Стихи Александра Вертинского

Мне в этой жизни очень мало надо,И те года, что мне осталось жить,Я бы хотел задумчивой лампадойПред ликом Родины торжественно светить. Пусть огонек мой еле освещаетЕе лицо бессмертной красоты,Но он горит, он радостно сияетИ в мировую ночь свой бледный луч роняет,Смягчая нежно строгие черты. О Родина моя, в своей простой шинели,В пудовых сапогах, сынов своих любя,Ты поднялась сквозь бури и метели,Спасая мир, не веривший в тебя. И ты спасла их. На века.Навеки. С Востока хлынул свет! Опять идут к звездеЗамученные горем человеки,Опять в слезах поклонятся тебе! И будет мне великою наградойИ радостно и драгоценно знать,Что в эти дни тишайшею лампадойЯ мог пред ликом Родины сиять.

Хорошо в этой „собственной“ дачеБурной жизни итог подвести.Промелькнули победы, удачиИ мечтаний восторги телячьи,И надежды, как старые клячи,Уж давно притомились в пути. И сидишь целый день на террасе,Озирая свой «рай в шалаше»…Так немного терпенья в запасе,Ничего не осталось в сберкассе,Ничего не осталось в душе. Но зато, если скинуть сорочку,Взять лопату, залезть в огород,Можно разбогатеть в одиночку,Продавая клубнику в рассрочку,И всего за какой-нибудь год! Но, увы, мне нельзя нагибаться,К сожаленью, мешает склероз…И чего мне в навозе копаться?И вообще молодым притворятьсяМне давно очертело до слез!

По золотым степям, по голубым дорогамНеповторимой Родины моейБрожу я странником — веселым и убогим —И с тихой песнею вхожу в сердца людей. Идут года, тускнеет взор и серебрится волос,А я бреду и радостно пою,Пока во всех сердцах не прозвенит мой голос,Пока не испою всю Родину мою. О всех обиженных, усталых, позабытыхНапоминает миру песнь моя,И много в ней людских мечтаний скрытых,И много жалоб в книгу Бытия…

Небеса расцвечены алмазами,Возжигает Родина огни.Все о вас, родные сероглазыеБратья, драгоценные мои! Все о том, уже бессмертном мужестве,За которым восхищенный мирНаблюдает со священным ужасомИз своих разрушенных квартир. Каждый раз за шторой затемненияИз-за слез не отыскать окна, —От восторга, гордости, волненияГлубоко душа потрясена. Этот праздник стал нас всех обязывать.Мы должны трудиться выше сил,Чтоб потом нам не пришлось доказывать,Кто и как свою страну любил…

Мы — птицы певчие. Поем мы, как умеем.Сегодня — хорошо, а завтра — кое-как.Но все, что с песнями на Родине мы сеем,На ней произрастает в хлебный злак! Без песни жить нельзя. Она нужнее хлеба.Она в сердцах людей, как птица, гнезда вьет,И с нею легче труд, и голубее небо,И только с песней жизнь идет вперед. Нас, старых, мудрых птиц, осталось очень мало,У нас нет голосов, порой нет нужных слов,Притом война, конечно, распугалаОбидчивых и нежных соловьев. А мы… А мы поем! Дыханье нам не сперло,От Родины своей нам незачем лететь.Во все бесхитростное наше птичье горлоМы будем радостно, мы будем звонко петь! Мы- птицы русские. Мы петь не можем в клетке,И не о чем нам петь в чужом краю.Зато свои родные пятилеткиМы будем петь, как молодость свою!

Я прожил жизнь в скитаниях без сроку.Но и теперь еще сквозь грохот днейЯ слышу глас, я слышу глас пророка:«Восстань! Исполнись волею моей!» И я встаю. Бреду, слепой от вьюги,Дрожу в просторах Родины моей.Еще пытаясь в творческой потугеУже не жечь, а греть сердца людей. Но заметают звонкие метелиМои следы, ведущие в мечту,И гибнут песни, не достигнув цели.Как птицы замерзая на лету. Россия, Родина, страна родная!Ужели мне навеки сужденоВ твоих снегах брести изнемогая.Бросая в снег ненужное зерно? Ну что ж… Прими мой бедный дар, Отчизна!Но, раскрывая щедрую ладонь,Я знаю, что в мартенах коммунизмаВсе переплавит в сталь святой огонь.

