу. Мы оба были дети! Я на нее смотрел, касаяся слегкаРуки, доверчиво в моей руке забытой,И в сердце замерли сомненье и тоскаПред ясностью души, в лице ее открытой.О сердца молодость и молодость лица!Какая скорбь души пред вами не слабела?..Вставала на небе безоблачном лунаИ сетью серебра ее лицо одела,И, встретив образ свой в глазах моих, онаС улыбкой — с ангельской улыбкою — запела. Гармония! Гармония! Дочь муки,Дар гения, язык любви чудес,Италией разбросанные звуки,В Италию слетевшие с небес!Язык, в котором мысль, от сердца истекая,Не оскорбленная, невидимо для глаз,Как дева чистая с забытой песнью рая,С высокого чела покрова не снимая,В суровой красоте проходит мимо нас!Что хочет передать ребенок, что он слышитВ струях гармонии, колеблющих потокВоздушных светлых волн, которыми он дышит,Как свежую росу впивающий цветок?Подметим мы слезу, блеснувшую случайно,Подметим тайный вздох — все остальное тайна,Как ночь угрюмая, как тишина дубров,Немолчный говор волн и аромат цветов. Молчали оба мы задумчиво. СполнаДрожал еще у нас в сердцах напев унылый…Вдруг, будто в забытьи томительном, онаНа грудь мне голову тяжелую склонила.Дитя! ты плакала? В душе, закрытой злу,Нашли созвучие подавленные стоныНад ивой плакавшей и певшей Дездемоны…Я приложил уста к холодному челуИ будто целовал неведомую силу…Ты улыбалась мне — бледна и холодна.Два месяца прошло — и холодна, бледна —Ты вся в цветах была опущена в могилу;Ты к богу отошла, минуя жизни зло,И улыбнулась смерть тебе, как жизнь, светло. Где все сокровища души незараженной?Где песни, звонкий смех и резвые мечты,И непонятная святая прелесть — ты,Перед которою Фауст стоял смущенный?..Цветок свернувшийся, что сталося с тобой?.. Мир памяти твоей! Спи в светлых грезах рая…Прости! Не будешь ты душистой ночью маяПо клавишам блуждать задумчиво рукой… Как придется мне покинуть свет,Посадите иву над могилой.О друзья! Мне дорог этот цвет —Бледный цвет, плакучий и унылый…Надо мной чтоб тень ее легла —И могила будет мне светла.

Слабому сердцу посмел я сказать:Будет, ах, будет любви предаваться!Разве не видишь, что вечно меняться —Значит в желаньях блаженство терять? Сердце мне, сердце шепнуло в ответ:Нет, не довольно любви предаваться!Слаще тому, кто умеет меняться,Радости прошлые — то, чего нет! Слабому сердцу посмел я сказать:Будет, ах, будет рыдать и терзаться.Разве не видишь, что вечно меняться —Значит напрасно и вечно страдать? Сердце мне, сердце шепнуло в ответ:Нет, не довольно рыдать и терзаться,Слаще тому, кто умеет меняться,Горести прошлые — то, чего нет!

Слова отчаянья прекрасней всех других,И стих из слез живых — порой бессмертный стих.Как только пеликан, в полете утомленный,Туманным вечером садится в тростниках,Птенцы уже бегут на берег опененный,Увидя издали знакомых крыл размах.Предчувствуя еду, к отцу спешит вся стая,Толкаясь и хрипя, зобами потрясая,И дикой радости полны их голоса.А он, хромающий, взбирается по скаламИ, выводок покрыв своим крылом усталым,—Мечтательный рыбак, — глядит на небеса.По капле кровь течет из раны растравленной.Напрасно он нырял во глубине морской —И океан был пуст, и тих был берег сонный.Лишь сердце принести он мог птенцам домой.Угрюм и молчалив, среди камней холодных,Он, плотью собственной кормя детей голодных,Сгорает от любви, удерживая стон.Терзает клювом грудь, закрыв глаза усталоНа смертном пиршестве, в крови слабея алой,Любовью, нежностью и страхом опьянен.И вот, лишенный сил великим тем страданьем,Медлительным своим измучен умираньемИ зная, что теперь не быть ему живым,Он, крылья распахнув, отчаяньем томим,Терзая клювом грудь, в безмолвие ночноеТакой звенящий крик шлет по глухим пескам,Что птицы с берега взлетают быстрым роемИ путник, медленно бредущий над прибоем,Почуяв чью-то смерть, взывает к небесам.Вот назначение всех избранных поэтов!О счастье петь другим, теряя кровь из ран,И на пирах людских, средь музыки и света,Их участь — умирать, как этот пеликан!Когда они поют о тщетном упованье,Тоске, забвении, несчастье и любви,Концертом радости их песни не зови,—Те страстные слова подобны шпаг сверканью:Со свистом чертит круг стремительный клинокИ каплю крови вдруг роняет на песок.

Да, женщины, тут нет ошибки;Дана вам роковая власть:Довольно нам одной улыбки,Чтоб вознестись или упасть. Слова, молчанье, вздох случайный,Насмешливый иль скучный взгляд,—И в сердце любящего тайноСмертельный проникает яд. Да, ваша гордость неуемна;У нас душа слаба, кротка,И так же ваша власть огромна,Как верность ваша коротка. Но гибнет в мире власть любая,Когда ее несносен гнет;Кто любит и молчит, страдая,В слезах от вас навек уйдет. Пусть горше не пил он напитка,Пусть он истает, как свеча,Но мне милее наша пытка,Чем ваше дело палача.