Стихи Василия Жуковского

Боже, Царя храни!Славному долги дниДай на земли!Гордыхъ смирителю,Слабыхъ хранителю,Всѣхъ утѣшителю —Всё ниспошли! ПерводержавнуюРусь православнуюБоже, храни!Царство ей стройное,Въ силѣ спокойное!Всё-жъ недостойноеПрочь отжени! О, Провидѣніе!БлагословеніеНамъ ниспошли!Къ благу стремленіе,Въ счастьѣ смиреніе,Въ скорби терпѣніеДай на земли!

Жил мельник. Жил он, жил и умер,Оставивши своим трем сыновьямВ наследство мельницу, осла, котаИ… только. Мельницу взял старший сын,Осла взял средний; а меньшому далиКота. И был он крепко не доволен Своим участком. «Братья, — рассуждал он, —Сложившись, будут без нужды; а я,Изжаривши кота, и съев, и сделавИз шкурки муфту, чем потом начнуХлеб добывать насущный?» Так он вслух,С самим собою рассуждая, думал;А Кот, тогда лежавший на печурке,Разумное подслушав рассужденье,Сказал ему: «Хозяин, не печалься;Дай мне мешок да сапоги, чтоб мог яХодить за дичью по болоту — самТогда увидишь, что не так-то беденУчасток твой». Хотя и не совсемБыл убежден Котом своим хозяин,Но уж не раз случалось замечатьЕму, как этот Кот искусно велВойну против мышей и крыс, какиеВыдумывал он хитрости и какТо, мертвым притворясь, висел на лапахВниз головой, то пудрился мукой,То прятался в трубу, то под кадушкойЛежал, свернувшись в ком; а потомуИ слов Кота не пропустил он мимоУшей. И подлинно, когда он далКоту мешок и нарядил егоВ большие сапоги, на шею КотМешок надел и вышел на охотуВ такое место, где, он ведал, многоВодилось кроликов. В мешок насыпавТрухи, его на землю положил он;А сам вблизи как мертвый растянулсяИ терпеливо ждал, чтобы какой невинный,Неопытный в науке жизни кроликПожаловал к мешку покушать сладкойТрухи, и он не долго ждал; как разПеред мешком его явился глупый,Вертлявый, долгоухий кролик; онМешок понюхал, поморгал ноздрями,Потом и влез в мешок; а Кот проворноМешок стянул снурком и без дальнейшихПриветствий гостя угостил по-свойски.Победою довольный, во дворецПошел он к королю и приказал,Чтобы о нем немедля доложили.Велел ввести Кота в свой кабинетКороль. Вошед, он поклонился в пояс;Потом сказал, потупив морду в землю:«Я кролика, великий государь,От моего принес вам господина,Маркиза Карабаса (так он вздумалНазвать хозяина); имеет честьОн вашему величеству своеГлубокое почтенье изъявитьИ просит вас принять его гостинец».«Скажи маркизу, — отвечал король, —Что я его благодарю и чтоЯ очень им доволен». КоролюОткланявшися, Кот пошел домой;Когда ж он шел через дворец, то всеВставали перед ним и жали лапуЕму с улыбкой, потому что онБыл в кабинете принят королемИ с ним наедине (и уж, конечно,О государственных делах) так долгоБеседовал; а Кот был так учтив,Так обходителен, что все дивилисьИ думали, что жизнь свою провелОн в лучшем обществе. Спустя немногоОтправился опять на ловлю Кот,В густую рожь засел с своим мешкомИ там поймал двух жирных перепелок.И их немедленно он к королю,Как прежде кролика, отнес в гостинецОт своего маркиза Карабаса.Охотник был король до перепелок;Опять позвать велел он в кабинетКота и, перепелок сам принявши,Благодарить маркиза КарабасаВелел особенно. И так наш КотНедели три-четыре к королюОт имени маркиза КарабасаНосил и кроликов и перепелок.Вот он однажды сведал, что корольСбирается прогуливаться в полеС своею дочерью (а дочь былаКрасавицей, какой другой на светеНикто не видывал) и что ониПоедут берегом реки. И он,К хозяину поспешно прибежав,Ему сказал: «Когда теперь меняПослушаешься ты, то будешь разомИ счастлив и богат; вся хитрость в том,Чтоб ты сейчас пошел купаться в реку;Что будет после, знаю я; а тыСиди себе в воде, да полоскайся,Да ни о чем не хлопочи». ТакойСовет принять маркизу КарабасуНетрудно было; день был жаркий; онС охотою отправился к реке,Влез в воду и сидел в воде по горло.А в это время был король уж близко.Вдруг начал Кот кричать: «Разбой! разбой!Сюда, народ!» — «Что сделалось?» — подъехав,Спросил король. «Маркиза КарабасаОграбили и бросили в реку;Он тонет». Тут, по слову короля,С ним бывшие придворные чиныВсе кинулись ловить в воде маркиза.А королю Кот на ухо шепнул:«Я должен вашему величеству донесть,Что бедный мой маркиз совсем раздет;Разбойники все платье унесли».(А платье сам, мошенник, спрятал в куст.)Король велел, чтобы один из бывшихС ним государственных министров снялС себя мундир и дал его маркизу.Министр тотчас разделся за кустом;Маркиза же в его мундир одели,И Кот его представил королю;И королем он ласково был принят.А так как он красавец был собою,То и совсем не мудрено, что скороИ дочери прекрасной королевскойПонравился; богатый же мундир(Хотя на нем и не совсем в обтяжкуСидел он, потому что брюхо былоУ королевского министра) видЕму отличный придавал — короче,Маркиз понравился; и сесть с собойВ коляску пригласил его король;А сметливый наш Кот во все лопаткиВперед бежать пустился. Вот увиделОн на лугу широком косарей,Сбиравших сено. Кот им закричал:«Король проедет здесь; и если вы емуНе скажете, что этот лугПринадлежит маркизу Карабасу,То он всех вас прикажет изрубитьНа мелкие куски». Король, проехав,Спросил: «Кому такой прекрасный лугПринадлежит?» — «Маркизу Карабасу», —Все закричали разом косари(В такой их страх привел проворный Кот),«Богатые луга у вас, маркиз», —Король заметил. А маркиз, смиренныйПринявши вид, ответствовал: «ЛугаИзрядные». Тем временем поспешноВперед ушедший Кот увидел в полеЖнецов: они в снопы вязали рожь.«Жнецы, — сказал он, — едет близко нашКороль. Он спросит вас: чья рожь? И еслиНе скажете ему вы, что онаПринадлежит маркизу Карабасу,То он вас всех прикажет изрубитьНа мелкие куски». Король проехал.«Кому принадлежит здесь поле?» — онСпросил жнецов. — «Маркизу Карабасу», —Жнецы ему с поклоном отвечали.Король опять сказал: «Маркиз, у васБогатые поля». Маркиз на тоПо-прежнему ответствовал смиренно:«Изрядные». А Кот бежал впередИ встречных всех учил, как королюИм отвечать. Король был пораженБогатствами маркиза Карабаса.Вот наконец в великолепный замокКот прибежал. В том замке людоедВолшебник жил, и Кот о нем уж зналВсю подноготную; в минуту онСмекнул, что делать: в замок смелоВошед, он попросил у людоедаАудиенции; и людоед,Приняв его, спросил: «Какую нуждуВы, Кот, во мне имеете?» На этоКот отвечал: «Почтенный людоед,Давно слух носится, что будто выУмеете во всякий превращаться,Какой задумаете, вид; хотел быУзнать я, подлинно ль такая мудростьДана вам?»-»Это правда; сами, Кот,Увидите». И мигом он явилсяУжасным львом с густой, косматой гривойИ острыми зубами. Кот при этомТак струсил, что (хоть был и в сапогах)В один прыжок под кровлей очутился.А людоед, захохотавши, принялСвой прежний вид и попросил КотаК нему сойти. Спустившись с кровли, КотСказал: «Хотелось бы, однако, знать мне,Вы можете ль и в маленького зверя,Вот, например, в мышонка, превратиться?»«Могу, — сказал с усмешкой людоед, —Что ж тут мудреного?» И он явилсяВдруг маленьким мышонком. Кот тогоИ ждал; он разом: цап! и съел мышонка.Король тем временем подъехал к замку,Остановился и хотел узнать,Чей был он. Кот же, рассчитавшисьС его владельцем, ждал уж у ворот,И в пояс кланялся, и говорил:«Не будет ли угодно, государь,Пожаловать на перепутье в замокК маркизу Карабасу?»-»Как, маркиз, —Спросил король, — и этот замок вам жеПринадлежит? Признаться, удивляюсь;И будет мне приятно побывать в нем».И приказал король своей коляскеК крыльцу подъехать; вышел из коляски;Принцессе ж руку предложил маркиз;И все пошли по лестнице высокойВ покои. Там в пространной галерееБыл стол накрыт и полдник приготовлен(На этот полдник людоед позвалПриятелей, но те, узнав, что в замкеКороль был, не вошли, и все домойОтправились). И, сев за стол роскошный,Король велел маркизу сесть меж нимИ дочерью; и стали пировать.Когда же в голове у короляВино позашумело, он маркизуСказал: «Хотите ли, маркиз, чтоб дочьМою за вас я выдал?» Честь такуюС неимоверной радостию принялМаркиз. И свадьбу вмиг сыграли. КотОстался при дворе, и был в чиныПроизведен, и в бархатных являлсяВ дни табельные сапогах. Он бросилЛовить мышей, а если и ловил,То это для того, чтобы немногоСебя развлечь и сплин, который нажилПод старость при дворе, воспоминаньемО светлых днях минувшего рассеять.