Из глухих притонов БарселоныНа асфальт парижских площадейПринесли Вы эти песни-звоныИзумрудной родины своей. И из скромной девочки-певуньи,Тихой и простой, как василек,Расцвели в таинственный и лунный,Никому не ведомый цветок. И теперь от принца до апаша,От cartier Latin до Sacre Coeur —Все в Париже знают имя Ваше,Весь Париж влюблен в Ракель Меллер. Вами бредят в Лондоне и Вене,Вами пьян Мадрид и Сан-Суси.Это Ваши светлые колениВдохновили гений Дебюсси. И, забыв свой строгий стиль латинский,Перепутав грозные слова,Из-за Вас епископ лотарингскийУронил в причастье кружева. Но, безгрешней мертвой туберозы,Вы строги, печальны и нежны.Ваших песен светлые наркозыУкачали сердце до весны. И сквозь строй мужчин, как сквозь горилл,Вы прошли с улыбкой антиквара,И мужской любви упрямый пылВ Вашем сердце не зажег пожара! На асфальт парижских площадейВы, смеясь, швырнули сердца стоны —Золотые песни Барселоны,Изумрудной родины своей.

Обезьянка Чарли устает ужасно От больших спектаклей, от больших ролей. Все это ненужно, все это напрасно, Вечные гастроли надоели ей. Быть всегда на сцене! И уже с рассвета Надевать костюмы и смешить людей. Бедная актриса устает за лето, Дачные успехи безразличны ей. Чарли курит «кэмел», Чарли любит виски, Собственно, не любит, но «для дела» пьет. Вот она сегодня в роли одалиски Исполняет танец, оголив живот. И матросы смотрят. Вспоминают страны, Где таких, как Чарли, много обезьян. И швыряют деньги. И дают бананы. А хозяин хмурый все кладет в карман. Только с каждым годом все трудней работа. Люди не смеются. Людям не смешно. Чарли не жалеет. Их обидел кто-то, Оттого и стало людям все равно. Звери, те добрее. Людям что за дело? Им нужны паяцы, им нужны шуты. А зверям самим кривляться надоело, В цирках да в зверинцах поджимать хвосты. Ах, и мне не легче- этим же матросам Петь на нашем трудном, чудном языке! Думали ль вы, Чарли, над одним вопросом: Почему мы с вами в этом кабаке? Потому что бродим нищие по свету. Потому что людям дела нет до нас. Потому что тяжко зверю и поэту. Потому что нету Родины у нас!

(Шарж на западную кинозвезду) Ах сегодня весна Боттичелли! Вы во власти весеннего бриза, Вас баюкает в мягкой качели Голубая Испано-Суиза. Вы — царица экрана и моды, Вы пушисты, светлы и нахальны, Ваши платья — надменно-печальны, Ваши жесты смелы от природы. Вам противны красивые морды, От которых тошнит на экране, И для Вас все лакеи и лорды Перепутались в кинотумане. Идеал Ваших грез — Квазимодо. А пока его нет. Вы — весталка. Как обидно, и больно, и жалко — Полюбить неживого урода! Измельчал современный мужчина, Стал таким заурядным и пресным, А герой фабрикуется в кино, И рецепты Вам точно известны. Лучше всех был Раджа из Кашмира, Что прислал золотых парадизов, Только он в санаторьях Каира Умирает от Ваших капризов... И мне жаль, что на тысячи метров И любви, и восторгов, и страсти, Не найдется у Вас сантиметра Настоящего, личного счастья. Но сегодня Весна беспечальна, Как и все Ваши кинокапризы. И летит напряженно и дальне Голубая Испано-Суиза!

Хорошо в этой маленькой даче Вечерами грустить о тебе. Так по-детски, обиженно плачет Маячок на зеленой губе. И уходят в закатные дали Золотые кораблики — сны. Те, что в детстве когда-то пускали Мы, играя, по лужам весны. Скоро вспыхнут опалами ядра Фонарей в предвечерней тени И на реях японской эскадры, Как на елках, зажгутся огни. А вчера в кабаке у фонтана Человек с деревянной ногой Утверждал, что любовные раны Заживают от пули простой. И, смеясь над моими стихами. После пятой бутылки вина Говорил, заливаясь слезами. Что его разлюбила жена. «Понимаешь, сбежала с матросом! Я калека, а он молодой!..» Я подумал: такие вопросы Не решаются пулей простой. Но ему ничего не ответил. Я молчал, улыбаясь тебе. Где-то в море, печален и светел. Ангел ночи пропел на трубе. Да... Любовь- это Синяя Птица, Только птицы не любят людей... Я усну. Мне сегодня приснится Мягкий шелк твоих рыжих кудрей.

