Стихи Арсения Тарковского

Подложи мне под голову рукуИ восставь меня, как до зариПодымала на счастье и муку,И опять к высоте привари, Чтобы пламя твое ледяноеСиней солью стекало со лбаИ внизу, как с горы, предо мноюШевелились леса и хлеба, Чтобы кровь из-под стоп, как с предгорий,Жарким деревом вниз головой,Каждой веткой ударилась в мореИ несла корабли по кривой. Чтобы вызов твой ранний сначалаПрозвучал и в горах не затих.Ты в созвездья других превращала.Я и сам из преданий твоих.

Вечерний, сизокрылый,Благословенный свет!Я словно из могилыСмотрю тебе вослед. Благодарю за каждыйГлоток воды живой,В часы последней жаждыПодаренный тобой, За каждое движеньеТвоих прохладных рук,За то, что утешеньяНе нахожу вокруг, За то, что ты надеждыУводишь, уходя,И ткань твоей одеждыИз ветра и дождя.

Чего ты не делала только,чтоб видеться тайно со мною,Тебе не сиделось, должно быть,за Камой в дому невысоком,Ты под ноги стлалась травою,уж так шелестела весною,Что боязно было: шагнешь —и заденешь тебя ненароком. Кукушкой в лесу притаиласьи так куковала, что людиЗавидовать стали: ну вот,Ярославна твоя прилетела!И если я бабочку видел,когда и подумать о чудеБезумием было, я знал:ты взглянуть на меня захотела. А эти павлиньи глазки —там лазори по капельке былоНа каждом крыле, и светились…Я, может быть, со свету сгину,А ты не покинешь меня,и твоя чудотворная силаТравою оденет, цветами подарити камень, и глину. И если к земле прикоснуться,чешуйки все в радугах. НадоОслепнуть, чтоб имя твоене прочесть на ступеньках и сводахХором этих нежно-зеленых.Вот верности женской засада:Ты за ночь построила городи мне приготовила отдых. А ива, что ты посадилав краю, где вовек не бывала?Тебе до рожденья моглитерпеливые ветви присниться;Качалась она, подрастая,и соки земли принимала.За ивой твоей довелось мне,за ивой от смерти укрыться. С тех пор не дивлюсь я, что гибельобходит меня стороною:Я должен ладью отыскать,плыть и плыть и, замучась, причалить.Увидеть такою тебя,чтобы вечно была ты со мноюИ крыл твоих, глаз твоих,губ твоих, рук — никогда не печалить. Приснись мне, приснись мне, приснись,приснись мне еще хоть однажды.Война меня потчует солью,а ты этой соли не трогай.Нет горечи горше, и горло моепересохло от жажды.Дай пить. Напои меня. Дай мне водыхоть глоток, хоть немного.

Я надену кольцо из железа,Подтяну поясок и пойду на восток.Бей, таежник, меня из обреза,Жахни в сердце, браток, положи под кусток. Схорони меня, друг, под осинойИ лицо мне прикрой придорожной парчой.Чтобы пахло мне душной овчиной,Восковою свечой и медвежьей мочой. Сам себя потерял я в России.

Тот жил и умер, та жилаИ умерла, и эти жилиИ умерли; к одной могилеДругая плотно прилегла. Земля прозрачнее стекла,И видно в ней, кого убилиИ кто убил: на мертвой пылиГорит печать добра и зла. Поверх земли метутся тениСошедших в землю поколений;Им не уйти бы никудаИз наших рук от самосуда,Когда б такого же судаНе ждали мы невесть откуда.

Прощай, прощай, не скучай по мне.Я скоро соскучусь по дому.Ты верь: я любила тебя, а теперьЯ буду верна другому. Идет на запад мой пароход,Мой город проходит мимо;Мой друг немолод, угрюм и ревнив,Глаза холоднее дыма. Пускай он ни слова не хочет сказать,Глаза холоднее дыма,Пускай вдали от родимой землиНе буду я любима. На жизнь и на смерть я люблю его,Мне сладок ветер соленый.Прощай, прощай, мой туманный край,Мой берег зеленый. Прощай, прощай, не скучай по мне;Бессонный дом, прощай,-Далекие клены, родимый край,Прощай, мой берег зеленый.