Давным-давно был в некотором царствеМогучий царь, по имени ДемьянДанилович. Он царствовал премудро;И было у него три сына: Клим-Царевич, Петр-царевич и Иван-Царевич. Да еще был у негоПрекрасный сад, и чудная росла В саду том яблоня; всё золотыеРодились яблоки на ней. Но вдругВ тех яблоках царевых оказалсяВеликий недочет; и царь ДемьянДанилович был так тем опечален,Что похудел, лишился аппетитаИ впал в бессонницу. Вот наконец,Призвав к себе своих трех сыновей,Он им сказал: «Сердечные друзьяИ сыновья мои родные, Клим-Царевич, Петр-царевич и Иван-Царевич; должно вам теперь большуюУслугу оказать мне; в царский сад мойПовадился таскаться ночью вор;И золотых уж очень много яблокПропало; для меня ж пропажа этаТошнее смерти. Слушайте, друзья:Тому из вас, кому поймать удастсяПод яблоней ночного вора, яОтдам при жизни половину царства;Когда ж умру, и все ему оставлюВ наследство». Сыновья, услышав то,Что им сказал отец, уговорилисьПоочередно в сад ходить, и ночьНе спать, и вора сторожить. И первыйПошел, как скоро ночь настала, Клим-Царевич в сад, и там залег в густуюТраву под яблоней, и с полчасаВ ней пролежал, да и заснул так крепко,Что полдень был, когда, глаза продрав,Он поднялся, во весь зевая рот.И, возвратясь, царю Демьяну онСказал, что вор в ту ночь не приходил.Другая ночь настала; Петр-царевичСел сторожить под яблонею вора;Он целый час крепился, в темнотуВо все глаза глядел, но в темнотеВсе было пусто; наконец и он,Не одолев дремоты, повалилсяВ траву и захрапел на целый сад.Давно был день, когда проснулся он.Пришед к царю, ему донес он так же,Как Клим-царевич, что и в эту ночьКрасть царских яблок вор не приходил.На третью ночь отправился Иван-Царевич в сад по очереди вораСтеречь. Под яблоней он притаился,Сидел не шевелясь, глядел прилежноИ не дремал; и вот, когда насталаГлухая полночь, сад весь облеснулоКак будто молнией; и что же видитИван-царевич? От востока быстроЛетит жар-птица, огненной звездоюБлестя и в день преобращая ночь.Прижавшись к яблоне, Иван-царевичСидит, не движется, не дышит, ждет:Что будет? Сев на яблоню, жар-птицаЗа дело принялась и нарвалаС десяток яблок. Тут Иван-царевич,Тихохонько поднявшись из травы,Схватил за хвост воровку; уронивНа землю яблоки, она рвануласьВсей силою и вырвала из рукЦаревича свой хвост и улетела;Однако у него в руках одноПеро осталось, и такой был блескОт этого пера, что целый садКазался огненным. К царю ДемьянуПришед, Иван-царевич доложилЕму, что вор нашелся и что этотВор был не человек, а птица; в знак же,Что правду он сказал, Иван-царевичПочтительно царю Демьяну подалПеро, которое он из хвостаУ вора вырвал. С радости отецЕго расцеловал. С тех пор не сталиКрасть яблок золотых, и царь ДемьянРазвеселился, пополнел и началПо-прежнему есть, пить и спать. Но в немЖеланье сильное зажглось: добытьВоровку яблок, чудную жар-птицу.Призвав к себе двух старших сыновей,«Друзья мои, — сказал он, — Клим-царевичИ Петр-царевич, вам уже давноПора людей увидеть и себяИм показать. С моим благословеньемИ с помощью господней поезжайтеНа подвиги и наживите честьСебе и славу; мне ж, царю, достаньтеЖар-птицу; кто из вас ее достанет,Тому при жизни я отдам полцарства.А после смерти все ему оставлюВ наследство». Поклонясь царю, немедляЦаревичи отправились в дорогу.Немного времени спустя пришелК царю Иван-царевич и сказал:«Родитель мой, великий государьДемьян Данилович, позволь мне ехатьЗа братьями; и мне пора людейУвидеть, и себя им показать,И честь себе нажить от них и славу.Да и тебе, царю, я угодитьЖелал бы, для тебя достав жар-птицу.Родительское мне благословеньеДай и позволь пуститься в путь мой с богом».На это царь сказал: «Иван-царевич,Еще ты молод, погоди; твояПора придет; теперь же ты меняНе покидай; я стар, уж мне недолгоНа свете жить; а если я одинУмру, то на кого покину свойНарод и царство?» Но Иван-царевичБыл так упрям, что напоследок царьИ нехотя его благословил. И в путь отправился Иван-царевич;И ехал, ехал, и приехал к месту,Где разделялася дорога на три.Он на распутье том увидел столб,А на столбе такую надпись: «КтоПоедет прямо, будет всю дорогуИ голоден и холоден; кто вправоПоедет, будет жив, да конь егоУмрет, а влево кто поедет, самУмрет, да конь его жив будет». Вправо,Подумавши, поворотить решилсяИван-царевич. Он недолго ехал;Вдруг выбежал из леса Серый ВолкИ кинулся свирепо на коня;И не успел Иван-царевич взятьсяЗа меч, как был уж конь заеден,И Серый Волк пропал. Иван-царевич,Повесив голову, пошел тихонькоПешком; но шел недолго; перед нимПо-прежнему явился Серый ВолкИ человечьим голосом сказал:«Мне жаль, Иван-царевич, мой сердечный,Что твоего я доброго коняЗаел, но ты ведь сам, конечно, видел,Что на столбе написано; томуТак следовало быть; однако ж тыСвою печаль забудь и на меняСадись; тебе я верою и правдойСлужить отныне буду. Ну, скажи же,Куда теперь ты едешь и зачем?»И Серому Иван-царевич ВолкуВсе рассказал. А Серый Волк емуОтветствовал: «Где отыскать жар-птицу,Я знаю; ну, садися на меня,Иван-царевич, и поедем с богом».И Серый Волк быстрее всякой птицыПомчался с седоком, и с ним он в полночьУ каменной стены остановился.«Приехали, Иван-царевич! — ВолкСказал, — но слушай, в клетке золотойЗа этою оградою виситЖар-птица; ты ее из клеткиДостань тихонько, клетки же отнюдьНе трогай: попадешь в беду». Иван-Царевич перелез через ограду;За ней в саду увидел он жар-птицуВ богатой клетке золотой, и садБыл освещен, как будто солнцем. ВынувИз клетки золотой жар-птицу, онПодумал: «В чем же мне ее везти?»И, позабыв, что Серый Волк емуСоветовал, взял клетку; но отвсюдуПроведены к ней были струны; громкийПоднялся звон, и сторожа проснулись,И в сад сбежались, и в саду Ивана-Царевича схватили, и к царюПредставили, а царь (он называлсяДалматом) так сказал: «Откуда ты?И кто ты?» — «Я Иван-царевич; мойОтец, Демьян Данилович, владеетВеликим, сильным государством; вашаЖар-птица по ночам летать в наш садПовадилась, чтоб золотые крастьТам яблоки: за ней меня послалРодитель мой, великий государьДемьян Данилович». На это царьДалмат сказал: «Царевич ты иль нет,Того не знаю; но если правдуСказал ты, то не царским ремесломТы промышляешь; мог бы прямо мнеСказать: отдай мне, царь Далмат, жар-птицу,И я тебе ее руками б отдалВо уважение того, что царьДемьян Данилович, столь знаменитыйСвоей премудростью, тебе отец.Но слушай, я тебе мою жар-птицуОхотно уступлю, когда ты самДостанешь мне коня Золотогрива;Принадлежит могучему царюАфрону он. За тридевять земельТы в тридесятое отправься царствоИ у могучего царя АфронаМне выпроси коня ЗолотогриваИль хитростью какой его достань.Когда ж ко мне с конем не возвратишься,То по всему расславлю свету я,Что ты не царский сын, а вор; и будетТогда тебе великий срам и стыд».Повесив голову, Иван-царевичПошел туда, где был им Серый ВолкОставлен. Серый Волк ему сказал:«Напрасно же меня, Иван-царевич,Ты не послушался; но пособитьУж нечем; будь вперед умней; поедемЗа тридевять земель к царю Афрону».И Серый Волк быстрее всякой птицыПомчался с седоком; и к ночи в царствоЦаря Афрона прибыли ониИ у дверей конюшни царской тамОстановились. «Ну, Иван-царевич,Послушай, — Серый Волк сказал, — войдиВ конюшню; конюха спят крепко; тыЛегко из стойла выведешь коняЗолотогрива; только не бериЕго уздечки; снова попадешь в беду».В конюшню царскую Иван-царевичВошел и вывел он коня из стойла;Но на беду, взглянувши на уздечку,Прельстился ею так, что позабылСовсем о том, что Серый Волк сказал,И снял с гвоздя уздечку. Но и к нейПроведены отвсюду были струны;Все зазвенело; конюха вскочили;И был с конем Иван-царевич пойман,И привели его к царю Афрону.А царь Афрон спросил сурово: «Кто ты?»Ему Иван-царевич то ж в ответСказал, что и царю Далмату. ЦарьАфрон ответствовал: «Хороший тыЦаревич! Так ли должно поступатьЦаревичам? И царское ли делоШататься по ночам и вороватьКоней? С тебя я буйную бы могСнять голову; но молодость твоюМне жалко погубить; да и коняЗолотогрива дать я соглашусь,Лишь поезжай за тридевять земельТы в тридесятое отсюда царствоДа привези оттуда мне царевнуПрекрасную Елену, дочь царяМогучего Касима; если ж мнеЕе не привезешь, то я везде расславлю,Что ты ночной бродяга, плут и вор».Опять, повесив голову, пошелТуда Иван-царевич, где егоЖдал Серый Волк. И Серый Волк сказал:«Ой ты, Иван-царевич! Если б яТебя так не любил, здесь моего быИ духу не было. Ну, полно охать,Садися на меня, поедем с богомЗа тридевять земель к царю Касиму;Теперь мое, а не твое уж дело».И Серый Волк опять скакать с Иваном-Царевичем пустился. Вот ониПроехали уж тридевять земель,И вот они уж в тридесятом царстве;И Серый Волк, ссадив с себя Ивана-Царевича, сказал: «НедалекоОтсюда царский сад; туда одинПойду я; ты ж меня дождись под этимЗеленым дубом». Серый Волк пошел,И перелез через ограду сада,И закопался в куст, и там лежалНе шевелясь. Прекрасная ЕленаКасимовна — с ней красные девицы,И мамушки, и нянюшки — пошлаПрогуливаться в сад; а Серый ВолкТого и ждал: приметив, что царевна,От прочих отделяся, шла одна,Он выскочил из-под куста, схватилЦаревну, за спину ее своюЗакинул и давай бог ноги. СтрашныйКрик подняли и красные девицы,И мамушки, и нянюшки; и весьСбежался двор, министры, камергерыИ генералы; царь велел собратьОхотников и всех спустить своихСобак борзых и гончих — все напрасно:Уж Серый Волк с царевной и с Иваном-Царевичем был далеко, и следДавно простыл; царевна же лежалаБез всякого движенья у Ивана-Царевича в руках (так Серый ВолкЕе, сердечную, перепугал).Вот понемногу начала онаВходить в себя, пошевелилась, глазкиПрекрасные открыла и, совсемОчнувшись, подняла их на Ивана-Царевича и покраснела вся,Как роза алая, и с ней Иван-Царевич покраснел, и в этот мигОна и он друг друга полюбилиТак сильно, что ни в сказке рассказать,Ни описать пером того не можно.И пал в глубокую печаль Иван-Царевич: крепко, крепко не хотелосьС царевною Еленою емуРасстаться и отдать ее царюАфрону; да и ей самой то былоСтрашнее смерти. Серый Волк, заметивИх горе, так сказал: «Иван-царевич,Изволишь ты кручиниться напрасно;Я помогу твоей кручине: этоНе служба — службишка; прямая службаЖдет впереди». И вот они уж в царствеЦаря Афрона. Серый Волк сказал:«Иван-царевич, здесь должны умненькоМы поступить: я превращусь в царевну;А ты со мной явись к царю Афрону.Меня ему отдай и, получивКоня Золотогрива, поезжай впередС Еленою Касимовной; меня выДождитесь в скрытном месте; ждать же вамНе будет скучно». Тут, ударясь оземь,Стал Серый Волк царевною ЕленойКасимовной. Иван-царевич, сдавЕго с рук на руки царю АфронуИ получив коня Золотогрива,На том коне стрелой пустился в лес,Где настоящая его ждалаЦаревна. Во дворце ж царя АфронаТем временем готовилася свадьба:И в тот же день с невестой царь к венцуПошел; когда же их перевенчалиИ молодой был должен молодуюПоцеловать, губами царь АфронС шершавою столкнулся волчьей мордой,И эта морда за нос укусилаЦаря, и не жену перед собойКрасавицу, а волка царь АфронУвидел; Серый Волк недолго сталТут церемониться: он сбил хвостомЦаря Афрона с ног и прянул к двери.Все принялись кричать: «Держи, держи!Лови, лови!» Куда ты! Уж Ивана-Царевича с царевною ЕленойДавно догнал проворный Серый Волк;И уж, сошед с коня Золотогрива,Иван-царевич пересел на Волка,И уж вперед они опять, как вихри,Летели. Вот приехали и в царствоДалматово они. И Серый ВолкСказал: «В коня ЗолотогриваЯ превращусь, а ты, Иван-царевич,Меня отдав царю и взяв жар-птицу,По-прежнему с царевною ЕленойСтупай вперед; я скоро догоню вас».Так все и сделалось, как Волк устроил.Немедленно велел ЗолотогриваЦарь оседлать, и выехал на немОн с свитою придворной на охоту;И впереди у всех он поскакалЗа зайцем; все придворные кричали:«Как молодецки скачет царь Далмат!»Но вдруг из-под него на всем скакуЮркнул шершавый волк, и царь Далмат,Перекувырнувшись с его спины,Вмиг очутился головою вниз,Ногами вверх, и, по плеча ушедшиВ распаханную землю, упиралсяВ нее руками, и, напрасно силясьОсвободиться, в воздухе болталНогами; вся к нему тут свитаСкакать пустилася; освободилиЦаря; потом все принялися громкоКричать: «Лови, лови! Трави, трави!»Но было некого травить; на ВолкеУже по-прежнему сидел Иван-Царевич; на коне ж ЗолотогривеЦаревна, и под ней ЗолотогривГордился и плясал; не торопясь,Большой дорогою они шажкомТихонько ехали; и мало ль, долго льИх длилася дорога — наконецОни доехали до места, где Иван-Царевич Серым Волком в первый разБыл встречен; и еще лежали тамЕго коня белеющие кости;И Серый Волк, вздохнув, сказал Ивану-Царевичу: «Теперь, Иван-царевич,Пришла пора друг друга нам покинуть;Я верою и правдою донынеТебе служил, и ласкою твоеюДоволен, и, покуда жив, тебяНе позабуду; здесь же на прощаньеХочу тебе совет полезный дать:Будь осторожен, люди злы; и братьямРодным не верь. Молю усердно бога,Чтоб ты домой доехал без бедыИ чтоб меня обрадовал приятнымИзвестьем о себе. Прости, Иван-Царевич». С этим словом Волк исчез.Погоревав о нем, Иван-царевич,С царевною Еленой на седле,С жар-птицей в клетке за плечами, далеПоехал на коне Золотогриве,И ехали они дня три, четыре;И вот, подъехавши к границе царства,Где властвовал премудрый царь ДемьянДанилович, увидели богатыйШатер, разбитый на лугу зеленом;И из шатра к ним вышли… кто же? КлимИ Петр царевичи. Иван-царевичБыл встречею такою несказанноОбрадован; а братьям в сердце завистьЗмеей вползла, когда они жар-птицуС царевною Еленой у Ивана-Царевича увидели в руках:Была им мысль несносна показатьсяБез ничего к отцу, тогда как братМеньшой воротится к нему с жар-птицей,С прекрасною невестой и с конемЗолотогривом и еще получитПолцарства по приезде; а когдаОтец умрет, и все возьмет в наследство.И вот они замыслили злодейство:Вид дружеский принявши, пригласилиОни в шатер свой отдохнуть Ивана-Царевича с царевною ЕленойПрекрасною. Без подозренья обаВошли в шатер. Иван-царевич, долгойДорогой утомленный, лег и скороЗаснул глубоким сном; того и ждалиЗлодеи братья: мигом острый мечЕму они вонзили в грудь, и в полеЕго оставили, и, взяв царевну,Жар-птицу и коня Золотогрива,Как добрые, отправилися в путь.А между тем, недвижим, бездыханен,Облитый кровью, на поле широкомЛежал Иван-царевич. Так прошелВесь день; уже склоняться начиналоНа запад солнце; поле было пусто;И уж над мертвым с черным вороненкомНосился, каркая и распустившиШироко крылья, хищный ворон. Вдруг,Откуда ни возьмись, явился СерыйВолк: он, беду великую почуяв,На помощь подоспел; еще б минута,И было б поздно. Угадав, какойБыл умысел у ворона, он далЕму на мертвое спуститься тело;И только тот спустился, разом цапЕго за хвост; закаркал старый ворон.«Пусти меня на волю. Серый Волк, —Кричал он. «Не пущу, — тот отвечал, —Пока не принесет твой вороненокЖивой и мертвой мне воды!» И воронВелел лететь скорее вороненкуЗа мертвою и за живой водою.Сын полетел, а Серый Волк, отцаПорядком скомкав, с ним весьма учтивоСтал разговаривать, и старый воронДовольно мог ему порассказатьО том, что он видал в свой долгий векМеж птиц и меж людей. И слушалЕго с большим вниманьем Серый ВолкИ мудрости его необычайнойДивился, но, однако, все за хвостЕго держал и иногда, чтоб онНе забывался, мял его легонькоВ когтистых лапах. Солнце село; ночьНастала и прошла; и заняласьЗаря, когда с живой водой и мертвойВ двух пузырьках проворный вороненокЯвился. Серый Волк взял пузырькиИ ворона-отца пустил на волю.Потом он с пузырьками подошелК лежавшему недвижимо Ивану-Царевичу: сперва его он мертвойВодою вспрыснул — и в минуту ранаЕго закрылася, окостенелостьПропала в мертвых членах, заигралРумянец на щеках; его он вспрыснулЖивой водой — и он открыл глаза,Пошевелился, потянулся, всталИ молвил: «Как же долго проспал я!»«И вечно бы тебе здесь спать, Иван-Царевич, — Серый Волк сказал, — когда бНе я; теперь тебе прямую службуЯ отслужил; но эта служба, знай,Последняя; отныне о себеЗаботься сам. А от меня примиСовет и поступи, как я тебе скажу.Твоих злодеев братьев нет уж болеНа свете; им могучий чародейКощей бессмертный голову обоимСвернул, и этот чародей навелНа ваше царство сон; и твой родитель,И подданные все его теперьНепробудимо спят; твою ж царевнуС жар-птицей и конем ЗолотогривомПохитил вор Кощей; все троеЗаключены в его волшебном замке.Но ты, Иван-царевич, за своюНевесту ничего не бойся; злойКощей над нею власти никакойИметь не может: сильный талисманЕсть у царевны; выйти ж ей из замкаНельзя; ее избавит только смертьКощеева; а как найти ту смерть, и яТого не ведаю; об этом БабаЯга одна сказать лишь может. Ты,Иван-царевич, должен эту БабуЯгу найти; она в дремучем, темном лесе,В седом, глухом бору живет в избушке.На курьих ножках; в этот лес ещеНикто следа не пролагал; в негоНи дикий зверь не заходил, ни птицаНе залетала. Разъезжает БабаЯга по целой поднебесной в ступе,Пестом железным погоняет, следМетлою заметает. От нееОдной узнаешь ты, Иван-царевич,Как смерть Кощееву тебе достать.А я тебе скажу, где ты найдешьКоня, который привезет тебяПрямой дорогой в лес дремучий к БабеЯге. Ступай отсюда на восток;Придешь на луг зеленый; посредиЕго растут три дуба; меж дубамиВ земле чугунная зарыта дверьС кольцом; за то кольцо ты подымиТу дверь и вниз по лестнице сойди;Там за двенадцатью дверями запертКонь богатырский; сам из подземельяК тебе он выбежит; того коняВозьми и с богом поезжай; с дорогиОн не собьется. Ну, теперь прости,Иван-царевич; если бог велитС тобой нам свидеться, то это будетНе иначе, как у тебя на свадьбе».И Серый Волк помчался к лесу; вследЗа ним смотрел Иван-царевич с грустью;Волк, к лесу подбежавши, обернулся,В последний раз махнул издалекаХвостом и скрылся. А Иван-царевич,Оборотившись на восток лицом,Пошел вперед. Идет он день, идетДругой; на третий он приходит к лугуЗеленому; на том лугу три дубаРастут; меж тех дубов находит онЧугунную с кольцом железным дверь;Он подымает дверь; под тою дверьюКрутая лестница; по ней он внизСпускается, и перед ним внизуДругая дверь, чугунная ж, и крепкоОна замком висячим заперта.И вдруг он слышит, конь заржал; и ржаньеТак было сильно, что с петлей сорвавшись,Дверь наземь рухнула с ужасным стуком;И видит он, что вместе с ней упалоЕще одиннадцать дверей чугунных.За этими чугунными дверямиДавным-давно конь богатырский запертБыл колдуном. Иван-царевич свистнул;Почуяв седока, на молодецкийСвист богатырский конь из стойла прянулИ прибежал, легок, могуч, красив,Глаза как звезды, пламенные ноздри,Как туча грива, словом, конь не конь,А чудо. Чтоб узнать, каков он силой,Иван-царевич по спине егоПовел рукой, и под рукой могучейКонь захрапел и сильно пошатнулся,Но устоял, копыта втиснув в землю;И человечьим голосом Ивану-Царевичу сказал он: «Добрый витязь,Иван-царевич, мне такой, как ты,Седок и надобен; готов тебеЯ верою и правдою служить;Садися на меня, и с богом в путь нашОтправимся; на свете все дорогиЯ знаю; только прикажи, кудаТебя везти, туда и привезу».Иван-царевич в двух словах конюВсе объяснил и, севши на него,Прикрикнул. И взвился могучий конь,От радости заржавши, на дыбы;Бьет по крутым бедрам его седок;И конь бежит, под ним земля дрожит;Несется выше он дерев стоячих,Несется ниже облаков ходячих,И прядает через широкий дол,И застилает узкий дол хвостом,И грудью все заграды пробивает,Летя стрелой и легкими ногамиБылиночки к земле не пригибая,Пылиночки с земли не подымая.Но, так скакав день целый, наконецКонь утомился, пот с него бежалРучьями, весь был окружен, как дымом,Горячим паром он. Иван-царевич,Чтоб дать ему вздохнуть, поехал шагом;Уж было под вечер; широким полемИван-царевич ехал и прекраснымЗакатом солнца любовался. ВдругОн слышит дикий крик; глядит… и что же?