Стихи Веры Звягинцевой

Нет, не стереть даже счастья избыткуДавнего детства любимый узор.Я и во сне отворяю калиткуВ старый, заросший крапивою двор.Я подхожу к деревянному дому,Вижу — четыре ступеньки крыльца,Бочку с водою и ковшик знакомый,Крынку остуженного варенца,Белые стены прохладной столовой,Круглые, с боем протяжным часы.Время! Охрипшее старое слово.Многое взвесили эти весы.Дальше — с балкона к обветренным соснам,К синим цикориям в жесткой траве,К знойному гуду и осам несносным.…Главной дорожки немного правейВ землю врастает скамейка простая, —Дай хоть во сне посижу я на ней.Буйно вспорхнет воробьиная стаяС чахлых кустов за спиною моей.Я просыпаюсь в московской квартире,День мой заботами обволокло.Я не скажу, чтобы мне в этом миреХолодно было… О нет — мне тепло:Дороги мне наши полные годы,Ветер широких полынных степей,Дороги песни родного народа —Добрые спутники жизни моей.Все ж не забыть мне калитки знакомойГде-то скрипит она и до сих пор.Где-то в тиши деревянного домаС жизнью моей я веду разговор.

Я рыбою на берегуПлещусь в зыби песка сухого,Я знаю, знаю, знаю слово,Лишь выговорить не могу. Послушайте, о, подойдитеКо мне, земные существа,Я вам шепну едва-едва,Лишь сердце ближе наклоните. Я прошепчу, я проплещуНа странном рыбьем языке,В моём убийственном пескеЯ взгляд мой с вашими скрещу. И вы поймёте, может быть…Но никого. Горит вода.О, никогда мне,никогдаПо синим блескам не доплыть. Я рыбою на берегуПлещусь в зыби песка сухого,Я знаю, знаю, знаю слово,Лишь выговорить не могу.

Я пишу, как дышу.По-другому писать не умею.Поделиться спешуТо восторгом, то болью своею. Я навряд ли права,Исповедуясь так перед всеми,Не нужней ли словаО делах, обгоняющих время? Что я всё о своём?Я живу в этом мире огромномНе одна, не вдвоём,В уголке не скрываюсь укромном. Не такая пора,Чтобы жить лишь своею душою,Нужно кончик пераОкунуть в море жизни большое. Ну а всё же, друзья,Может быть, этот грех мне простится:Ведь, по правде, и яТоже этого века частица. Я, конечно, грешу, —Что судьба одного человека!Я пишу, как дышу.…Но дышу-то я воздухом ве́ка.

Шафрановым загаромПодёрнута земля,Ликующим пожаромПылают тополя, Кидают в роще сонной,Прохожего дразня,Охапкою лимоннойШуршащего огня. Шоссе до КанакераВ рубиновой заре,Одни фонтаны сквераВ струистом серебре. Не в лавке антикварнойКамней старинный ряд —На улочке базарнойЛиловый виноград, Огромные корзиныС душистою айвой,И синих слив седины,И перец огневой, И бархатные грудыОттенка чайных роз —Не персики, а чудоПрислал сюда колхоз. Глазастые ребятаЧерны, как угольки;До са́мого закатаШумят, годят ларьки. А ляжет полосоюНа яблоки закат —Обрызганный росоюПривидится нам сад. Осенний день победнойСверкает красотой,И бронзовой и меднойИ светло-золотой.

Ты рассказала за меняИ за других на нас похожих,Как от палящего огняСтановятся мудрей и строже. Но мудрость помогает лире…А женщине что делать с нейИ как нам быть в холодном миреБез Лоэнгри́на лебедей? Так. Под второй удар лани́тыПодставишь… А потом куда?Без тёплой солнечной защитыЗастынет в тонкий лёд вода. Ты девочкою хрупко-смуглойЛюбила море и закат…И вот осталось только углиСовком дрожащим выгребать. Но кто из нас тебе кадящихПоможет руки отогретьИ отразить удар разящийВ тот час, когда не сможешь петь?

Ты предстал от всей земли несчастнойГосподу заступником-послом.И померкли ангелов безстрастныхЛики ясные перед твоим челом. Не о пустоте полей окрестных,Не о гладе, море и боях —О тоске великой повсеместнойГоворишь пред Господом в стихах. Ужаснулись ангелы: как страшноНа возлюбленной живой земле,Где не помнят нынче день вчерашний,Чистотой кичатся только в зле, Где застыли в ледяном покоеБешеные с виду города́́,Где не умирают вместе двое,Вместе не смеются никогда. И впервые поняли на небе,Отчего не стало слышно слёз:Как молиться о насущном хлебе,Если нет насущных миру роз, Если от негреющего светаТайного не стало ничего,Если все до одного — поэты,Человека же — ни одного. Ты стоишь и Господу пророчишь,Ангельские трубы пополам.Для себя ты ничего не хочешь,Отказавшись от Прекрасных Дам. Стану я тебе теперь молиться,Как Николе бабы в деревнях.Умоли у Господа водицы,Сохнет рот от чёрного огня. Я одна средь мёртвых и надменныхВ нежности и страсти глухо бьюсь,Средь высоких ледников вселеннойПозабывши солнечную Русь.