У моих дочурок много есть игрушек - Целый деревянный коробок. Мы читали книжку, Мы поймали мышку. Мы посадим мышку в башмачок. Чтобы в шкаф не лазила, Чтоб не безобразила, Чтоб не грызла бабушкин сундук, Чтобы книг не кушала. Чтобы старших слушала И не приводила к нам подруг. Дочь сказала: «Папа, У медведя лапа. Кажется, распухла и болит...» Я ответил сухо. Пришивая ухо Зайцу, у которого бронхит: «Твой любимец Мишка - Пакостный воришка: Лижет в холодильнике он мед. И, бродя по шкапу, Отморозил лапу, А теперь он плачет и ревет»

Провожают умершее лето.Служат панихиду тишины.На могилах-клумбах астр букетыОсенью-вдовой возложены. Отзвенели в чаще золотистойБожьих птиц высокие концерты.И уже спешат в турне артисты —Вечные певцы любви и смерти. Ласточки летят на Гонолулу,Журавли — в Египет на гастроли,А малиновки еще в июлеОбещали выступать в Тироле. Соловьи мечтают о Сорренто,Чтоб развить свои фиоритуры,Починить больные инструментыИ пройти с маэстро партитуры. Сам Господь дает ангажементыБеззаботным музыкантам лета,И всегда в тяжелые моментыИх пути Он озаряет светом. Только я останусь на вокзале.Чтоб махать им бледною рукою.Почему вы раньше не сказали?Я бы с вами… Я бы всей душою. Мне теперь совсем не нужно телоВ этой мертвой солнечной глуши.Никому нет никакого делаДо моей пустеющей души.

Тихо тянутся сонные дрогиИ, вздыхая, ползут под откос.И печально глядит на дорогиУ колодцев распятый Христос. Что за ветер в степи молдаванской!Как поет под ногами земля!И легко мне с душою цыганскойКочевать, никого не любя! Как все эти картины мне близки,Сколько вижу знакомых я черт!И две ласточки, как гимназистки,Провожают меня на концерт. Что за ветер в степи молдаванской!Как поет под ногами земля!И легко мне с душою цыганскойКочевать, никого не любя! Звону дальнему тихо я внемлюУ Днестра на зеленом лугу.И Российскую милую землюУзнаю я на том берегу. А когда засыпают березыИ поля затихают ко сну,О, как сладко, как больно сквозь слезыХоть взглянуть на родную страну…

Она долго понять не умела,Кто он — апостол, артист или клоун?А потом решила: «Какое мне дело?»И пришла к нему ночью.Он был очарован.Отдавался он страстиС искусством актера.Хотя под конец и проснулся в нем клоун,Апостолом стал после рюмки ликера…А потом… заснул! Он был избалован.И тогда стало скучно. Она разгадала,Что он не апостол, не артист и не клоун,Что просто кривлялся душой как попалоИ был неживой —Нарисован!

Владимиру Васильевичу Максимову Я помню эту ночь. Вы плакали, малютка.Из Ваших синих, подведенных глазВ бокал вина скатился вдруг алмаз…И много, много разЯ вспоминал давным-давно, давным-давноУшедшую минутку…На креслах в комнате белеют Ваши блузки.Вот Вы ушли, и день так пуст и сер.Грустит в углу Ваш попугай Флобер,Он говорит «жамэ»,Он все твердит — «жамэ, жамэ, жамэ, жамэ»И плачет по-французски.

Строили дети город новый Из морских голубых камней. Догорал над ними закат лиловый, Замирал в лесу соловей. И один сказал: «Мы тут вал нароем, Никого не допустим к нам — Ни людей, ни зверей, и дома построим Мы для тех, кто без пап и мам! А другой ответил: «Нас очень много, Этот город нам будет мал. А давайте мы лучше попросим Бога, Чтобы он нас к себе забрал. Мы из солнца костер разведем над небом, Будем шапкой луну тушить И Большую Медведицу черным хлебом Будем мы по ночам кормить. Там есть ангелы. Вроде как люди, но- птицы. Пусть они нас научат летать...» «А ты знаешь, что там надо много молиться, А когда же мы будем играть?» Это третий сказал. И добавил строго: «Этим ангелам я не рад. Вот они мне уже оторвали ногу — Бомбу бросили с неба в ребят...» Они замолчали. Умолк в печали, Захлебнувшись от слез соловей. И, шипя как змеи, волны смывали Недостроенный город детей...