Два Лешая дерутся на дороге,Кусаются, брыкаются, друг другаРогами тычут. К ним Иван-царевичПодъехавши, спросил: «За что у вас,Ребята, дело стало?» — «Вот за что, —Сказал один. — Три клада нам достались:Драчун-дубинка, скатерть-самобранкаДа шапка-невидимка — нас же двое;Как поровну нам разделить? Мызаспорили, и вышла драка; тыРазумный человек; подай совет нам,Как поступить?» — «А вот как, — им Иван-Царевич отвечал. — Пущу стрелу,А вы за ней бегите; с места ж, гдеОна на землю упадет, обратноПуститесь взапуски ко мне; кто первыйЗдесь будет, тот возьмет себе на выборДва клада; а другому взять один.Согласны ль вы?» — «Согласны», — закричалиРогатые; и стали рядом. ЛукТугой свой натянув, пустил стрелуИван-царевич: Лешие за нейПомчались, выпуча глаза, оставивНа месте скатерть, шапку и дубинку.Тогда Иван-царевич, взяв под мышкуИ скатерть и дубинку, на себяНадел спокойно шапку-невидимку,Стал невидим и сам и конь и далеПоехал, глупым Лешаям оставивНа произвол, начать ли снова дракуИль помириться. Богатырский коньПоспел еще до захожденья солнцаВ дремучий лес, где обитала БабаЯга. И, въехав в лес, Иван-царевичДивится древности его огромныхДубов и сосен, тускло освещенныхЗарей вечернею; и все в нем тихо:Деревья все как сонные стоят,Не колыхнется лист, не шевельнетсяБылинка; нет живого ничегоВ безмолвной глубине лесной, ни птицыМежду ветвей, ни в травке червяка;Лишь слышится в молчанье повсеместномГремучий топот конский. НаконецИван-царевич выехал к избушкеНа курьих ножках. Он сказал: «Избушка,Избушка, к лесу стань задом, ко мнеСтань передом». И перед ним избушкаПеревернулась; он в нее вошел;В дверях остановясь, перекрестилсяНа все четыре стороны, потом,Как должно, поклонился и, глазамиИзбушку всю окинувши, увидел,Что на полу ее лежала БабаЯга, уперши ноги в потолокИ в угол голову. Услышав стукВ дверях, она сказала: «Фу! фу! фу!Какое диво! Русского здесь духуДо этих пор не слыхано слыхом,Не видано видом, а нынче русскийДух уж в очах свершается. ЗачемПожаловал сюда, Иван-царевич?Неволею или волею? ДонынеЗдесь ни дубравный зверь не проходил,Ни птица легкая не пролетала,Ни богатырь лихой не проезжал;Тебя как бог сюда занес, Иван-Царевич?» — «Ах, безмозглая ты ведьма!-Сказал Иван-царевич БабеЯге. — Сначала накорми, напойМеня ты, молодца, да постелиПостелю мне, да выспаться мне дай,Потом расспрашивай». И тотчас БабаЯга, поднявшись на ноги, Ивана-Царевича как следует обмылаИ выпарила в бане, накормилаИ напоила, да и тотчас спатьВ постелю уложила, так примолвив:«Спи, добрый витязь; утро мудренее,Чем вечер; здесь теперь спокойноТы отдохнешь; нужду ж свою расскажешьМне завтра; я, как знаю, помогу».Иван-царевич, богу помолясь,В постелю лег и скоро сном глубокимЗаснул и проспал до полудня. Вставши,Умывшися, одевшися, он БабеЯге подробно рассказал, зачемЗаехал к ней в дремучий лес; и БабаЯга ему ответствовала так:«Ах! добрый молодец Иван-царевич,Затеял ты нешуточное дело;Но не кручинься, все уладим с богом;Я научу, как смерть тебе КощеяБессмертного достать; изволь меняпослушать; на море на Окияне,На острове великом на БуянеЕсть старый дуб; под этим старым дубомЗарыт сундук, окованный железом;В том сундуке лежит пушистый заяц;В том зайце утка серая сидит;А в утке той яйцо; в яйце же смертьКощеева. Ты то яйцо возьмиИ с ним ступай к Кощею, а когдаВ его приедешь замок, то увидишь,Что змей двенадцатиголовый входВ тот замок стережет; ты с этим змеемНе думай драться, у тебя на тоДубинка есть; она его уймет.А ты, надевши шапку-невидимку,Иди прямой дорогою к КощеюБессмертному; в минуту он издохнет,Как скоро ты при нем яйцо раздавишь,Смотри лишь не забудь, когда назадПоедешь, взять и гусли-самогуды:Лишь их игрою только твой родительДемьян Данилович и все егоЗаснувшее с ним вместе государствоПробуждены быть могут. Ну, теперьПрости, Иван-царевич; бог с тобою;Твой добрый конь найдет дорогу сам;Когда ж свершишь опасный подвиг свой,То и меня, старуху, помяниНе лихом, а добром». Иван-царевич,Простившись с Бабою Ягою, селНа доброго коня, перекрестился,По молодецки свистнул, конь помчался,И скоро лес дремучий за Иваном-Царевичем пропал в дали, и скороМелькнуло впереди чертою синейНа крае неба море Окиян.Вот прискакал и к морю ОкиянуИван-царевич. Осмотрясь, он видит,Что у моря лежит рыбачий неводИ что в том неводе морская щукаТрепещется. И вдруг ему та щукаПо-человечьи говорит: «Иван-Царевич, вынь из невода меняИ в море брось; тебе я пригожуся».Иван-царевич тотчас просьбу щукиИсполнил, и она, хлестнув хвостомВ знак благодарности, исчезла в море.А на море глядит Иван-царевичВ недоумении; на самом крае,Где небо с ним как будто бы слилося,Он видит, длинной полосою островБуян чернеет; он и недалек;Но кто туда перевезет? Вдруг коньЗаговорил: «О чем, Иван-царевич,Задумался? О том ли, как добратьсяНам до Буяна острова? Да чтоЗа трудность? Я тебе корабль; сидиНа мне, да крепче за меня держись,Да не робей, и духом доплывем».И в гриву конскую Иван-царевичРукою впутался, крутые бедраКоня ногами крепко стиснул; коньРассвирепел и, расскакавшись, прянулС крутого берега в морскую бездну;На миг и он и всадник в глубинеПропали; вдруг раздвинулася с шумомМорская зыбь, и вынырнул могучийКонь из нее с отважным седоком;И начал конь копытами и грудьюБить по водам и волны пробивать,И вкруг него кипела, волновалась,И пенилась, и брызгами взлеталаМорская зыбь, и сильными прыжками,Под крепкие копыта загребаяКругом ревущую волну, как легкийНа парусах корабль с попутным ветром,Вперед стремился конь, и длинный следШипящею за ним бежал змеею;И скоро он до острова БуянаДоплыл и на берег его отлогийИз моря выбежал, покрытый пеной.Не стал Иван-царевич медлить; он,Коня пустив по шелковому лугуХодить, гулять и траву медовуюЩипать, пошел поспешным шагом к дубу,Который рос у берега морскогоНа высоте муравчатого холма.И, к дубу подошед, Иван-царевичЕго шатнул рукою богатырской,Но крепкий дуб не пошатнулся; онОпять его шатнул — дуб скрипнул; онЕще шатнул его и посильнее,Дуб покачнулся, и под ним кореньяЗашевелили землю; тут Иван-царевичВсей силою рванул его — и с трескомОн повалился, из земли кореньяСо всех сторон, как змеи, поднялися,И там, где ими дуб впивался в землю,Глубокая открылась яма. В нейИван-царевич кованый сундукУвидел; тотчас тот сундук из ямыОн вытащил, висячий сбил замок,Взял за уши лежавшего там зайцаИ разорвал; но только лишь успелОн зайца разорвать, как из негоВдруг выпорхнула утка; быстроОна взвилась и полетела к морю;В нее пустил стрелу Иван-царевич,И метко так, что пронизал ееНасквозь; закрякав, кувырнулась утка;И из нее вдруг выпало яйцоИ прямо в море; и пошло, как ключ,Ко дну. Иван-царевич ахнул; вдруг,Откуда ни возьмись, морская щукаСверкнула на воде, потом юркнула,Хлестнув хвостом, на дно, потом опятьВсплыла и, к берегу с яйцом во ртуТихохонько приближась, на пескеЯйцо оставила, потом сказала:«Ты видишь сам теперь, Иван-царевич,Что я тебе в час нужный пригодилась».С сим словом щука уплыла. Иван-Царевич взял яйцо; и конь могучийС Буяна острова на твердый берегЕго обратно перенес. И далеКонь поскакал и скоро прискакалК крутой горе, на высоте которойКощеев замок был; ее подошваОбведена была стеной железной;А у ворот железной той стеныДвенадцатиголовый змей лежал;И из его двенадцати головВсегда шесть спали, шесть не спали, днемИ ночью по два раза для надзораСменяясь; а в виду ворот железныхНикто и вдалеке остановитьсяНе смел; змей подымался, и от зубЕго уж не было спасенья — онБыл невредим и только сам себяМог умертвить: чужая ж сила сладитьС ним никакая не могла. Но коньБыл осторожен; он подвез Ивана-Царевича к горе со стороны,Противной воротам, в которых змейЛежал и караулил; потихонькуИван-царевич в шапке-невидимкеПодъехал к змею; шесть его головВо все глаза по сторонам глядели,Разинув рты, оскалив зубы; шестьДругих голов на вытянутых шеяхЛежали на земле, не шевелясь,И, сном объятые, храпели. ТутИван-царевич, подтолкнув дубинку,Висевшую спокойно на седле,Шепнул ей: «Начинай!» Не стала долгоДубинка думать, тотчас прыг с седла,На змея кинулась и ну егоПо головам и спящим и неспящимГвоздить. Он зашипел, озлился, началТуда, сюда бросаться; а дубинкаЕго себе колотит да колотит;Лишь только он одну разинет пасть,Чтобы ее схватить — ан нет, прошуНе торопиться, уж онаЕму другую чешет морду; все онДвенадцать ртов откроет, чтоб ееПоймать, — она по всем его зубам,Оскаленным как будто напоказ,Гуляет и все зубы чистит; взвывИ все носы наморщив, он зажметВсе рты и лапами схватить дубинкуПопробует — она тогда егоЧестит по всем двенадцати затылкам;Змей в исступлении, как одурелый,Кидался, выл, кувыркался, от злостиДышал огнем, грыз землю — все напрасно!Не торопясь, отчетливо, спокойно,Без промахов, над ним свою дубинкаРаботу продолжает и его,Как на току усердный цеп, молотит;Змей наконец озлился так, что началГрызть самого себя и, когти в грудьСебе вдруг запустив, рванул так сильно,Что разорвался надвое и, с визгомНа землю грянувшись, издох. ДубинкаРаботу и над мертвым продолжатьСвою, как над живым, хотела; ноИван-царевич ей сказал: «Довольно!»И вмиг она, как будто не бывалаНи в чем, повисла на седле. Иван-Царевич, у ворот коня оставивИ разостлавши скатерть-самобранкуУ ног его, чтоб мог усталый коньНаесться и напиться вдоволь, самПошел, покрытый шапкой-невидимкой,С дубинкою на всякий случай и с яйцомВ Кощеев замок. Трудновато былоКарабкаться ему на верх горы;Вот, наконец, добрался и до замкаКощеева Иван-царевич. ВдругОн слышит, что в саду недалекоИграют гусли-самогуды; в садВошедши, в самом деле он увидел,Что гусли на дубу висели и игралиИ что под дубом тем сама ЕленаПрекрасная сидела, погрузившисьВ раздумье. Шапку-невидимку снявши,Он тотчас ей явился и рукоюЗнак подал, чтоб она молчала. ЕйПотом он на ухо шепнул: «Я смертьКощееву принес; ты подождиМеня на этом месте; я с ним скороУправлюся и возвращусь; и мыНемедленно уедем». Тут Иван-Царевич, снова шапку-невидимкуНадев, хотел идти искать КощеяБессмертного в его волшебном замке,Но он и сам пожаловал. Приближаясь,Он стал перед царевною ЕленойПрекрасною и начал попрекать ейЕе печаль и говорить: «Иван-Царевич твой к тебе уж не придет;Его уж нам не воскресить. Но чем жеЯ не жених тебе, скажи сама,Прекрасная моя царевна? Полно жУпрямиться, упрямство не поможет;Из рук моих оно тебя не вырвет;Уж я…» Дубинке тут шепнул Иван-Царевич: «Начинай!» И приняласьОна трепать Кощею спину. С криком,Как бешеный, коверкаться и прыгатьОн начал, а Иван-царевич, шапкиНе сняв, стал приговаривать: «Прибавь,Прибавь, дубинка; поделом ему,Собаке, не воруй чужих невест;Не докучай своей волчьей харейИ глупым сватовством своим прекраснымЦаревнам; злого сна не наводиНа царства! Крепче бей его, дубинка!»«Да где ты! Покажись! — кричал Кощей —Перекувырнулся и околел.Иван-царевич из саду с царевнойЕленою прекрасной вышел, взятьНе позабывши гусли-самогуды,Жар-птицу и коня Золотогрива.Когда ж они с крутой горы спустилисьИ, севши на коней, в обратный путьПоехали, гора, ужасно затрещав,Упала с замком, и на месте томЯвилось озеро, и долго черныйНад ним клубился дым, распространяясьПо всей окрестности с великим смрадом.Тем временем Иван-царевич, давКоням на волю их везти, как имСамим хотелось, весело с прекраснойНевестой ехал. Скатерть-самобранкаУсердно им дорогою служила,И был всегда готов им вкусный завтрак,Обед и ужин в надлежащий час:На мураве душистой утром, в полденьПод деревом густовершинным, ночьюПод шелковым шатром, который былВсегда из двух отдельных половинСоставлен. И за каждой их трапезойИграли гусли-самогуды; ночьюСветила им жар-птица, а дубинкаСтояла на часах перед шатром;Кони же, подружась, гуляли вместе,Каталися по бархатному лугу,Или траву росистую щипали,Иль, голову кладя поочередноДруг другу на спину, спокойно спали.Так ехали они путем-дорогойИ наконец приехали в то царство,Которым властвовал отец Ивана-Царевича, премудрый царь ДемьянДанилович. И царство все, от самыхЕго границ до царского дворца,Объято было сном непробудимым;И где они ни проезжали, всеТам спало; на поле перед сохойСтояли спящие волы; близ нихС своим бичом, взмахнутым и заснувшимНа взмахе, пахарь спал; среди большойДороги спал ездок с конем, и пыль,Поднявшись, сонная, недвижным клубомСтояла; в воздухе был мертвый сон;На деревах листы дремали молча;И в ветвях сонные молчали птицы;В селеньях, в городах все было тихо,Как будто в гробе: люди по домам,По улицам, гуляя, сидя, стоя,И с ними всё: собаки, кошки, куры,В конюшнях лошади, в закутах овцы,И мухи на стенах, и дым в трубах —Всё спало. Так в отцовскую столицуИван-царевич напоследок прибылС царевною Еленою прекрасной.И, на широкий въехав царский двор,Они на нем лежащие два трупаУвидели: то были Клим и ПетрЦаревичи, убитые Кощеем.Иван-царевич, мимо караула,Стоявшего в параде сонным строем,Прошед, по лестнице повел невестуВ покои царские. Был во дворце,По случаю прибытия двух старшихЦаревых сыновей, богатый пирВ тот самый час, когда убил обоихЦаревичей и сон на весь народНавел Кощей: весь пир в одно мгновеньеТогда заснул, кто как сидел, кто какХодил, кто как плясал; и в этом снеЕще их всех нашел Иван-царевич;Демьян Данилович спал стоя; подлеЦаря храпел министр его двораС открытым ртом, с неконченным во ртуДокладом; и придворные чины,Все вытянувшись, сонные стоялиПеред царем, уставив на негоСвои глаза, потухшие от сна,С подобострастием на сонных лицах,С заснувшею улыбкой на губах.Иван-царевич, подошед с царевнойЕленою прекрасною к царю,Сказал: «Играйте, гусли-самогуды»;И заиграли гусли-самогуды…Вдруг все очнулось, все заговорило,Запрыгало и заплясало; словноНи на минуту не был прерван пир.А царь Демьян Данилович, увидя,Что перед ним с царевною ЕленойПрекрасною стоит Иван-царевич,Его любимый сын, едва совсемНе обезумел: он смеялся, плакал,Глядел на сына, глаз не отводя,И целовал его, и миловал,И напоследок так развеселился,Что руки в боки — и пошел плясатьС царевною Еленою прекрасной.Потом он приказал стрелять из пушек,Звонить в колокола и бирючамСтолице возвестить, что возвратилсяИван-царевич, что ему полцарстваТеперь же уступает царь ДемьянДанилович, что он наименованНаследником, что завтра брак егоС царевною Еленою свершитсяВ придворной церкви и что царь ДемьянДанилович весь свой народ зоветНа свадьбу к сыну, всех военных, статских,Министров, генералов, всех дворянБогатых, всех дворян мелкопоместных,Купцов, мещан, простых людей и дажеВсех нищих. И на следующий деньНевесту с женихом повел ДемьянДанилович к венцу; когда же ихПеревенчали, тотчас поздравленьеИм принесли все знатные чиныОбоих полов; а народ на площадиДворцовой той порой кипел, как море;Когда же вышел с молодыми царьК нему на золотой балкон, от крика:«Да здравствует наш государь ДемьянДанилович с наследником Иваном-Царевичем и с дочерью царевнойЕленою прекрасною!» — все зданьяСтолицы дрогнули и от взлетевшихНа воздух шапок божий день затмился.Вот на обед все званные царемСошлися гости — вся его столица;В домах осталися одни больныеДа дети, кошки и собаки. ТутСвое проворство скатерть-самобранкаЯвила: вдруг она на целый городРаскинулась; сама собою площадьУставилась столами, и столыПо улицам в два ряда протянулись;На всех столах сервиз был золотой,И не стекло, хрусталь; а под столамиШелковые ковры повсюду былиРазостланы; и всем гостям служилиГайдуки в золотых ливреях. БылОбед такой, какого никогдаНикто не слыхивал: уха, как жидкийЯнтарь, сверкавшая в больших кастрюлях;Огромножирные, длиною в саженьИз Волги стерляди на золотыхУзорных блюдах; кулебяка с сладкойНачинкою, с груздями гуси, кашаС сметаною, блины с икрою свежейИ крупной, как жемчуг, и пирогиПодовые, потопленные в масле;А для питья шипучий квас в хрустальныхКувшинах, мартовское пиво, медДушистый и вино из всех земель:Шампанское, венгерское, мадера,И ренское, и всякие наливки —Короче молвить, скатерть-самобранкаТак отличилася, что было чудо.Но и дубинка не лежала праздно:Вся гвардия была за царский столПриглашена, вся даже городскаяПолиция — дубинка молодецкиЗа всех одна служила: во дворцеДержала караул; она ж ходилаПо улицам, чтоб наблюдать вездеПорядок: кто ей пьяный попадался,Того она толкала в спину прямоНа съезжую; кого ж в пустом где домеЗа кражею она ловила, тотБыл так отшлепан, что от воровстваНавеки отрекался и вступалНа путь добродетели — дубинка, словом,Неимоверные во время пираЦарю, гостям и городу всемуУслуги оказала. Между темВсё во дворце кипело, гости елиИ пили так, что с их румяных лицКатился пот; тут гусли-самогудыЯвили все усердие свое:При них не нужен был оркестр, и гостиУж музыки наслышались такой,Какая никогда им и во снеНе грезилась. Но вот, когда наполнивВином заздравный кубок, царь ДемьянДанилович хотел провозгласитьСам многолетье новобрачным, громкоНа площади раздался трубный звук;Все изумились, все оторопели;Царь с молодыми сам идет к окну,И что же их является очам?Карета в восемь лошадей (трубачС трубою впереди) к крыльцу дворцаСквозь улицу толпы народной скачет;И та карета золотая; козлыС подушкою и бархатным покрытыНаметом; назади шесть гайдуков;Шесть скороходов по бокам; ливреиНа них из серого сукна, по швамБасоны; на каретных дверцах герб:В червленом поле волчий хвост под графскойКороною. В карету заглянув,Иван-царевич закричал: «Да этоМой благодетель Серый Волк!» ЕгоВстречать бегом он побежал. И точно,Сидел в карете Серый Волк; Иван-Царевич, подскочив к карете, дверцыСам отворил, подножку сам откинулИ гостя высадил; потом он, с нимПоцеловавшись, взял его за лапу,Ввел во дворец и сам его царюПредставил. Серый Волк, отдав поклонЦарю, осанисто на задних лапахВсех обошел гостей, мужчин и дам,И всем, как следует, по комплиментуПриятному сказал; он был одетОтлично: красная на головеЕрмолка с кисточкой, под морду лентойПодвязанная; шелковый платокНа шее; куртка с золотым шитьем;Перчатки лайковые с бахромою;Перепоясанные тонкой шальюИз алого атласа шаровары;Сафьяновые на задних лапах туфли,И на хвосте серебряная сеткаС жемчужною кистью — так был Серый ВолкОдет. И всех своим он обхожденьемОчаровал; не только что простыеДворяне маленьких чинов и средних,Но и чины придворные, статс-дамыИ фрейлины все были от негоКак без ума. И, гостя за столомС собою рядом посадив, ДемьянДанилович с ним кубком в кубок стукнулИ возгласил здоровье новобрачным,И пушечный заздравный грянул залп.Пир царский и народный продолжалсяДо темной ночи; а когда насталаНочная тьма, жар-птицу на балконеВ ее богатой клетке золотойПоставили, и весь дворец, и площадь,И улицы, кипевшие народом,Яснее дня жар-птица осветила.И до утра столица пировала.Был ночевать оставлен Серый Волк;Когда же на другое утро он,Собравшись в путь, прощаться стал с Иваном-Царевичем, его Иван-царевичСтал уговаривать, чтоб он у нихОстался на житье, и уверял,Что всякую получит почесть он,Что во дворце дадут ему квартиру,Что будет он по чину в первом классе,Что разом все получит ордена,И прочее. Подумав, Серый ВолкВ знак своего согласия Ивану-Царевичу дал лапу, и Иван-Царевич так был тронут тем, что лапуПоцеловал. И во дворце стал житьДа поживать по-царски Серый Волк.Вот наконец, по долгом, мирном, славномВладычестве, премудрый царь ДемьянДанилович скончался, на престолВзошел Иван Демьянович; с своейЦарицей он до самых поздних летДостигнул, и господь благословилИх многими детьми; а Серый ВолкДушою в душу жил с царем ИваномДемьяновичем, нянчился с егоДетьми, сам, как дитя, резвился с ними,Меньшим рассказывал нередко сказки,А старших выучил читать, писатьИ арифметике и им давалПолезные для сердца наставленья.Вот напоследок, царствовав премудро,И царь Иван Демьянович скончался;За ним последовал и Серый ВолкВ могилу. Но в его нашлись бумагахПодробные записки обо всем,Что на своем веку в лесу и светеЗаметил он, и мы из тех записокСоставили правдивый наш рассказ.