Ты не снись мне. Не могу яДаже в темных дебрях снаВспоминать про жизнь другуюРаз мне эта суждена. Я давно уж научиласьОбходиться без любви,И меня ты, сделай милость,В снах любимой не зови. Все прошло. Как не бывалоПолудетской теплоты,На земле похолодало,Рук моих не греешь ты. Счастья моего желая,Веря жизни, не судьбе,Завещал ты, чтоб жила яБез тебя, как при тебе. Вот я и живу. Не плачу.Часто очень весела.От людей сиротство прячу —У людей свои дела. Так не снись мне постоянно,После радостного сна.Вспоминать одной так странно,Что была я не одна.

Странный гость вошёл внезапноВ цирковые коридоры,Бутафорский тухнет запад,Оборвали марши хоры. Акробаты все в смятеньиПолетели вниз с канатов.Принца Гамлета явленье,Короля живых закатов. Отчего такая смута,Помутнелось в каждом взоре?Не вино во рту — цикута,Каждый клоун — бедный Йорик. Странный гость, в груди налевоОтчего у Вас не бьётся?Только сзади, справа, слеваВетер за плащём несётся. Все полотна,точно души,Съёжились в тугие сборки,И нежданно тишь нарушилГолос медленной танцорки: «Моего вы знали ль друга,Первый Дании боец».И, как смерть, в средину круга,Стукнув ручкой без колец. Странный гость ушёл внезапноВ глубь широких коридоров.Вспыхнул бутафорский запад,Загремели бубны с хоров.

Стоишь, не поднимая глаз.На веках — весь прошедший век.Усталый… Милый… Человек…Какой холодный, светлый час. Послушай, эту боль давноМои предсказывали сны;Как непреложны, как ясныПути всего, что суждено. Прощай… Без имени копьё,Что грудь мою прошло насквозь.Пойдём опять, шатаясь, врозь,В своё безпутное житьё.

Солнце — метель золотая —Сердце кружит сном.Как сказать тебе то, что знаю,Каким осенить крестом? Стань на речкою в резкий ветер.Сквозь ветер — звон.Все вопросы тонут в ответе:«Жизнь есть сон».

Пристальнее смотритеВ останавливающиеся глаза,Спешите любить, спешите, —Скоро будет нельзя. В великолепном бездушии,Любители грустных строф,Внимательнее слушайтеМу́ку живых слов. Пойдёте пешком на кладбище,Над письмами просидите ночь,А было так просто — нищемуМедным грошом помочь. Пристальней же смотритеВ останавливающиеся глаза.Спешите любить, спешите, —Скоро будет нельзя.

Пойдёте пешком на кладбище,Над письмами просидите всю ночь,А как было просто нищемуМедным грошом помочь. О, как говорят над могилой,Как горестно машут рукой —Он был и любимый, и милый,Сердца́ обжигал нам строкой. Десятую долю, не больше,Сказали б ему, когда жил —На сколько он про́жил бы дольше,Стихов ещё сколько сложил! Твержу, как заклятие снова:Любите живых горячей, —Нужнее живому два слова,Чем мёртвому десять речей.

Оттого, что в тень могилыНадо будет лечь уснуть,Я кладу, покуда, милый,Голову тебе на грудь. Оттого, что жёлтой глинойНавсегда закроют входВ золотистые долины,Я тебя целую в рот. А когда отходишь, чёткоЯ крещу упрямый след.Милый, милый — там решётка,Здесь — просторный белый свет.

Остановилась у чужого дома;Кусты шиповников склонились у колен.И дом, и сад — всё чуждо и знакомо.Как долгий сон — скитанья вечный плен. Не отзываются чужие за стенами,Бледна на лютне тонкая рука.А за цветущими шиповника кустамиДорога пыльная темна и далека́.

Околдовано сердце моёКрасотою и горькой и грубой. Я люблю этих смелых людей,Может быть, иногда и недобрых,Терпеливых седых матерей, —Вот Армении подлинный образ. Я люблю эту мудрость веков,Лебединые женские пляски,Медь горячих тяжёлых стиховИ полотен сарьяновских краски.

Ну как же не бывает чуда?!А наши замыслы, мечтанья,Пришедшие невесть откуда,А слов певучих сочетанья. Нечаянная встреча с другом,Почти похожая на счастье,Заболевание недугом,Который называют страстью! Да что там чувства! Даже листьяНа улице осенней мокрой.Какой Сарьян, взмахнувший кистью,Писал их суриком и охрой? Потом зима, весна и лето —Ещё три настоящих чуда.А как назвать иначе это,Никто не выдумал покуда. А музыка, а лес, а горыИ море, ну, конечно, море,Степные знойные просторыС полынью горькою, как горе… Да я бы сотни насчиталаЗемных чудес. Одно лишь худо:Магического нет кристалла,Чтоб всем увидеть в чуде — чудо.