Проплываем океаны, Бороздим материки И несем в чужие страны Чувство русское тоски. И никак понять не можем, Что в сочувствии чужом Только раны мы тревожим, А покоя не найдем. И пора уже сознаться, Что напрасен дальний путь, Что довольно улыбаться, Извиняться как-нибудь. Что пора остановиться, Как-то где-то отдохнуть И спокойно согласиться, Что былого не вернуть. И еще понять беззлобно, Что свою, пусть злую, мать Все же как-то неудобно Вечно в обществе ругать. А она цветет и зреет, Возрожденная в Огне, И простит и пожалеет И о вас и обо мне!..

Скоро день начнется, И конец ночам, И душа вернется К милым берегам Птицей, что устала Петь в чужом краю И, вернувшись, вдруг узнала Родину свою. Много спел я песен, Сказок и баллад, Только не был весел Их печальный лад. Но не будет в мире Песни той звончей, Что спою теперь я милой Родине своей. А настанет время И прикажет Мать Всунуть ногу в стремя Иль винтовку взять, Я не затоскую, Слезы не пролью, Я совсем, совсем иную Песню запою. И моя винтовка Или пулемет, Верьте, так же ловко Песню ту споет. Перед этой песней Враг не устоит. Всем уже давно известно, Как она звучит. И за все ошибки Расплачусь я с ней,- Жизнь свою отдав с улыбкой Родине своей.

Мыши съели Ваши письма и записки. Как забвенны «незабвенные» слова! Как Вы были мне когда-то близки! Как от Вас кружилась голова! Я Вас помню юною актрисой. Внешность... Ноздри, полные огня... То Вы были Норой, то Ларисой, То печальною сестрою Беатрисой... Но играли, в общем, для меня. А со мной Вы гневно объяснялись, Голос Ваш мог «потрясать миры»! И для сцены Вы «практиковались», Я ж был только «жертвою игры». Все тогда, что требовали музы, Я тащил покорно на алтарь. Видел в Вас Элеонору Дузе И не замечал, что Вы — бездарь! Где теперь Вы вянете, старея? Годы ловят женщин в сеть морщин. Так в стакане вянет орхидея, Если в воду ей не бросить аспирин. Хорошо, что Вы не здесь, в Союзе. Что б Вы делали у нас теперь, когда Наши женщины не вампы, не медузы, А разумно кончившие вузы Воины науки и труда! И живем мы так, чтоб не краснея Наши дети вспоминали нас. Впрочем, Вы бездетны. И грустнее Что же может быть для женщины сейчас? Скоро полночь. Звуки в доме тише, Но знакомый шорох узнаю. Это где-то доедают мыши Ваши письма — молодость мою.

Малиновка моя, не улетай! Зачем тебе Алжир, зачем Китай? Каких ты хочешь мук? Какой ты ищешь рай? Малиновка моя, не улетай! Не покидай меня и не зови с собой, Не оставляй меня наедине с судьбой, Чтоб вечно петь и петь, кричать в сердца людей И укрощать зверей! Твоя судьба — звенеть и вить свое гнездо. Я ж обречен лететь упавшею звездой, Полнеба озарив, погаснуть без следа, Как луч на дне пруда. И как сказать тебе, мой светлый Май, Что ты последний сон, последний рай, Что мне не пережить холодного «прощай»... Малиновка моя, не улетай!

Нам осталось очень, очень мало.Мы не смеем ничего сказать.Наше поколение сбежало,Бросило свой дом, семью и мать! И, пройдя весь ад судьбы превратной,Растеряв начала и концы,Мы стучимся к Родине обратно,Нищие и блудные отцы! Что мы можем? Слать врагу проклятья?Из газет бессильно узнавать,Как идут святые наши братьяЗа родную землю умирать? Как своим живым, горячим теломЗатыкают вражий пулемет?Как объятый пламенем ГастеллоНаказаньем с неба упадет? Мы- ничто! О нас давно забыли.В памяти у них исчез наш след.С благодарностью о нас не скажут «были»,Но с презреньем скажут детям «нет»! Что ж нам делать? Посылать подарки?Песни многослезные слагать?Или, как другие, злобно каркать?Иль какого-то прощенья ждать? Нет, ни ждать, ни плакать нам не надо!Надо только думать день и ночь,Как уйти от собственного ада,Как и чем нам Родине помочь!