Не прилично ли будет нам, братия,Начать древним складомПечальную повесть о битвах Игоря,Игоря Святославича!Начаться же сей песниПо былинам сего времени,А не по вымыслам Бояновым.Вещий Боян,Если песнь кому сотворить хотел,Растекался мыслию по древу.Серым волком по земле,Сизым орлом под облаками. Вам памятно, как пели о бранях первых времен:Тогда пускались десять соколов на стадо лебедей;Чей сокол долетал, того и песнь прежде пелась:Старому ли Ярославу, храброму ли Мстиславу,Сразившему Редедю перед полками касожскими,Красному ли Роману Святославичу.Боян же, братия, не десять соколов на стадо лебедей пускал,Он вещие персты свои на живые струны вскладывал,И сами они славу князьям рокотали.Начнем же, братия, повесть сиюОт старого Владимира до нынешнего Игоря.Натянул он ум чвой крепостью,Изострил он мужеством сердце,Ратным духом исполнилсяИ навел храбрые полки своиНа землю Половецкую за землю Русскую.Тогда Игорь воззрел на светлое солнце,Увидел он воинов своих, тьмой от него прикрытых,И рек Игорь дружине своей:«Братия и дружина!Лучше нам быть порубленным, чем даться в полон.Сядем же, други, на борзых конейДа посмотрим синего Дона!» Вспала князю на ум охота,А знаменье заступило ему желаниеОтведать Дона великого.«Хочу,- он рек,- преломить копьеНа конце поля половецкого с вами, люди русские!Хочу положить свою головуИли выпить шеломом из Дона». О Боян, соловей старого времени!Как бы воспел ты битвы сии,Скача соловьем по мысленну древу,Взлетая умом под облаки,Свивая все славы сего времени,Рыща тропою Трояновой через поля на горы!Тебе бы песнь гласить Игорю, оного Олега внуку:Не буря соколов занесла чрез поля широкие —Галки стадами бегут к Дону великому!Тебе бы петь, вещий Боян, внук Велесов! Ржут кони за Сулою,Звенит слава в Киеве,Трубы трубят в Новеграде,Стоят знамена в Путивле,Игорь ждет милого брата Всеволода. И рек ему буй-тур Всеволод:«Один мне брат, один свет светлый ты, Игорь!Оба Святославичи!Седлай же, брат, борзых коней своих,А мои тебе готовы,Оседланы пред Курском.Метки в стрельбе мои куряне,Под трубами повиты,Под шеломами взлелеяны,Концом копья вскормлены,Пути им все ведомы,Овраги им знаемы,Луки у них натянуты,Тулы отворены,Сабли отпущены,Сами скачут, как серые волки в поле,Ища себе чести, а князю славы». Тогда вступил князь Игорь в златое стремяИ поехал по чистому полю.Солнце дорогу ему тьмой заступило;Ночь, грозою шумя на него, птиц пробудила;Рев в стадах звериных;Див кличет на верху древа:Велит прислушать земле незнаемой,Волге, Поморию, и Посулию,И Сурожу, и Корсуню,И тебе, истукан тьмутараканский!И половцы неготовыми дорогами побежали к Дону великому.Кричат в полночь телеги, словно распущенны лебеди.Игорь ратных к Дону ведет!Уже беда его птиц скликает,И волки угрозою воют по оврагам,Клектом орлы на кости зверей зовут,Лисицы брешут на червленые щиты…О Русская земля! Уж ты за горамиДалеко!Ночь меркнет,Свет-заря запала,Мгла поля покрыла,Щекот соловьиный заснул,Галичий говор затих.Русские поле великое червлеными щитами прегородили,Ища себе чести, а князю славы. В пятницу на заре потоптали они нечестивые полки половецкиеИ, рассеясь стрелами по полю, помчали красных дев половецкихА с ними и злато, и паволоки, и драгие оксамиты,Ортмами, епанчицами, и кожухами, и разными узорочьями половецкимиПо болотам и грязным местам начали мосты мостить.А стяг червленый с бедою хоругвию,А челка червленая с древком серебрянымХраброму Святославнчу! Дремлет в поле Олегово храброе гнездо —Далеко залетело!Не родилось оно на обидуНи соколу, ни кречету,Ни тебе, черный ворон, неверный половчаннн!Гзак бежит серым волком,А Кончак ему след прокладывает к Дону великому. И рано на другой день кровавые зори свет поведают;Черные тучи с моря идут,Хотят прикрыть четыре солнца,И в них трепещут синие молнии.Быть грому великому!Идти дождю стрелами с Дону великого!Тут-то копьям поломаться,Тут-то саблям притупитьсяО шеломы половецкие,На реке на Каяле, у Дона великого!О Русская земля, далеко уж ты за горами!И ветры, Стрибоговы внуки,Веют с моря стреламиНа храбрые полки Игоревы.Земля гремит,Реки текут мутно,Прахи поля покрывают,Стяги глаголют!Половцы идут от Дона, и от моря, и от всех сторон.Русские полки отступили.Бесовы дети кликом поля прегородили,А храбрые русские щитами червлеными.Ярый тур Всеволод!Стоишь на на обороне,Прыщешь на ратных стрелами,Гремишь по шеломам мечом харалужным;Где ты, тур, ни проскачешь, шеломом златымпосвечивая,Там лежат нечестивые головы половецкие,Порубленные калеными саблями шлемы аварскиеОт тебя, ярый тур Всеволод!Какою раною подорожит он, братие,Он, позабывший о жизни и почестях,О граде Чернигове, златом престоле родительском,О свычае и обычае милой супруги своей Глебовны красныя. Были веки Трояновы,Миновались лета Ярославовы;Были битвы Олега,Олега Святославича.Тот Олег мечом крамолу ковал,И стрелы он по земле сеял.Ступал он в златое стремя в граде Тьмутаракане!Молву об нем слышал давний великий Ярослав, сын Всеволодов,А князь Владимир всякое утро уши затыкал в Чернигове.Бориса же Вячеславича слава на суд привела,И на конскую зеленую попону положили егоЗа обиду Олега, храброго юного князя.С той же Каялы Святополк после сечи увел отца своегоМежду угорскою конницею ко святой Софии в Киев.Тогда при Олеге Гориславиче сеялось и вырастало междоусобием.Погибала жизнь Даждьбожиих внуков,Во крамолах княжеских век человеческий сокращался.Тогда по Русской земле редко оратаи распевали,Но часто граяли враны,Трупы деля меж собою;А галки речь свою говорили:Хотим полететь на добычу. То было в тех сечах, в тех битвах,Но битвы такой и не слыхано!От утра до вечера,От вечера до светаЛетают стрелы каленые,Гремят мечи о шеломы,Трещат харалужные копьяВ поле незнаемомСреди земли Половецкия.Черна земля под копытамиКостьми была посеяна,Полита была кровию,И по Русской земле взошло бедой!.. Что мне шумит,Что мне звенитТак задолго рано перед зарею?Игорь полки заворачивает:Жаль ему милого брата Всеволода.Билися день,Бились другой,На третий день к полднюПали знамена Игоревы!Тут разлучилися братья на бреге быстрой Каялы;Тут кровавого вина недостало;Тут пир докончили бесстрашные русские:Сватов попоили,А сами легли за Русскую землю!Поникает трава от жалости,А древо печалиюК земле преклонилось.Уже невеселое, братья, время настало;Уже пустыня силу прикрыла!И встала обида в силах Даждьбожиих внуков,Девой вступя на Троянову землю,Крыльями всплеснула лебедиными,На синем море у Дона плескаяся.Прошли времена, благоденствием обильные,Мпновалися брани князей на неверных.Брат сказал брату: то мое, а это мое же!И стали князья говорить про малое, как про великое,И сами на себя крамолу ковать,А неверные со всех сторон приходили с победами на Русскую землю!..О! далеко залетел ты, сокол, сбивая птиц к морю!А храброму полку Игореву уже не воскреснуть!Вслед за ним крикнули Карна и Жля и по Русской земле поскакали,Мча разорение в пламенном роге!Жены русские всплакали, приговаривая:Уж нам своих милых ладНи мыслию смыслить,Ни думою сдумать,Ни очами оглядеть,А злата-серебра много утрачено!»И застонал, друзья, Киев печалию,Чернигов напастию,Тоска разлилась по Русской земле,Обильна печаль потекла среди земли Русския.Князи сами на себя крамолу ковали,А неверные сами с победами набегали на Русскую землю,Дань собирая по белке с двора.Так-то сии два храбрые Святославича,Игорь и Всеволод, раздор пробудили,Едва усыпил его мощный отец их,Святослав грозный, великий князь киевский,Гроза был Святослав!Притрепетал он врагов своими сильными битвамиИ мечами булатными;Наступил он на землю Половецкую,Притоптал холмы и овраги,Возмутил озера и реки,Иссушил потоки, болота;А Кобяка неверного из луки моря,От железных великих полков половецкихВырвал, как вихорь!И Кобяк очутился в городе Киеве,В гриднице Святославовой.Немцы и венеды,Греки и моравыСлаву поют Святославу,Кают Игоря-князя,Погрузившего силу на дне Каялы, реки половецкия,Насыпая ее золотом русским.Там Игорь-князь из златого седла пересел на седло отрока:Уныли в градах забралы,И веселие поникло.И Святославу смутный сон привиделся.«В Киеве на горах в ночь сию с вечераОдевали меня,- рек он,- черным покровом на кровати тесовой;Черпали мне синее вино, с горечью смешанное:Сыпали мне пустыми колчанамиЖемчуг великой в нечистых раковинах на лоноИ меня нежили.А кровля без князя была на тереме моем златоверхом.И с вечера целую ночь граяли враны зловещие,Слетевшись на выгон в дебри Кисановой…Уж не послать ли мне к синему морю?» И бояре князю в ответ рекли:«Печаль нам, князь, умы полонила;Слетели два сокола с золотого престола отцовского,Поискать города ТьмутараканяИли выпить шеломом из Дона.Уж соколам и крылья неверных саблями подрублены,Сами ж запутаны в железных опутинах».В третий день тьма наступила.Два солнца померкли,Два багряных столпа угасли,А с ними и два молодые месяца, Олег и Святослав,Тьмою подернулись.На реке на Каяле свет темнотою покрылся.Гнездом леопардов простерлись половцы по Русской землеИ в море ее погрузили,И в хана вселилось буйство великое.Нашла хула на хвалу,Неволя грянула на волю,Вергнулся Див на землю!Вот уж и готские красные девыВспели на бреге синего моря;Звоня золотом русским,Поют они время Бусово,Величают месть Шаруканову.А наши дружины гладны веселием!Тогда изронил Святослав великий слово златое, со слезами смешанное:«О сыновья мои, Игорь и Всеволод!Рано вы стали мечами разить Половецкую землю,А себе искать славы!Не с честию вы победили,С нечестием пролили кровь неверную!Ваше храброе сердце в жестоком булате закованоИ в буйстве закалено!То ль сотворили вы моей серебряной седине!Уже не вижу могущества моего сильного, богатого, многовойного брата ЯрославаС его черниговскими племенами,С монгутами, татранами и шелбирами,С топчаками, ревугами и олберами!Они без щитов с кинжалами засапожнымиКликом полки побеждали,Звеня славою прадедов.Вы же рекли: «Мы одни постоим за себя,Славу передню сами похитим,Заднюю славу сами поделим!»И не диво бы, братья, старому стать молодым.Сокол ученыйПтиц высоко взбивает,Не даст он в обиду гнезда своего!Но горе, горе! князья мне не в помощь!Времена обратились на низкое!Вот и у Роменя кричат под саблями половецкими,А князь Владимир под ранами.Горе и беда сыну Глебову!Где ж ты, великий князь Всеволод?Иль не помыслишь прилететь издалече, отцовский златой престол защитить?Силен ты веслами Волгу разбрызгать,А Дон шеломами вычерпать,Будь ты с нами, и была бы дева по ногате,А отрок по резане.Ты же по суху можешьСтрелять живыми шереширами с чадами Глеба удалыми;А вы, бесстрашные Рюрик с Давыдом,Не ваши ль позлащенные шеломы в крови плавали?Не ваша ль храбрая дружина рыкает,Словно как туры, калеными саблями ранены, в поле незнаемом?Вступите, вступите в стремя златоеЗа честь сего времени, за Русскую землю,За раны Игоря, буйного Святославича!Ты, галицкий князь Осьмомысл Ярослав,Высоко ты сидишь на престоле своем златокованом,Подпер Угрские горы полками железными,Заступил ты путь королю,Затворил Дунаю ворота,Бремена через облаки мечешь,Рядишь суды до Дуная,И угроза твоя по землям течет,Ворота отворяешь к Киеву,Стреляешь в султанов с златого престола отцовского через дальние земли.Стреляй же, князь, в Кончака, неверного кощея, за Русскую землю,За раны Игоря, буйного Святославича!А ты, Мстислав, и ты, смелый Роман!Храбрая мысль носит вас на подвиги,Высоко возлетаете вы на дело отважное,Словно как сокол на ветрах ширяется,Птиц одолеть замышляя в отважности!Шеломы у вас латинские, под ними железные панцири!Дрогнули от них земля и многие области ханов,Литва, деремела, ятвяги,И половцы, копья свои повергнув,Главы подклонилиПод ваши мечи харалужные.Но уже для Игоря-князя солнце свет свой утратилоИ древо свой лист не добром сронило;По Роси, по Суле грады поделены,А храброму полку Игоря уже не воскреснуть!Дон тебя, князя, кличет,Дон зовет князей на победу!Ольговичи, храбрые князи, доспели на бой.Вы же, Ингвар, и Всеволод, и все три Мстиславича,Не худого гнезда шестокрильцы,Не по жеребью ли победы власть себе вы похитили?На что вам златые шеломы,Ваши польские копья, щиты?Заградите в поле врата своими острыми стреламиЗа землю Русскую, за раны Игоря, смелогоСвятославича!Не течет уже Сула струею сребрянойКо граду Переяславлю;Уж и Двина болотом течетК оным грозным полочанам под кликом неверных.Один Изяслав, сын Васильков,Позвенел своими острыми мечами о шлемы литовские,Утратил он славу деда своего Всеслава,Под червлеными щитами на кровавой травеПоложен мечами литовскими,И на сем одре возгласил он:Дружину твою, князь Изяслав,Крылья птиц приодели,И звери кровь полизали!»Не было тут брата Брячислава, ни другого — Всеволода.Один изронил ты жемчужную душуИз храброго телаЧерез златое ожерелье!Голоса приуныли,Поникло веселие,Трубят городенские трубы.И ты, Ярослав, и вы, внуки Всеслава,Пришлось преклонить вам стяги свои,Пришлось вам в ножны вонзить мечи поврежденные!Отскочили вы от дедовской славы,Навели нечестивых крамоламиНа Русскую землю, на жизнь Всеславову!О, какое ж бывало вам прежде насилие от землиПоловецкия!На седьмом веке ТрояновомБросил Всеслав жребий о девице, ему милой.Он, подпершись клюками, сел на коня,Поскакал ко граду КиевуИ коснулся древком копья до златого престола Киевского.Лютым зверем в полночь поскакал он из Белграда,Синею мглою обвешенный,К утру ж, вонзивши стрикузы, раздвинул врата Новугороду,Славу расшиб Ярославову,Волком помчался с Дудуток к Немизе.На Немизе стелют снопы головами,Молотят цепами булатными,Жизнь на току кладут,Веют душу от тела.Кровавые бреги Немизы не добром были посеяны,Посеяны костями русских сынов.Князь Всеслав людей судил,Князьям он рядил города,А сам в ночи волком рыскал;До петухов он из Киева успевал к Тьмутаракани,К Херсоню великому волком он путь перерыскивал.Ему в Полоцке рано к заутрене зазвонилиВ колокола у святыя Софии,А он в Киеве звон слышал!Пусть и вещая душа была в крепком теле,Но часто страдал он от бед.Ему первому и вещий Боян мудрым припевом предрек:«Будь хитер, будь смышлен.Будь по птице горазд,Но божьего суда не минуешь!»О, стонать тебе, земля Русская,Вспоминая времена первые и первых князей!Нельзя было старого Владимира пригвоздить к горам киевским!Стяги его стали ныне Рюриковы,Другие Давыдовы;Нося на рогах их, волы ныне землю пашут,И копья славят на Дунае». Голос Ярославнин слышится, на заре одинокой чечеткою кличет:«Полечу,- говорит,- чечеткою по Дунаю,Омочу бобровый рукав в Каяле-реке,Оботру князю кровавые раны на отвердевшемтеле его».Ярославна поутру плачет в Путивле на стене, приговаривая: «О ветер, ты, ветер!К чему же так сильно веешь?На что же наносишь ты стрелы ханскиеСвоими легковейными крыльямиНа воинов лады моей?Мало ль подоблачных гор твоему веянью?Мало ль кораблей на синем море твоему лелеянью?На что ж, как ковыль-траву, ты развеял мое веселие?» Ярославна поутру плачет в Путивле на стене, припеваючи:«О ты, Днепр, ты, Днепр, ты, слава-река!Ты пробил горы каменныеСквозь землю Половецкую;Ты, лелея, нес суда Святославовы к рати Кобяковой:Прилелей же ко мне ты ладу мою,Чтоб не слала к нему по утрам, по зорям слез я на море!»Ярославна поутру плачет в Путивле на стене городской, припеваючи:«Ты, светлое, ты, пресветлое солнышко!Ты для всех тепло, ты для всех красно!Что ж так простерло ты свой горячий луч на воинов лады моей,Что в безводной степи луки им сжало жаждойИ заточило им тулы печалию?» Прыснуло море к полуночи;Идут мглою туманы;Игорю-князю бог путь указываетИз земли Половецкой в Русскую землю,К златому престолу отцовскому.Приугасла заря вечерняя.Игорь-князь спит — не спит:Игорь мыслию поле меряетОт великого ДонаДо малого Донца.Конь к полуночи;Овлур свистнул за рекою,Чтоб князь догадался.Не быть князю Игорю!Кликнула, стукнула земля;Зашумела трава:Половецкие вежи подвигнулись.Прянул князь Игорь горностаем в тростник,Белым гоголем на воду;Взвергнулся князь на быстра коня,Соскочил с него босым волком,И помчался он к лугу Донца;Полетел он, как сокол под мглами,Избивая гусей-лебедей к завтраку, обеду и ужину.Когда Игорь-князь соколом полетел,Тогда Овлур волком потек за ним,Сбивая с травы студеную росу:Притомили они своих борзых коней! Донец говорит: «Ты, Игорь-князь!Не мало тебе величия,Кончаку нелюбия,Русской земле веселия!»Игорь в ответ: «Ты, Донец-река!И тебе славы не мало,Тебе, лелеявшему на волнах князя,Подстилавшему ему зелену травуНа своих берегах серебряных,Одевавшему его теплыми мгламиПод навесом зеленого древа,Охранявшему его на воде гоголем,Чайками на струях,Чернедями на ветрах.Не такова,- примолвил он,- Стугна-река:Худая про нее слава!Пожирает она чужие ручьи,Струги меж кустов расторгает.А юноше князю РостиславуДнепр затворил брега зеленые.Плачет мать РостиславаПо юноше князе Ростиславе.Увянул цвет жалобою,А деревья печалию к земле преклонило». Не сороки защекотали —Вслед за Игорем едут Гзак и Кончак.Тогда враны не граяли,Галки замолкли,Сороки не стрекогали,Ползком только ползали,Дятлы стуком путь к реке кажут,Соловьи веселыми песнями свет прорекают.Молвил Гзак Кончаку:«Если сокол ко гнезду долетит,Соколенка мы расстреляем стрелами злачеными!»Гзак в ответ Кончаку:«Если сокол ко гнезду долетит,Соколенка опутаем красной девицей!» И сказал опять Гзак Кончаку:«Если опутаем красной девицей,То соколенка не будет у нас,Ни будет и красной девицы,И начнут нас бить птицы в поле половецком!»Пел Боян, песнотворец старого времени,Пел он походы на Святослава,Правнука Ярославова, сына Ольгова, супругадщери Когановой.«Тяжко,- сказал он,- быть голове без плеч,Худо телу, как нет головы!»Худо Русской земле без Игоря! Солнце светит на небе —Игорь-князь в Русской земле!Девы поют на Дунае,Голоса долетают через море до Киева,Игорь едет по БоричевуКо святой богородице Пирогощей.Радостны земли,Веселы грады! — Песнь мы спели старым князьям,Песнь мы спели князьям молодым:Слава Игорю Святославичу!Слава буйному туру Всеволоду!Слава Владимиру Игоревичу!Здравствуйте, князья и дружина,Поборая за христиан полки неверные!Слава князьям, а дружине аминь!