Но у меня осталось счастье,Последняя из тонких вех,Останки пышной гиблой снасти —Моя Москва, мой тихий снег. Беру снежок в ладонь, украдкойЦелу́ю (родину в уста),В безмерной горечи так сладко,Что не тревожит красота. Замоскворечье в тихом кругеУныло брошенных мостов —Моя Венеция, мой Брюгге,Придел забвения и снов. Ты всё — огромная часовня,Блистанье старых, тёмных риз.О, сердце, будь ещё безмолвней,Ещё покорнее молись. Да, у меня осталось счастье,Последняя из тонких вех,Мой парус на останках снасти:Моя Москва, мой тихий снег.

Ни твоей, ни своей, ничьей —Никакой не хочу иронии.Прятать боль под бронёй речей?!Не нуждаюсь в их обороне я. Если боль — так пускай болит,Если радость — пусть греет, радуя.Не к лицу нам, боясь обид,Жар души заменять прохладою. Снег идёт — он и бел как снег,Небо синее — значит синее.Если смех — так не полусмех,И никак уж не над святынею. Я хочу прямой красоты,Не лукавого обольщения,Я хочу, чтоб заплакал тыОт восторга, от восхищения. Как ни смейся, как ни язви —Это дело для всех стороннее.Людям нужен лишь свет любви,А не злой холодок иронии.

Для чего я лучшие годыПро́дал за чужие слова? Нет, мы не годы продавали —Кровь по кровинкам отдавали.А то, что голова болела, —Подумаешь, большое дело…И худшее бывало часто:Считались мы презренной кастой,Как только нас не называли!Друзья — и те нас предавали!А мы вторую жизнь давалиЖивым и тлеющим в могиле.Достанет нашего богатстваИ на тысячелетья братства.Ты самого́ себя не слушай,Не ты ль вдувал живую душуВ слова, просящие защиты!Так на себя не клевещи ты,Ты с фонарём в руках шагаешь,То там, то тут свет зажигаешь,Как тот же путевой обходчик.…Вот что такое переводчик.

Не пастушка и не Психея,Просто женщина в старой тоске,Сердце на солнце грея,Что-то пишет на белом листке. И, бумагу свернув свирелью,Милому другу поёт,Как страшно под злой метельюЗастывает кровь в красный лёд. И о том ещё, и об этомИ о всех пролетевших днях.Можно звать и не звать поэтомТу, которая плачет в стихах. Засыпает день… Засыпает…Холодная скоро постель.Пусть же поёт, как знает,Бумажная моя свирель.

Мы на мосту. Какая-то река.Не знаю: Рейн, Москва-река, иль Лета.Не кровь,туман тут в жилке у виска.И мы в стране, которой имя «где-то». О, не Ромео, нет, и не Джульетта,Хоть нежно так лежит в руке рука, —Пожалуй, мы скорее Гензель с Гретой,По дому дальнему такая в нас тоска. А, может быть, имён совсем не надо,И безымянны: речка, я и ты.Такой текучей, нежной пустоты Такая безымянная услада.Два голоса во тьме. Два всплеска в океанеВ тумане мы, в тумане мы, в тумане.

Моя любовь к Армении похожаНа вечную любовь к своей земле.Не разберу, которая дороже,Не гаснет жар в нестынущей золе. Равно́ я добрым жаром сердце грею,Уж такова загадка бытия:Не будь Россия родиной моею,Армению не полюбила б я!

Летите, летите зелёные долы,На звонницах пой моя медь;Недолго, недолго под твердью весёлойГрустить, опьяняться и петь. Целую, целую горячие тра́вы;Вдыхаю и ночи и дни…О, счастье короткой земной переправы!Иные брега уж видны. Иные, иные брега ожидая,Люблю тебя, горечь моя,Всё счастье земного, несчастного рая,Твою безысходность, земля.

Крутись, вся в блёстках, карусель,Плыви мой лебедь деревянный,Душе холодной и туманнойОт пошлой польки веселей. На свете страшно без любви,Недуг жестокий — жить без сердца;Пусть карусели пья́но скерцо —Безкрылый лебедь мой, плыви. И эти крашеные кониКогда-то деревом цвели,А вот плывут, плывут в пыли.Не всё ль в одном идёт законе? Вся в блёстках, круглая, крутись,В мишурной, мёртвой пестроте.На трёхаршинной высоте,Мой деревянный лебедь, мчись!

Снизу и вверх, сверху и внизШироким размахом летят качели.Сердце — уймись, сердце — смирись:Только одно воскресенье в неделе. Нам же, безумным, хочешь — не хочешь,Праздник за праздником мир подавай,Нам же безумным и дни, и ночиЧтобы звенел, зацветая, рай. Ну, размахнём же качели и сердце —Снизу и вверх, сверху и вниз!Ангел, открывший синюю дверцу,На грешных сестёр своих подивись. Сами вы там, наверху, виноваты,Что безпокоен наш лёгкий нрав:Бросили в сердце огонь крылатый,В мире ж настроили мирных застав. Ну, натянувши верёвки, как струны,С звоном в груди, на́ губы — смех,Наперекор всем закатам — юны,Сверху и вниз, снизу и вверх!