Мне смешны теперь мои печали детскиеИ наивны кажутся мечты.Я увидел, как недавно на КузнецкомЗацветали ярко-красные цветы. Я увидел, как от счастья слезы катятся…Коломбина, та, что прежде спотыкалась в облаках,По Тверской теперь гуляет в красном платьицеС алой лентой в синих волосах. Это солнце, это счастье нестерпимоеОтогрело черные поля,И цветами красными любимаяЗацвела усталая земля. И народу моему, большому и прекрасному,Победившему седого сатану,Мое сердце, окровавленное, красное,Как цветок, в петлицу я воткну.

Вас не трудно полюбить,Нужно только храбрым быть,Все сносить, не рваться в бойИ не плакать над судьбой,Ой-ой-ой-ю! Надо розы приноситьИ всегда влюбленным быть,Не грустить, не ревновать,Улыбаться и вздыхать. Надо Вас боготворить,Ваши фильмы вслух хвалитьИ смотреть по двадцать раз,Как актер целует Вас,Прижимая невзначай…Гуд-бай! Все журналы покупать,Все портреты вырезать,Все, что пишется о Вас,Наизусть учить тотчас. Попугая не дразнить,С камеристкой в дружбе жить(«Здрасьте, Марья Семеновна!»),Чистить щеточкой «бижу»И водить гулять Жужу(«Пойдем, собачечка!»).На ночь надо Вам попеть,С поцелуями раздеть,Притушить кругом огни —Завтра съемка… ни-ни-ни(«Что вы, с ума сошли?»).И сказать, сваривши чай: —Гуд-бай! Ожидая Вас — не спать,В телефон — не проверять,Не совать свой нос в «дела»,Приставая: «Где была?»(«А вам какое дело?») И когда под утро злойВы являетесь домой —Не вылазить на крыльцо,Сделать милое лицо. —Замолчи, Жужу, не лай!..Гуд-бай! Так проживши года три,Потерять свое «эспри»,Постареть на десять летИ остаться другом?.. Нет! Чтоб какой-нибудь прохвост,Наступивши мне на хвост,Начал роль мою игратьИ ко мне Вас ревновать? Нет. Уж лучше в нужный срокМедленно взвести курокИ сказать любви: «Прощай!..»Гуд-бай…

Тяжело таким, как я, «отсталым папам»:Подрастают дочки и сынки,И уже нас прибирают к лапамЭти юные большевики! Вот, допустим, выскажешь суждение.Может, ты всю жизнь над ним потел.Им- смешно. У них другое мнение.«Ты, отец, ужасно устарел». Виноват! Я — в ногу… А одышка —Это, так сказать, уже не в счет.Не могу ж я, черт возьми, вприпрыжкуЗабегать на двести лет вперед! Ну, конечно, спорить бесполезно.Отвечать им тоже ни к чему…Но упрямо, кротко и любезноМожно научить их кой-чему. Научить хотя б не зазнаватьсяИ своих отцов не презирать,Как-то с нашим возрастом считаться,Как-то все же «старших» уважать. Их послушать- так они «большие»,Могут целым миром управлять!Впрочем, замыслы у них такие,Что, конечно, трудно возражать. Ну и надо, в общем, соглашаться,Отходить в сторонку и молчать,Как-то с этим возрастом считаться,Как-то этих «младших» уважать. И боюсь я, что придется «папам»Уступить насиженный престол,Все отдать бесцеремонным лапамИ пойти учиться… в комсомол!

Ты сказала, что Смерть носитКотомку с косой — косит,Что она, беззубая, просит:«Дай ему, Господи, срок!» Но Она — без косы, без котомки.Голос нежный у ней, негромкий.Вроде той Она — Незнакомки,О которой писал Блок. Знаешь, много любимых было.Горело сердце. И стыло.И ты бы меня позабыла.Если бы шли года. Но скоро с Дамой ПрекраснойОт жизни моей напраснойУйду я в путь безопасный.Чтоб остаться с ней навсегда. А ты и спорить не будешь!Отдашь ей меня, забудешьИ где-нибудь раздобудешьСебе другого «меня». Соперницы Ты и Дама.Слышишь, девочка, — Ты и Дама!Но она верней, эта Дама,Что уводит в мир без огня. Вот придет. Постучит тревожно.Ласково спросит: «Можно?»Уведет меня осторожно,Чтоб разлуку с тобой облегчить. Ну а разве ты поручишься,Что ты придешь, постучишься?Ты ведь, маленькая, — ты побоишьсяС этой Дамой меня разлучить!