О вечный сеятель, природа,Даруешь всем ты сладостную жизнь;Всех чад своих, любя, ты наделилаНаследством хижины приютной.Высоко на карнизе храмаСелится ласточка, не зная,Чье пышное созданье застилает,Лепя свое гнездо.Червяк, заткав живую ветку,Готовит зимнее жилищеСвоей семье.А ты среди великихМинувшего развалинДля нужд своих житейскихШалаш свой ставишь, человек,И счастлив над гробами.Прости, младая поселянка.

Природа здесь верна стезе привычной,Без ужаса берем удел обычный. Но если вдруг, нежданная, вбегаетБеда в семью играющих Надежд;Но если жизнь изменою слетаетС веселых, ей лишь миг знакомых веждИ Счастие младое умирает,Еще не сняв и праздничных одежд…Тогда наш дух объемлет трепетанье,И силой в грудь врывается роптанье.

Прости!О, будь моим вождем, природа;Направь мой страннический путь;Здесь, над гробамиСвященной древности, скитаюсь;Дай мне найти приют,От хладов севера закрытый,Чтоб зной полдневныйТопо́левая рощаВеселой сенью отвевала.Когда ж в вечерний час,Усталый, возвращусьПод кров домашний,Лучом заката позлащенный,Чтоб на порог моих дверейКо мне навстречу вышлаПодобно милая подругаС младенцем на руках.

От света светов луч излился,И добродетель родилась!В тьме мир дремавший пробудился,Земля весельем облеклась;В священном торжестве природаОбъемлет дар для смертных рода;От горних, светлых стран небесЗлатой, блаженный век спустился,Восторг божественный вселилсяВо глубине святых сердец. На землю дщерь Творца предстала,Творений хор ей гимн воспел;Пустыня светлым раем стала;Как крин, повсюду мир процвел;Любовь, невинность, кротость нравов;Без строгости и без уставов,Правдивость, честность всем эгид;Повсюду дружба водворилась,Повсюду истина явилась,Преданность, верность, совесть, стыд. Дохнула злоба — и родилсяКровавый, яростный раздор;Вздохнул он — вздох сей повторилсяСреди сердец кремнистых гор;Ужасный яд — его дыханье,Убийство, смерть — его желанье,И мрак — блистание очей.Взглянул — и брани воспылали,Несчастны жертвы застонали,Кровь быстрой полилась струей. Одеян бурей век железный,Потрясши круг земли, предстал;Померк натуры вид любезный,И смертный счастлив быть престал.С цепей своих Борей сорвался,В полях небесных гром раздался,Завыл и лес и сонм морей!С лугов зефиры улетели,По рощам птицы онемели,И светлый не журчит ручей. Дщерь ада, злоба есть содетельБесчисленных лютейших бед;Но не исчезла добродетель!Она еще, еще живет;Еще ей созидают храмы,Еще курят ей фимиамы;Но, ах! златой уж век исчез,В пучине вечности сокрылся,Один лишь луч к нам отделилсяИ добрым мир с собой принес. Иной гордыни чтит законы,Идет неправды по стезям;Иной коварству зиждет троныИ дышит лестию к царям;Иной за славою стремится;Тот злата алчностью томится,Тот ратует с врагом своим,И всяк путь ложный избирает,В ночи как будто бы блуждает;Его дела — ничтожный дым. И муж, премудростью почтенный,Во испытаньях поседев,Муж праведный и просвещенныйВздохнет, на все сие воззрев;В мечтаньях сих он тленность видит.Порок и зло он ненавидит,И добродетели кумирВ своей душе он обожает,Свою всю жизнь ей посвящает,Его чертог — пространный мир. Кто правды, честности уставыВ теченье дней своих блюдет,Тот к счастью обретет путь правый,Корабль свой в пристань приведет;Среди он бедствий не погибнет,В гоненье рока он возникнет,Его перун не устрашит.Когда и смерть к нему явится,То дух его возвеселится,К блаженству спешно полетит. О вы, подобье юных кринов!В вас пламень бодрости горит,В вас зрю я доблесть славянинов —Учитесь добродетель чтить;В душе ей храм соорудите,Ей мысли, чувства посвятите,Стремитесь мудрых по стезям.Круг жизни вашей совершится,Но солнце ваших дней затмится,Зарю оставя по следам.

Под звездным кровом тихой нощи,При свете бледныя луны,В тени ветвистых кипарисов,Брожу меж множества гробов.Повсюду зрю сооруженныБогаты памятники там,Порфиром, златом обложенны;Там мраморны столпы стоят. Обитель смерти там — покоя;Усопших прахи там лежат;Ничто их сна не прерывает;Ничто не грезится во сне…Но все ль так мирно почивают,И все ли так покойно спят?..Не монументы отличаютИ не блестяща пышность нас! Порфир надгробный не являетДушевных истинных красот;Гробницы, урны, пирамиды —Не знаки ль суетности то?Они блаженства не доставятНи здесь, ни в новом бытии,И царь сравняется с убогим,Герой там станет, где пастух. С косою острой, кровожадной,С часами быстрыми в руках,С седой всклокоченной брадою,Кидая всюду страшный взор,Сатурн несытый и свирепыйПарит через вселенну всю;Парит — и груды оставляетРазвалин следом за собой. Валятся дубы вековые,Трясутся гор пред ним сердца,Трещат забрала и твердыни,И медны рушатся врата.Падут и троны и начальства,Истлеет посох, как и скиптр;Венцы лавровые поблекнут,Трофеи гордые сгниют. Стоял где памятник герою,Увы! что видим мы теперь?-Одни развалины ужасны,Шипят меж коими змеи,Остались вместо обелиска,Что гордо высился за век,За век пред сим — и нет его…И слава тщетная молчит. И что ж покажет, что мы жили,Когда все время рушит так?-Не камень гибнущий величьяВ потомстве поздном нам придаст;И не порфирны обелискиПрославят нас, превознесут.Увы! несчастен, кто оставилЛишь их — и боле ничего! Исчезнут тщетны украшенья,Когда застонет вся земля,Как заревут ужасны громы,Падет, разрушится сей мир.И тени их тогда не будет,И самый прах не пропадет.Все, все развеется, погибнет.Как пыль, как дым, как тень, как сон! Тогда останутся нетленныОдни лишь добрые дела.Ничто не может их разрушить,Ничто не может их затмить.Пред Богом нас они прославят,В одежду правды облекут;Тогда мы с радостью явимсяПред трон всемощного Творца. О сколь священна, Добродетель,Должна ты быть для смертных всех!Рабы, как и владыки мира,Должны тебя боготворить…На что мне памятники горды?Я скиптр и посох — все равно:Равно под мрамором в могиле,Равно под дерном прах лежит.

Еще, Херасков, друг Минервы,Еще венец ты получил!Сердца в восторге пламенеютПриверженных к тебе детей,Которых нежною рукоюВедешь ты в храм святой наук,-В тот храм, где муза озарилаТебя бессмертия лучом.Дела благие — вечно живы;Плоды их зреют в небесах;И здесь и там их ждет награда:Здесь царь венчает их, там — Бог!

На троне светлом, лучезарном,Что полвселенной на столпахВзнесен, незыблемо поставлен,Россия в славе восседит —Златой шелом, огнепернатыйБлистает на главе ее;Венец лавровый осеняетЕе высокое чело;Лежит на шуйце щит алмазный;Расширивши крыла свои,У ног ее орел полночныйПочиет — гром его молчит. Окрест блестящего престола,В бесчисленный собравшись сонм,Стоят полночные народы,С почтеньем долу преклонясь:Славянин в шлеме златовидном,Татар с свинцовой булавой,Черкес в булатных, тяжких латах,Бобром одетый камчадал,С сетями финн, живущий в норде,С секирой острой алеут,Киргизец с луком напряженным,С стальною саблею сармат. Она сидит — и светлым окомЗрит на владычество свое;Прелестный юноша пред нею,Склоняют слух к ее словам.«Мой сын!— гласит ему Россия.-Простри свой взор окрест себя;Простри и виждь страны цветущи,Подвластны скиптру моему:Ты в недре их рожден, воспитан,В их недре счастье — жребий твой;В их недре ты свое теченьеСо славой должен совершать! Воззри, и в радостном восторгеКлянись и сердцем и душойБыть сыном мне нежнейшим, верным,Мне жизнь и чувства посвятить;Воззри на мощь мою, на славу,Мои сокровища исчисль;Смотри: там Бельт пространный воет;Там пенится шумящий Понт;Там Льдистый океан волнится,В себя приемлющ сонмы рек;Там бурный океан ВосточныйКамчатский опеняет брег. Здесь Волга белыми струямиКатится по полям, лугам,Благословенье изливаетИ радость на хребте несет;Там Дон клубится, Днепр бунтует;Уральских исполинов рядДелит там Азию с ЕвропойИ подпирает небеса;Сибирь, хранилище сокровищ,Здесь возвышает свой хребет;Херсон гордится там плодами,Прельщающими взоры, вкус. Цветет обилие повсюду!На тучных пажитях, лугахСтада бесчисленны пасутся;Покрыты класами, поляСтруятся, как моря златые;Весельем дышащ, земледелПри полных житницах ликует.Там села мирные мои;Там грады крепкие, цветущи;Москва, Петрополь и Казань,На бреге быстрых рек, пенистыхГлавы подъемлют к облакам. Повсюду в ратном украшеньеБлистают воинства ряды;На шлемах перья развевают,На копьях солнца луч горит;Мечи гремят в десницах мощных;Кони, гордяся, гриву вверхВздымают, ржут, биют ногами,Крутят песок, вьют прах столбом;Огонь летит багряным вихремИз медных челюстей, гремя;Долины грохот повторяютИ эхо предают горам. На влаге бурных океанов,Расширив белые крыла,Летают в грозных строях флоты,Нося во мрачных недрах смерть;Пенят и Бельт и Понт в стремленье;Пред ними ужас, гром летит…От всех вселенныя пределовПлывут с богатством кораблиИ, пристаней моих достигнув,Тягчат сокровищами брег:Богатый Альбион приноситСвоих избытков лучшу часть; Волнисту шерсть и шелк тончайшийНесет с востока оттоман;Араб коней приводит быстрых,В своих степях их укротив;Китай фарфор и муск приносит;Моголец шлет алмаз, рубин;Йемен дарит свой кофе вкусный;Как горы, по полям идутВерблюды с перскими коврами,-От всех земли пределов, странНароды мне приносят дани,Цари сокровища мне шлют… Там в храмах, музам посвященных,Текут для юношей струиПремудрости, нравоученья;Там в кроткой, мирной тишине,Исполнясь духом Аполлона,Поэт восторг небесный свойЧертами пламенными пишет;Там Праксителев ученикВлагает жизнь во хладный мрамор,Велит молчанью говорить;Там медь являет зрак героя —В нем пламень мужества горит; Там холст под кистью АпеллесаРождает тысячи красот;Там нового Орфея лираСтрунами сладкими звучит…Везде блестит луч просвещенья!И благотворный свет его,С лучом религии сливаясь,Все кроткой теплотой живитИ трон мой блеском одевает…Мой сын! кто в свете равен мне?Какое царство в поднебеснойБлаженней царства моего?» Се образ радостный России!Но некогда густая тьма,Как ночь, поверх ее носилась;Язычество свой фимиамНа жертвенниках воскуряло,И кровь под жреческим ножомДымилась в честь немых кумиров…С престола Святославов сынПростер свой скиптр державный, мощныйИ кроткий христианства лучБлеснул во всех концах России:К творцу моленья вознеслись. Стенала некогда в оковахРоссия, под пятой враговНеистовых, кичливых, злобных…Ее сармат и скандинавТягчили скипетром железным;Москва, с поникшею главой,Под игом рабства унывала,Затмилась красота ее,-И росс слезящими очамиВзирал на бедства вкруг себя,На грады, в пепел обращенны,На кровь, кипящу по полям. Явился Петр — и иго бедствийПрестало россов отягчать;Как холм, одетый тенью ночи,Являющийся с юным днем:Так все весельем озарилось;Главу Россия подняла,Престол ее, вознесшись к небу,Рассыпал на вселенну тень;Ее алкиды загремели;Кичливый враг упал, исчез,-И се, во славу облеченна,Она блаженствует, цветет! Се Павел с трона славы, правды,Простерши милосердья длань,Блаженство миллионов зиждет,Струями радость, счастье льетИ царства падшие подъемлет!Се новый росский Геркулес,Возникшу гидру поражая,Тягчит пятой стоглавый Альп,Щитом вселенну осеняет!Се знамя росское шумитСредь тронов, в прахе низложенных!И се грядет к нам новый век! Падите, россы, на колена!Молите с пламенной душой:«Да управляяй царств судьбамиХранит любовию своейОт бед Россию в век грядущийИ новым светом облечет!Да снидет мир к нам благодатныйИ миру радость принесет!Да луч премудрости рассеетНевежества последний мракИ да всеобщее блаженствоВселенну в рай преобразит!!!»

Проснись, пифииского поэта древня лира,Вещательница дел геройских, брани, мира!Проснись — и новый звук от струн твоих издайИ сладкою своей игрою нас пленяй —Исполни дух святым восторгом! Как лира дивная небесного Орфея,Гремишь ли битвы ты — наперсники АреяБерутся за мечи и взорами грозят;Их бурные кони ярятся и кипят,Крутя свои волнисты гривы. Поешь ли тишину — гром Зевса потухает;Орел, у ног его сидящий, засыпает,Вздымая медленно пернатый свой хребет;Ужасный Марс свой меч убийственный кладетИ кротость в сердце ощущает. Проснись! и мир воспой блаженный,благодатный;Пусть он слетит с небес, как некий богкрылатый,Вечнозеленою оливою махнет,Брань страшную с лица вселенной изженетИ примирит земные роды! Где он — там вечное веселье обитает,Там человечество свободно процветает,Питаясь щедростью природы и богов;Там звук не слышится невольничьих оковИ слезы горести не льются. Там нивы жатвою покрыты золотою;Там в селах царствует довольство с тишиною;Спокойно грады там в поля бросают тень;Там счастье навсегда свою воздвигло сень:Оно лишь с миром сопряженно. Там мирно старец дней закатом веселится,Могилы на краю — неволи не страшится;Ступя ногою в гроб — он смотрит со слезой,Унылой, горестной, на путь скончанный свойИ жить еще — еще желает! Там воин, лишь в полях сражатьсяприученный,Смягчается — и меч, к убийству изощренный,В отеческом дому под миртами кладет;Блаженство тишины и дружбы познает,Союз с природой обновляет. Там музы чистые, увенчанны оливой,Веселым пением возносят дни счастливы;Их лиры стройные согласнее звучат;Они спокойствие, не страшну брань гласят,Святую добродетель славят! Слети, блаженный мир?- вселеннаявзывает —Туда, где бранные знамена развевают;Где мертв природы глас и где ее сыныНа персях матери сражаются, как львы;Где братья братьев поражают. О страх!.. Как яростно друг на другастремятся!Кони в пыли, в поту свирепствуют, ярятсяИ топчут всадников, поверженных во прах;Оружия гремят, кровь льется на мечах,И стоны к небесам восходят. Тот сердца не имел, от камня тот родился,Кто первый с бешенством на брата устремился…Скажите, кто перун безумцу в руки далИ жизни моея владыкою назвал,Над коей я и сам не властен? А слава?.. Нет! Ее злодей лишь в браниищет;Лишь он в стенаниях победны гимны слышит.В кровавых грудах тел трофеи чести зрит;Потомство извергу проклятие гласит,И лавр его, поблекши, тлеет. А твой всегда цветет, о росс великосердый,В пример земным родам судьбой превознесенный!Но время удержать орлиный твой полет;Колосс незыблем твой, он вечно не падет;Чего ж еще желать осталось? Ты славы путь протек Алкидовой стопою,Полсвета покорил могучею рукою;Тебе возможно все, ни в чем препоны нет:Но стой, росс! опочий — се новый век грядет!Он мирт, не лавр тебе приносит. Возьми сей мирт, возьми и снова будьгероем,-Героем в тишине, не в кроволитном бое.Будь мира гражданин, венец лавровый свойОмой сердечною, чувствительной слезой,Тобою падшим посвященной! Брось палицу свою и щит необоримый,Преобрази во плуг свой меч несокрушимый;Пусть роет он поля отчизны твоея;Прямая слава в ней, лишь в ней ищи ея;Лишь в ней ее обресть ты можешь. На персях тишины, в спокойствииблаженном,Цвети, с народами земными примиренный!Цвети, великий росс!- лишь злобу поражай,Лишь страсти буйные, строптивы побеждайИ будь во брани только с ними.

A Worm, a God! «Ничтожный человек! что жизнь твоя?-Мгновенье.Взглянул на дневный луч — и нет тебя, пропал!Из тьмы небытия злой рок тебя призвалНа то лишь, чтоб предать в добычу разрушенья;Как быстра тень, мелькаешь ты! Игралище судьбы, волнуемый страстями,Как ярым вихрем лист,- ужасный жребий твойБороться с горестью, болезньми и собой!Несчастный, поглощен могучими волнами,Ты страшну смерть находишь в них. В бессилии своем, пристанища лишенный,Гоним со всех сторон, ты странник на земли!Что твой парящий ум? что замыслы твои?Дыханье ветерка,- и где ты, прах надменный?Где жизни твоея следы? Ты дерзкой мыслию за небеса стремишься!-Сей низложенный кедр соперник был громам;Но он разбит, в пыли, добыча он червям.Где мощь корней его?.. Престань, безумец, льститься;Тебе ли гордым, сильным быть? Ты ныне, обольщен надеждой, зиждешь стены,-Заутра же они, рассыпавшись, падут;И персти твоея под ними не найдут…Сын разрушения! мечта протекшей тени!И настоящий миг не твой. Ты веселишь себя надеждой наслаждений:Их нет! их нет! Сей мир вертеп страданий, слез;Ты с жизнию в него блаженства не принес;Терзайся, рвись и будь игрою заблуждений,Влачи до гроба цепи зол! Так — в гробе лишь твое спокойство и отрада;Могила — тихий сон; а жизнь — с бедами брань;Судьба — невидимый, бесчувственный тиран,Необоримая ко счастию преграда!Ничтожность страшный твой удел! Чего ж искать тебе в сей пропасти мучений?Скорей, скорей в ничто! Ты небом позабыт,Один перун его лишь над тобой гремит;Его проклятием навеки отягченный,Твое убежище лишь смерть!» Так в гордости своей, слепой, неправосудной,Безумец восстает на небо и на рок.Всемощный! гнев твой спит!.. Сотри кичливый рог,Воздвигнись, облечен во славе неприступной,Грянь, грянь!- и дерзкий станет пыль. Или не знаешь ты, мечтатель напыщенный!Что неприметный червь, сокрывшийся во прах,И дерзостный орел, парящий в небесах,Превыше черных туч и молний вознесенный,Пред взором вечного ничто?.. Тебе ли обвинять премудрость провиденья?Иль таинства его открыты пред тобой?Или в делах его ты избран судией?Иль знаешь ты вещей конец, определеньеИ взором будощность проник? В страданиях своих ты небо укоряешь —Творец твой не тиран: ты страждешь от себя;Он благ: для счастия он в мир призвал тебя;Из чаши радостей ты горесть выпиваешь:Ужели рок виновен в том? Безумец, пробудись! воззри на мир пространный!Все дышит счастием, все славит жребий свой;Всему начертан круг Предвечного рукой,-Ужели ты один, природы царь избранный,Краса всего, судьбой забвен? Познай себя, познай! Коль в дерзком ослепленьеЗахочешь ты себя за край миров вознесть,Сравниться со Творцом — ты неприметна персть!Но ты велик собой; сей мир твое владенье,Ты духом тварей властелин! Тебе послушно все — ты смелою рукоюНа бурный океан оковы наложил,Пронзил утесов грудь, перуны потушил;Подоблачны скалы валятся пред тобою;Твое веление — закон! Все бедствия твои — мечты воображенья;Оружия на них судьбой тебе даны!Воздвигнись в крепости — и все побеждены!Великим, мудрым быть — твое определенье;А ты ничтожны слезы льешь! Сей дерзостный утес, гранитными плечамиПодперши небеса, и вихрям и громамСмеется, и один противится векам,У ног его клубит ревущими волнамиУгрюмый, грозный океан. Орел, ужаленный змеею раздраженной,Терзает, рвет ее в своих крутых когтяхИ, члены разметав, со пламенем в очах,Расширивши крыла, весь кровью обагренный,Парит с победой к небесам! Мужайся!- и попрешь противников стопою;Твой рай и ад в тебе!.. Брань, брань твоим страстям!-Перед тобой отверст бессмертья вечный храм;Ты смерти сломишь серп могучею рукою,-Могила — к вечной жизни путь!

О, друг мой! неужли твой гроб передо мною!Того ль, несчастный, я от рока ожидал!Забывшись, я тебя бессмертным почитал…Святая благодать да будет над тобою! Покойся, милый прах; твой сон завиден мне!В сем мире без тебя, оставленный, забвенный,Я буду странствовать, как в чуждой стороне,И в горе слезы лить на пепел твой священный! Прости! не вечно жить! Увидимся опять;Во гробе нам судьбой назначено свиданье!Надежда сладкая! приятно ожиданье!-С каким веселием я буду умирать!

Чудесный дар богов!О пламенных сердец веселье и любовь,О прелесть тихая, души очарованье —Поэзия! С тобойИ скорбь, и нищета, и мрачное изгнанье —Теряют ужас свой!В тени дубравы, над потоком,Друг Феба, с ясною душей,В убогой хижине своей,Забывший рок, забвенный роком,-Поет, мечтает и — блажен!И кто, и кто не оживленТвоим божественным влияньем?Цевницы грубыя задумчивым бряцаньемЛапландец, дикий сын снегов,Свою туманную отчизну прославляетИ неискусственной гармонией стихов,Смотря на бурные валы, изображаетИ дымный свой шалаш, и хлад, и шум морей,И быстрый бег саней,Летящих по снегам с еленем быстроногим.Счастливый жребием убогим,Оратай, наклонясь на плуг,Влекомый медленно усталыми волами,-Поет свой лес, свой мирный луг,Возы, скрипящи под снопами,И сладость зимних вечеров,Когда, при шуме вьюг, пред очагом блестящим,В кругу своих сынов,С напитком пенным и кипящим,Он радость в сердце льетИ мирно в полночь засыпает,Забыв на дикие бразды пролитый пот…Но вы, которых луч небесный оживляет,Певцы, друзья души моей!В печальном странствии минутной жизни сейТернистую стезю цветами усыпайтеИ в пылкие сердца свой пламень изливайте!Да звуком ваших громких лирГерой, ко славе пробужденный,Дивит и потрясает мир!Да юноша воспламененныйОт них в восторге слезы льет,Алтарь отечества лобзаетИ смерти за него, как блага, ожидает!Да бедный труженик душою расцвететОт ваших песней благодатных!Но да обрушится ваш громНа сих жестоких и развратных,Которые, в стыде, с возвышенным челом,Невинность, доблести и честь поправ ногами,Дерзают величать себя полубогами!-Друзья небесных муз! пленимся ль суетой?Презрев минутные успехи —Ничтожный глас похвал, кимвальный звонпустой,-Презревши роскоши утехи,Пойдем великих по следам!-Стезя к бессмертию судьбой открыта нам!Не остыдим себя хвалоюВысоких жребием, презрительных душою,-Дерзнем достойных увенчать!Любимцу ль Фебову за призраком гоняться?Любимцу ль Фебову во прахе пресмыкатьсяИ унижением Фортуну обольщать?Потомство раздает венцы и посрамленье:Дерзнем свой мавзолей в алтарь преобратить!О слава, сердца восхищенье!О жребий сладостный — в любви потомстважить!

О родина моя, Обурн благословенный!Страна, где селянин, трудами утомленный,Свой тягостный удел обильем услаждал,Где ранний луч весны приятнее блистал,Где лето медлило разлукою с полями!Дубравы тихие с тенистыми главами!О сени счастия, друзья весны моей,-Ужель не возвращу блаженства оных дней,Волшебных, райских дней, когда, судьбой забвенный,Я миром почитал сей край уединенный!О сладостный Обурн! как здесь я счастлив был!Какие прелести во всем я находил!Как все казалось мне всегда во цвете новом!Рыбачья хижина с соломенным покровом,Крылатых мельниц ряд, в кустарнике ручей;Густой, согбенный дуб с дерновою скамьей,Любимый старцами, любовникам знакомый;И церковь на холме, и скромны сельски домы —Все мой пленяло взор, все дух питало мой!Когда ж, в досужный час, шумящею толпойВсе жители села под древний вяз стекались —Какие тьмы утех очам моим являлись!Веселый хоровод, звучащая свирель,Сраженья, спорный бег, стрельба в далеку цель,Проворства чудеса и силы испытанье,Всеобщий крик и плеск победы в воздаянье,Отважные скачки, искусство плясунов,Свобода, резвость, смех, хор песней, гул рогов,Красавиц робкий вид и тайное волненье,Старушек бдительных угрюмость, подозренье,И шутки юношей над бедным пастухом,Который, весь в пыли, с уродливым лицом,Стоя в кругу, смешил своею простотою,И живость стариков за чашей круговою —Вот прежние твои утехи, мирный край!Но где они? Где вы, луга, цветущий рай?Где игры поселян, весельем оживленных?Где пышность и краса полей одушевленных?Где счастье? где любовь? Исчезло все — их нет!.. О родина моя, о сладость прежних лет!О нивы, о поля, добычи запустенья!О виды скорбные развалин, разрушенья!В пустыню обращен природы пышный сад!На тучных пажитях не вижу резвых стад!Унылость на холмах! В окрестности молчанье!Потока быстрый бег, прозрачность и сверканьеИсчезли в густоте болотных диких трав!Ни тропки, ни следа под сенями дубрав!Все тихо! все мертво! замолкли песней клики!Лишь цапли в пустыре пронзительные крики,Лишь чибиса в глуши печальный, редкий стон,Лишь тихий вдалеке звонков овечьих звонПовременно сие молчанье нарушают!Но где твои сыны, о край утех, блуждают?Увы! отчуждены от родины своей!Далеко странствуют! Их путь среди степей!Их бедственный удел — скитаться без покрова!.. Погибель той стране конечная готова,Где злато множится и вянет цвет людей!Презренно счастие вельможей и князей!Их миг один творит и миг уничтожает!Но счастье поселян с веками возрастает;Разрушившись, оно разрушится навек!.. Где дни, о Альбион, как сельский человек,Под сенью твоего могущества почтенный,Владелец нив своих, в трудах не угнетенный,Природы гордый сын, взлелеян простотой,Богатый здравием и чистою душой,Убожества не знал, не льстился благ стяжаньемИ был стократ блажен сокровищей незнаньем?Дни счастия! Их нет! Корыстною рукойОратай отчужден от хижины родной!Где прежде нив моря, блистая, волновались,Где рощи и холмы стадами оглашались,Там ныне хищников владычество одно!Там все под грудами богатств погребено!Там муками сует безумие страдает!Там роскошь посреди сокровищ издыхает!А вы, часы отрад, невинность, тихий сон!Желанья скромные! надежды без препон!Златое здравие, трудов благословенье!Беспечность! мир души! в заботах наслажденье!-Где вы, прелестные? Где ваш цветущий след?В какой далекий край направлен ваш полет?Ах! с вами сельских благ и доблестей не стало!..О родина моя, где счастье процветало!Прошли, навек прошли твои златые дни!Смотрю — лишь пустыри заглохшие одни,Лишь дичь безмолвную, лишь тундры обретаю!Лишь ветру, в осоке свистящему, внимаю!Скитаюсь по полям — все пусто, все молчит!К минувшим ли часам душа моя летит?Ищу ли хижины рыбачьей под рекоюИль дуба на холме с дерновою скамьею —Напрасно! Скрылось все! Пустыня предо мной!И вспоминание сменяется тоской!.. Я в свете странник был, пешец уединенный!-Влача участок бед, Творцом мне уделенный,Я сладкою себя надеждой обольщалТам кончить мирно век, где жизни дар приял!В стране моих отцов, под сенью древ знакомых,Исторгшись из толпы заботами гнетомых,Свой тусклый пламенник от траты сохранитьИ дни отшествия покоем озлатить!О гордость!.. Я мечтал, в сих хижинах забвенных,Слыть чудом посреди оратаев смиренных;За чарой, у огня, в кругу их толковатьО том, что в долгий век мог слышать и видать!Так заяц, по полям станицей псов гонимый,Измученный бежит опять в лесок родимый!Так мнил я, переждав изгнанничества срок,Прийти, с остатком дней, в свой отчий уголок!О, дни преклонные в тени уединенья!Блажен, кто юных лет заботы и волненьяВенчает в старости беспечной тишиной!..

«Ударь во звонкий щит! стекитесь, ополченны!Умолкла брань — враги утихли расточенны!Лишь пар над пеплом сел густой;Лишь волк, сокрытый нощи мглой,Очами блещущий, бежит на лов обильный;Зажжем костер дубов; изройте ров могильный;Сложите на щиты поверженных во прах:Да холм вещает здесь векам о бранных днях,Да камень здесь хранит могущих след священной!» Гремит… раздался гул в дубраве пробужденной!Стеклись; вождей и ратных сонм;Глухой полнощи тьма кругом;Пред ними вещий бард, венчанный сединою,И падших страшный ряд, простертых на щитах.Объяты думою, с поникнутой главою;На грозных лицах кровь и прах;На копья оперлись; средь них костер пылает,И с свистом горный ветр их кудри воздымает.И се! воздвигся холм, и камень водружен;И дуб, краса полей, воспитанный веками,Склонил главу на дерн, потоком орошен;И се! могущими перстамиПевец ударил по струнам —Одушевленны забряцали!Воспел — дубравы застенали,И гул помчался по горам: «О сладких песней мать, певица битв священна,О бардов лира вдохновенна!Проснись — да оживет хвала в твоих струнах!Да тени бранные низринутых во прах,Скитаясь при луне по тучам златорунным,Сойдут на мрачный дол, где мир над пеплом их,Обвороженные бряцаньем тихоструйным.Как пали сильные? Как сильных гром утих?Где вы, сыны побед? Где славных воев сила?Ответствуй, мрачная бестрепетных могила!..Как орлий со скалы пустившийся птенец,Впервые восшумев отважными крылами,Близ солнца зря трудов и поприща конец,Парит, превыспренний, и вдруг, небес громамиСожженный посреди стремленья к высотам,В гремящих тучах исчезает…Так пал с победой росс! паденье — страх врагам. О битвы грозный вид! смотри! перун сверкает!Се мчатся! грудь на грудь! дружин сомкнутых сонм!Средь дымных вихрей бой и гром;По шлемам звук мечей; коней пронзенных ржаньеИ труб стозвучный треск. От топота копыт,От прения бойцов, от кликов и стенаньяСмятенный воет бор и дол, гремя, дрожит.О страшный вид попранных боем!Тот зыблется в крови, с глухим кончаясь воем!Тот, вихрем мчась, погиб бесстрашных впереди;Тот, шуйцей рану сжав, десной изнеможеннойОторванну хоругвь скрывает на груди:Тот страшно восстенал, на копья восхищенной,И, сверженный во прах, дымясь, оцепенел…О мужество славян! о витязей предел! Хвала на жертву принесеннымЗа родших, братии и супруг;Хвала отечества хранителям священным!Хвала, хвала тебе, о падший славы друг!Пускай безвестный погибает,Сей житель праха — червь душой;Пусть в дольном мраке жизнь годами исчисляет…Бессмертья сын, твой рок громовой течь стезей;Пари, блистай, превознесенный;Погибнешь в высоте — весь мир твой мавзолей;Бесславный ждет, томясь, кончины вялых дней,До времени во мгле могилы погребенный;Равны концом и час и век;Разлука с жизнью миг, заутра или ныне;Перуном ли угас, незримый ли протек;Царем или рабом судьбине. Блажен почивший на громахВ виду отчизны благодарной,И в гробе супротивным страх,И в гробе озарен денницей лучезарной;Блажен погибший в цвете лет…О юноша, о ты, бессмертью приобщенный!Коль быстро совершен твой выспренний полет;Вот он, низринутый на щит окровавленный,Поник геройскою главой;Над ним кончины час; уж взор недвижный тмится…Но к кровным, но к друзьям, но к родине святойЕще с лучом любви, еще с тоской стремится;Не сетуй, славы сын; оставь сей жизни брег;Ты смерть предупредил, на одр честей возлег;Ты спутник в гроб неустрашимых.Увы! завидна ль часть веригой лет томимых?Герой, одряхший под венком,Приникший к костылю израненным челом,Могущих пережив, оставленный друзьями,Отвсюду окружен возлюбленных гробами,Усталый ждет конца — и смерть ему покой:Блажен, кто славный путь со славой довершает;Когда венки и честь берет во прах с собойИ, в лаврах поседев, на лаврах угасает! Здесь, братья, вечно мирны вы!Почийте сладко, незабвенны!О вы — ловца пожрав, в сетях погибши львы!О спутники побед, коварством низложенны!Бесстрашных персть — потомству дар.О вас сей будет холм беседовать с веками:Он сильным возвестит, как пали вы с громами;Он в чадах ваших чад родит ко славе жар. Здесь бард грядущих лет, объят глубокой думой,В тот час, как всюду мрак полунощи угрюмой,Когда безмолвен дол, и месяц из-за тучПовременно свой лик задумчивый являет,И серна, прискакав на шумный в камнях ключ,Недвижно, робкая, журчанью струй внимает,-К протекшим воспарит векам,Пробудит звоном струн насупленну дубравуИ, мыслию стремясь великих по следам,Из персти воззовет давно почивших славу.Здесь, в сумраке воссев,Пришед из края дальна,Краса славянских дев,Задумчива, печальна,Тоску прольет в слезахИ, грудью воспаленнойПрипав на хладный прах,Могилы мир священнойРыданьем возмутит.Увы! здесь в сонме падшихГерой прелестный спит;Здесь радостей увядшихЕе последний след.Воскреснут вспоминаньяО благах прежних лет,О днях очарованья,О днях любви святой;Воскреснет час разлуки,Когда, летящий в бой,Приемля громы в руки,Друг сердца, сильным страх,Красою образ Дида,С унынием в очах,С блистаньем Световида,Сказал: прости навек!Шелом надвинул бранный,Вздохнул, как вихрь потек,И с сонмом ратных сил исчез в дали туманной.Сюда придет отчизны сын,Героев племя, славянин,Делами предков распаленный;Обымет падших гроб и вонмет глас священный,К нему из глубины рекущий: будь велик!Предстанут пред него протекших ратей боиИ в молнийных браздах вождей победы лик!Почийте! мирный сон, о братья, о герои!..» Умолк… и струн исчез в пустынном небе звон,И отзыв по горам и дебри усыпились;Сонм бранных скорбью осенен:Их взоры на курган недвижные вперились;Безгласны, в грозной тишине;На лицах мщенья жар — их груди гнев спирает,И ярости немой в зеницах огнь пылает.Молчат — окрест покой,- над ними в вышине,Из туч, влекущихся грядою,Бросая тихий блеск на дебрь, и дол, и лес,Луна невидимой стезеюСреди полунощных небесСвершает, мирная, свой ток уединенный.Но се! таинственным видением во мглеПевец воспрянул пораженный;Седины дыбом на челе;Смятение в очах и в членах трепетанье;Как вихорь на курган он с лирой возлетел…Волшебной раздалось бряцанье…И снова мощный глас пророка загремел:«Не вы ль, низверженных полунощные лики,Не вы ли, призраки могущих, предо мной?Они! средь бурных туч! сплелись рука с рукой!О страшный сонм! о страшны клики!Куда их строгий взор столь грозно устремлен?Над кем воздушный меч вождя их вознесен?Над кем гремят цепями?Внимай! внимай! горе песнь гибели поют.Отмщенья! крови!- вопиют,Сверкая из-за туч ужасными очами.Отмщенья, витязи, отмщенья! гром во длань!Воздвигнись, дух славян! воздвигнись, месть и брань!Се ярый исполин, победами надменный!Постигну! поражу! рассыплю их полки!Им рабство — дар моей руки!-Гремит, на гибель ополченный!Друзья! се час побед! славяне, возгремим!Прострите взор окрест: лишь дебри запустелы.Где пышный вид полей? где радостные селы?И где тевтонов мощь, низринувшая Рим?Там матерь гладная иссякшими сосцами,Простертая на прах, в младенца кровь лиет;Там к пеплу хижины приникший сединами,Недугом изнурен, кончины старец ждет;Там чада нищеты — убийство и хищенье;Там рабства первенец, неистовый разврат.О ясный мир семей! о нравов оскверненье!О доблесть прежних лет! Лишь цепи там звучат;Лишь хищников бичи подъяты над рабами;Сокрылись Германа последние сыны;Сокрылись сил вожди, парившие орлами;В пустынях, очеса к земле преклонены,Над прахом падшего отечества рыдают. О братья, о сыны возвышенных славян,Воспрянем! вам перун для мщенья свыше дан.Отмщенья!- под ярмом народы восклицают,-Да в прах, да в прах падут погибели творцы!..Воззрите вспять… там сонм священный,Там счастья наших дней залоги драгоценны,Там матери в слезах, там чада и отцы,Там лавроносная отчизна в ожиданье.О витязи! за вами вследСлавянских дев любовь, возлюбленных желанье:Да боги их души с трофеями победПо бранях притекут, отметив, непосрамленны.За вами их мольбы летят воспламененны.Вонмите и супруг, и чад, и юных дев,Вонмите, воины, моленье;Воззрите на отцев коленопреклоненье;Во славе, посреди могущих поседев,Подъемлют к небесам трепещущие дланиИ молят: царь судеб, за них, за них во брани!О, сколь возвышенны спасающие нас!(В восторге сердца восклицаютВозлюбленны, узрев на бой текущих вас.)Какие молнии во взоре их блистают!Коль грозен ополченных сонм!О, сколь пленительны, неся во дланях гром!Они ль не полетят на крыльях мести к бою,Они ль, оставивши все блага за собою?О незабвенные, о слава наших дней,Грядите — благодать самих небес над вами;Враги да будут снедь мечей;Да вскоре бранными венкамиСвященные главы отметивших обовьем,О час блаженнейший свиданья!Летят — в крови, в пыли, теснятся в отчий дои!Благословенья, лобызанья!Восторг души, лишенной слов!Супруги, в Божий храм; встречайте жениховВ одежде брачной, обрученны;Да льется слез бальзам на раны их священны;Отрем с ланит геройских прах;Да видом не страшат, ни грозными бронямиОтцы, на колыбель склоненны над сынами.А вы, недвижные пред нами на щитах,Безгласные среди молитв и ликований,О падшие друзья, о прах полубогов,Примите скорбный дар я стонов и лобзанийОт жен рыдающих, от родших и сынов.Могущественный глас, мы ль хладны пред тобою?Копье во длань! воздвигни щит!Вперед на огнь и меч громовою стеною!Уж горний наш орел перунами гремит;Уж гордо распростер крыла перед полками.Внимайте… Супостат с погибелью течет;Земля трясется под конями:«Попру стопою!»- вопиет.Ударим! упредим! не россу посрамленье!Кто смерти предпочесть дерзнет порабощенье?Кто сограждан и стыд и плен?От родины святой беглец отриновен;Страшись он отческия сени;Ему ли осязать родителя колени?Ему ли старца грудь священную лобзать?Он враг своих друзей; он низкий жизни тать.Нет! нет! всей мощью пораженьеНизринем, россы, на врагов!Не нам, не нам стенать под бременем оков!Не нам предать и жен и чад на развращенье!Отчизне ль нашей быть добычей их когтей?Иль диво нам карать надменных?О росс, о ужас дерзновенных!Пусть смеют испытать, где мощь руки твоей,Уснули ль полчища орлины,Которых гром возжег эвксинские пучиныИ скандинавского на прах повергнул льва?Явись, сразившая сарматов булава!» Умолк… и сонмы всколебались…Щитами грянули… чрез холм, сквозь дебрь и лес,Воспламененные помчались…И праха черный вихрь вознесся до небес.

1 Милостивый государь Василий Львович и ваше сиятельство князь Петр Андреевич! Вот прямо одолжили,Друзья! вы и меня писать стихи взманили.Посланья ваши — в добрый час сказать,В худой же помолчать —Прекрасные; и вам их грации внушили.Но вы желаете херов,И я хоть тысячу начеркать их готов,Но только с тем, чтобы в зоилыИ самозванцы-судииМеня не завели моиПеро, бумага и чернилы.Послушай, Пушкин-друг, твой слог отменно чист;Грамматика тебя угодником считает,И никогда твой вкус не ковыляет.Но кажется, что ты подчас многоречист,Что стихотворный жар твой мог бы быть живее,А выражения короче и сильнее;Еще же есть и то, что ты, мой друг, подчасПредмет свой забываешь!Твое «посланье» в том живой пример для нас.В начале ты завистникам пеняешь:«Зоилы жить нам не дают!-Так пишешь ты.- При них немеет дарованье,От их гонения один певцу приют —Молчанье!»Потом ты говоришь: «И я любил писать;Против нелепости глупцов вооружался;Но гений мой и гнев напрасно истощался:Не мог безумцев я унять!Скорее бороды их оды вырастают,И бритву критики лишь только притупляют,Итак, пришлось молчать!»Теперь скажи ж мне, что причиною молчаньяДолжно быть для певца?Гоненье ль зависти? Или иносказанья,Иль оды пачкунов без смысла, без конца?..Но тут и все погрешности посланья;На нем лишь пятнышко одно,А не пятно.Рассказ твой очень мил: он, кстати, легок, ясен!Конец прекрасен!Воображение мое он так кольнул,Что я, перед собой уж всех вас видя в сборе,Разинул рот, чтобы в гремящем вашем хореВеселию кричать: ура! и протянулУж руку, не найду ль волшебного бокала.Но, ах! моя рука поймалаЛишь Друга юности и всяких лет!А вас, моих друзей, вина и счастья, нет!.. Теперь ты, Вяземский, бесценный мой поэт,Перед судилище явись с твоим «посланьем».Мой друг, твои стихи блистают дарованьем,Как дневный свет.Характер в слоге твой есть точность выраженья,Искусство — простоту с убранством соглашать,Что должно в двух словах, то в двух словах сказатьИ красками воображеньяПростую мысль для чувства рисовать!К чему ж тебя твой дар влечет, еще не знаю,Но уверяю,Что Фебова печать на всех твоих стихах!Ты в песне с легкостью порхаешь на цветах,Ты Рифмина убить способен эпиграммой,Но и высокое тебе не высоко,Воображение с тобою не упрямо,И для тебя летать за ним легкоПо высотам и по лугам Парнаса.Пиши! тогда скажу точней, какой твой род;Но сомневаюся, чтоб лень, хромой урод,Которая живет не для веков, для часа,Тебе за «песенку» перелететь дала,А много, много за «посланье».Но кстати о посланье;О нем ведь, помнится, вначале речь была.Послание твое — малютка, но прекрасно,И все в нем коротко, да ясно.«У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!»-Прелестный стих и точно твой.«Язык их — брань; искусство —Пристрастьем заглушать священной правды чувство;А демон зависти — их мрачный Аполлон!»Вот сила с точностью и скромной простотою!Последний стих — огонь; над трепетной толпоюГлупцов, как метеор, ужасно светит он!Но, друг, не правда ли, что здесь твое потомствоНе к смыслу привело, а к рифме вероломство!Скажи, кто этому словцу отец и мать?Известно: девственная вераИ буйственный глагол — ломать.Смотри же, ни в одних стихах твоих примераТакой ошибки нет. Вопрос:О ком ты говоришь в посланье?О глупых судиях, которых толкованьеЛишь косо потому, что их рассудок кос.Где ж вероломство тут? Оно лишь там бывает,Где на доверенность прекрасныя душиПредательством злодей коварный отвечает.Хоть тысячу зоил пасквилей напиши,Не вероломным свет хулителя признает,Но злым завистником иль попросту глупцом.Позволь же заклеймить херомТвое мне вероломство.«Не трогай! (ты кричишь) я вижу, ты хитрец;Ты в этой тяжбе сам судья и сам истец;Ты из моих стихов потомствоВ свои стихи отмежевал,А в утверждение из Фебова законаЕще и добрую статейку приискал!Не тронь! иль к самому престолу АполлонаЯ с апелляцией пойдуИ вмиг с тобой процесс за рифму заведу!»Мой друг, не горячись, отдай мне вероломство;Грабитель ты, не я;И ум — правдивый судия,Не на твое, а на мое потомствоЕму быть рифмой дал приказ,А Феб уж подписал и именной указ.Поверь, я стою не укора,А похвалы.Вот доказательство: «Как волны от скалы,Оно несется вспять!»- такой стишок умора.А следующий стих, блистательный на взгляд:«Что век зоила — день! век гения — потомство!»Есть лишь бессмыслицы обманчивый наряд,Есть настоящее рассудка вероломство!Сначала обольстил и мой рассудок он;Но… с нами буди Аполлон!И словом, как глупец надменный,На высоту честей Фортуной вознесенный,Забыв свой низкий род,Дивит других глупцов богатством и чинами,Так точно этот стих-уродДивит невежество парадными словами;Но мигом может вкус обманщика сразить,Сказав рассудку в подтвержденье:«Нельзя потомству веком быть!»Но станется и то, что и мое решеньеСвоим «быть по сему»Скрепить бог Пинда не решится;Да, признаюсь, и сам я рад бы ошибиться:Люблю я этот стих наперекор уму.Еще одно пустое замечанье:«Укрывшихся веков»- нам укрываться страхВелит; а страха нет в веках.Итак, «укрывшихся»- в изгнанье;«Не ведает врагов»- не знает о врагах —Так точность строгая писать повелевает,И муза точности закон принять должна,Но лучше самого спроси Карамзина:Кого не ведает или о ком не знает,То самой точности точней он должен знать.Вот все, что о твоем посланье,Прелестный мой поэт, я мог тебе сказать.Чур, не пенять на доброе желанье;Когда ж ошибся я, беды в ошибке нет;При этой критике есть и ответ:Прочти и сделай замечанье.А в заключение обоим вам совет:«Когда завистников свести с ума хотитеИ вытащить глупцов из тьмы на белый свет —Пишите!»

Блажен, кто близ тебя одним тобой пылает,Кто прелестью твоих речей обворожен,Кого твой ищет взор, улыбка восхищает,-С богами он сравнен! Когда ты предо мной, в душе моей волненье,В крови палящий огнь! в очах померкнул свет!В трепещущей груди и скорбь и наслажденье!Ни слов, ни чувства нет! Лежу у милых ног, горю огнем желанья!Блаженством страстный тоски утомлена!В слезах, вся трепещу без силы, без дыханья!И жизни лишена!

Как сладостно твоим присутствием пленяться!И как опасно мне словам твоим внимать!Ах, поздно старику надеждой обольщаться,Но поздно ль, не имев надежды, обожать?

Бомбастофил, творец трагических уродов,Из смерти Брутовой трагедию создал.«Не правда ли, мой друг,- Тиманту он сказал,-Что этот Брут дойдет и до чужих народов?»-«Избави Бог! Твой Брут — примерный патриот —В отечестве умрет!»

О Боге нам гласит времен круговращенье,О благости его — исполненный им год.Творец! весна — твоей любви изображенье:Воскреснули поля; цветет лазурный свод;Веселые холмы одеты красотою;И сердце растворил желаний тихий жар.Ты в лете, окружен и зноем и грозою,То мирный, благостный, несешь нам зрелость в дар,То нам благотворишь, сокрытый туч громадой.И в полдень пламенный и ночи в тихий час,С дыханием дубрав, источников с прохладой,Не твой ли к нам летит любови полный глас?Ты в осень общий пир готовишь для творенья;И в зиму, гневный Бог, на бурных облаках,Во ужас облечен, с грозой опустошенья,Паришь, погибельный… как дольный гонишь прах,И вьюгу, и метель, и вихорь пред собою;В развалинах земля; природы страшен вид;И мир, оцепенев пред Сильного рукою,Хвалебным трепетом Творца благовестит.О таинственный круг! каких законов силаСлияла здесь красу с чудесной простотой,С великолепием приятность согласила,Со тьмою — дивный свет, с движением — покой, С неизменяемым единством — измененье?Почто ж ты, человек, слепец среди чудес?Признай окрест себя Руки напечатленье,От века правящей течением небесИ строем мирных сфер из тьмы недостижимой.Она весной красу низводит на поля;Ей жертва дым горы, перунами дробимой;Пред нею в трепете веселия земля.Воздвигнись, спящий мир! внуши мой глас, созданье!Да грянет ваша песнь Чудесного делам!Слиянные в хвалу, слиянны в обожанье,Да гимн ваш потрясет небес огромных храм!..Журчи к нему любовь под тихой сенью леса,Порхая по листам, душистый ветерок;Вы, ели, наклонясь с седой главы утесаНа светлый, о скалу биющийся поток,Его приветствуйте таинственною мглою;О нем благовести, крылатых бурей свист,Когда трепещет брег, терзаемый волною,И, сорванный с лесов, крутится клубом лист;Ручей, невидимо журчащий под дубравой,С лесистой крутизны ревущий водопад,Река, блестящая средь дебрей величаво,Кристаллом отразив на бреге пышный град,И ты, обитель чуд, бездонная пучина,Гремите песнь тому, чей бурь звучнейший гласВелит — и зыбь горой; велит — и зыбь равнина.Вы, злаки, вы, цветы, лети к нему от васХвалебное с полей, с лугов благоуханье:Он дал вам аромат, он вас кропит росой,Из радужных лучей соткал вам одеянье;Пред ним утихни, дол; поникни, бор, главой;И, жатва, трепещи на ниве оживленной,Пленяя шорохом мечтателя своим,Когда он, при луне, вдоль рощи осребренной,Идет задумчивый, и тень вослед за ним;Луна, по облакам разлей струи златые,Когда и дебрь, и холм, и лес в тумане спят;Созвездий лик, сияй средь тверди голубыя,Когда струнами лир превыспренних звучатВоспламененные любовью серафимы;И ты, светило дня, смиритель бурных туч,Будь щедростию лик Творца боготворимый,Ему живописуй хвалу твой каждый луч…Се гром!.. Владыки глас!.. Безмолвствуй, мир смятенный,Внуши… Из края в край по тучам гул гремит;Разрушена скала; дымится дуб сраженный;И гимн торжественный чрез дебри вдаль парит…Утих… красуйся, луг… приветственное пенье,Изникни из лесов; и ты, любовь весны —Лишь полночь принесет пернатым усыпленьеИ тихий от холма восстанет рог луны —Воркуй под сению дубравной, филомела.А ты, глава земли, творения краса,Наследник ангелов бессмертного удела,Сочти бесчисленны созданья чудесаИ в горнее пари, хвалой воспламененный.Сердца, слиянны в песнь, летите к небесам;Да грады восшумят, мольбами оглашенны;Да в храмах с алтарей восстанет фимиам;Да грянут с звоном арф и с ликами органы;Да в селах, по горам и в сумраке лесовИ пастыря свирель, и юных дев тимпаны,И звучные рога, и шумный глас певцовОдин составят гимн и гул отгрянет: слава!Будь, каждый звук, хвала; будь, каждый холм, алтарь;Будь храмом, каждая тенистая дубрава,-Где, мнится, в тайной мгле сокрыт природы царь,И веют в ветерках душистых серафимы,И где, возведши взор на светлый неба свод,Сквозь зыблемую сеть ветвей древесных зримый,Певец в задумчивом восторге слезы льет. А я, животворим созданья красотою,Забуду ли когда хвалебный глас мольбы?О Неиспытанный! мой пламень пред тобою!Куда б ни привела рука твоей судьбы,Найду ли тишину под отческою сенью,Беспечный друг полей, возлюбленных в кругу —Тебя и в знойный день, покрытый рощи тенью,И в ночь, задумчивый, потока на брегу,И в обиталищах страдания забвенных,Где бедность и недуг, где рок напечатлелОтчаянья клеймо на лицах искаженных,Куда б, влеком тобой, с отрадой я летел,И в час торжественный полночного виденья,Как струны, пробудясь, ответствуют перстамИ дух воспламенен восторгом песнопенья —Тебя велю искать и сердцу и очам.Постигнешь ли меня гонения рукою —Тебя ж благословит тоски молящий глас;Тебя же обрету под грозной жизни мглою.Ах! скоро ль прилетит последний, скорбный час,Конца и тишины желанный возвеститель?Промчись, печальная неведения тень!Откройся, тайный брег, утраченных обитель!Откройся, мирная, отеческая сень!

О Нина, о мой друг! ужель без сожаленьяПокинешь для меня и свет и пышный град?И в бедном шалаше, обители смиренья,На сельский променяв блестящий свой наряд,Не украшенная ни златом, ни парчою,Сияя для пустынь невидимой красою,Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвелаИ несравненною в кругу Прелест слыла? Ужель, направя путь в далекую долину,Назад не обратишь очей своих с тоской?Готова ль пренести убожества судьбину,Зимы жестокий хлад, палящий лета зной?О ты, рожденная быть прелестью природы!Ужель, затворница, в весенни жизни годыНе вспомнишь сладких дней, как в городе цвелаИ несравненною в кругу Прелест слыла? Ах! будешь ли в бедах мне верная подруга?Опасности со мной дерзнешь ли разделить?И, в горький жизни час, прискорбного супругаУсмешкою любви придешь ли оживить?Ужель, во глубине души тая страданья,О Нина! в страшную минуту испытаньяНе вспомнишь прежних лет, как в городе цвелаИ несравненною в кругу Прелест слыла? В последнее любви и радостей мгновенье,Когда мой Нину взор уже не различит,Утешит ли меня твое благословеньеИ смертную мою постелю усладит?Придешь ли украшать мой тихий гроб цветами?Ужель, простертая на прах мой со слезами,Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвелаИ несравненною в кругу Прелест слыла?

О Нина, о Нина, сей пламень любвиУжели с последним дыханьем угаснет?Душа, отлетая в незнаемый край,Ужели во прахе то чувство покинет,Которым равнялась богам на земле?Ужели в минуту боренья с кончиной —Когда уж не буду горящей рукойВ слезах упоенья к трепещущей груди,Восторженный, руку твою прижимать,Когда прекратятся и сердца волненье,И пламень ланитный — примета любви,И тайныя страсти во взорах сиянье,И тихие вздохи, и сладкая скорбь,И груди безвестным желаньем стесненье —Ужели, о Нина, всем чувствам конец?Ужели ни тени земного блаженстваС собою в обитель небес не возьмем?Ах! с чем же предстанем ко трону Любови?И то, что питало в нас пламень души,Что было в сем мире предчувствием неба,Ужели то бездна могилы пожрет?Ах! самое небо мне будет изгнаньем,Когда для бессмертья утрачу любовь;И в области райской я буду печальноО прежнем, погибшем блаженстве мечтать;Я с завистью буду — как бедный затворникВо мраке темницы о нежной семье,О прежних весельях родительской сени,Прискорбный, тоскует, на цепи склонясь,-Смотреть, унывая, на милую землю.Что в вечности будет заменой любви?О! первыя встречи небесная сладость —Как тайные, сердца созданья, мечты,В единый слиявшись пленительный образ,Являются смутной весельем душе —Уныния прелесть, волненье надежды,И радость и трепет при встрече очей,Ласкающий голос — души восхищенье,Могущество тихих, таинственных слов,Присутствия сладость, томленье разлуки,Ужель невозвратно вас с жизнью терять?Ужели, приближась к безмолвному гробу,Где хладный, навеки бесчувственный прахГоревшего прежде любовию сердца,Мы будем напрасно и скорбью очейИ прежде всесильным любви призываньемВ бесчувственном прахе любовь оживлять?Ужель из-за гроба ответа не будет?Ужель переживший один сохранитТо чувство, которым так сладко делился;А прежний сопутник, кем в мире он жил,С которым сливался тоской и блаженством,Исчезнет за гробом, как утренний парС лучом, озлатившим его, исчезает,Развеянный легким зефира крылом?..О Нина, я внемлю таинственный голос:Нет смерти, вещает, для нежной любви;Возлюбленный образ, с душой неразлучный,И в вечность за нею из мира летит —Ей спутник до сладкой минуты свиданья.О Нина, быть может, торжественный час,Посланник разлуки, уже надо мною;Ах! скоро, быть может, погаснет мой взор,К тебе устремляясь с последним блистаньем;С последнею лаской утихнет мой глас,И сердце забудет свой сладостный трепет —Не сетуй и верой себя услаждай,Что чувства нетленны, что дух мой с тобою;О сладость! о смертный, блаженнейший час!С тобою, о Нина, теснейшим союзомОн страстную душу мою сопряжет.Спокойся, друг милый, и в самой разлукеЯ буду хранитель невидимый твой,Невидимый взору, но видимый сердцу;В часы испытанья и мрачной тоскиЯ в образе тихой, небесной надежды,Беседуя скрытно с твоею душой,В прискорбную буду вливать утешенье;Под сумраком ночи, когда понесешьОтраду в обитель недуга и скорби,Я буду твой спутник, я буду с тобойДелиться священным добра наслажденьем;И в тихий, священный моления час,Когда на коленах, с блистающим взором,Ты будешь свой пламень к Творцу воссылать,Быть может тоскуя о друге погибшем,Я буду молитвы невинной душиНосить в умиленье к небесному трону.О друг незабвенный, тебя окруживНевидимой тенью, всем тайным движеньямДуши твоей буду в веселье внимать;Когда ты — пленившись потока журчаньем,Иль блеском последним угасшего дня(Как холмы объемлет задумчивый сумракИ, с бледным вечерним мерцаньем, в душеО радостях прежних мечта воскресает),Иль сладостным пеньем вдали соловья,Иль веющим с луга душистым зефиром,Несущим свирели далекия звук,Иль стройным бряцаньем полуночной арфы —Нежнейшую томность в душе ощутишь,Исполнишься тихим, унылым мечтаньемИ, в мир сокровенный душою стремясь,Присутствие Бога, бессмертья награду,И с милым свиданье в безвестной странеЯснее постигнешь, с живейшею верой,С живейшей надеждой от сердца вздохнешь..Знай, Нина, что друга ты голос внимаешь,Что он и в веселье, и в тихой тоскеС твоею душою сливается тайно.Мой друг, не страшися минуты конца:Посланником мира, с лучом утешеньяКо смертной постели приникнув твоей,Я буду игрою небесныя арфыПоследнюю муку твою услаждать;Не вопли услышишь грозящие смерти,Не ужас могилы узришь пред собой:Но глас восхищенный, поющий свободу,Но светлый ведущий к веселию путьИ прежнего друга, в восторге свиданьяМанящего ясной улыбкой тебя.О Нина, о Нина, бессмертье наш жребий.

С тех пор, как ты пленен другою,Мальвина вянет в цвете лет;Мне свет преестен был тобою;Теперь — прости, прелестный свет!Ах! не отринь любви моленья:Приди… не сердце мне отдать,Но взор потухший мой принятьВ минуту смертного томленья. Спеши, спеши! близка кончина:Смотри, как в час последний свойТвоя терзается МальвинаСтыдом, любовью и тоской;Не смерти страшной содроганье,Не тусклый, безответный взглядТебе, о милый, возвестят,Что жизни кончилось страданье. Ах, нет!.. когда ж Мальвины мукуНе услаждает твой приход;Когда хладеющую рукуОна тебе не подает;Когда забыт мой друг единый,Мой взор престал его искать,Душа престала обожать:Тогда — тогда уж нет Мальвины!