Третьи сутки дождь идет,Ковыряет серый ледИ вороне на березеМоет клюв и перья мнет(Дождь пройдет).Недаром к прозе(Все проходит)сердце льнет,К бедной прозе на березе,На реке и за рекой(Чуть не плача),к бедной прозеНа бумаге под рукой.

Рассчитанный на одного, как номерГостиницы — с одним окном, с однойКроватью и одним столом, я жилНа белом свете, и моя душаПривыкла к телу моему. Бывало,В окно посмотрит, полежит в постели,К столу присядет — и скрипит пером,Творя свою нехитрую работу. А за окном ходили горожане,Грузовики трубили, дождь шумел,Посвистывали милиционеры,Всходило солнце — наступало утро,Всходили звезды — наступала ночь,И небо то светлело, то темнело.И город полюбил я, как приезжий,И полон был счастливых впечатлений,Я новое любил за новизну,А повседневное — за повседневность,И так как этот мир четырехмерен,Мне будущее приходилось впору. Но кончилось мое уединенье,В пятнадцатирублевый номер мойЕще один вселился постоялец,И новая душа плодиться стала,Как хромосома на стекле предметном.Я собственной томился теснотой,Хотя и раздвигался, будто город,И слободами громоздился. Я Мост перекинул через речку. МнеРабочих не хватало. Мы пылилиЦементом, грохотали кирпичомИ кожу бугорчатую землиБульдозерами до костей сдирали.Хвала тому, кто потерял себя!Хвала тебе, мой быт, лишенный быта!Хвала тебе, благословенный тензор,Хвала тебе, иных времен язык!Сто лет пройдет — нам не понять его,Я перед ним из ‘Слова о полку’,Лежу себе, побитый татарвой:Нас тысяча на берегу Каялы,Копье торчит в траве, а на копьеСтепной орел седые перья чистит.

Номера — имена телефоновПостигаются сразу, когдаКаждой вести пугаешься, тронувЗмеевидные их провода. Десять букв алфавита без смысла,Десять цифр из реестра судьбыСочетаются в странные числаИ года громоздят на гробы. Их щемящему ритму покорный,Начинаешь цвета различать,Может статься, зеленый и черный —В-1-27-45. И по номеру можно дознаться,Кто стоит на другой стороне,Если взять телефонные святцыИ разгадку найти, как во сне, И особенно позднею ночью,В час, когда по ошибке звонят,Можно челюсть увидеть воочию,Подбирая число наугад.

Тебе не наскучило каждому сниться,Кто с князем твоим горевал на войнеО чем же ты плачешь, княгиня зегзица,О чем ты поешь на кремлевской стене? Твой Игорь не умер в плену от печали,Погоне назло доконал он коняА как мы рубились на темной Каяле —Твой князь на Каяле оставил меня. И впору бы мне тетивой удавиться,У каменной бабы воды попросить.О том ли в Путивле кукуешь, зегзица,Что некому раны мои остудить? Так долго я спал, что по русские очиС каленым железом пришла татарва,А смерть твоего кукованья короче,От крови моей почернела трава. Спасибо тебе, что стонала и пела.Я ветром иду по горячей золе,А ты разнеси мое смертное телоНа сизом крыле по родимой земле.

Струнам счет ведут на лиреНаши древние права,И всего дороже в миреПтицы, звезды и трава. До заката всем народомЛепят ласточки дворец,Перед солнечным восходомНаклоняет лук Стрелец, И в кувшинчик из живогоПерсефонина стеклаВынуть хлебец свой медовыйОпускается пчела. Потаенный ларь природыОтмыкает нищий царьИ крадет залог свободы —Летних месяцев букварь. Дышит мята в каждом слове,И от головы до пятШарики зеленой кровиВ капиллярах шебуршат.

Стояла батарея за этим вот холмом,Нам ничего не слышно, а здесь остался гром. Под этим снегом трупы еще лежат вокруг,И в воздухе морозном остались взмахи рук. Ни шагу знаки смерти ступить нам не дают.Сегодня снова, снова убитые встают.Сейчас они услышат, как снегири поют.

Я не хочу ни власти над людьми,Ни почестей, ни войн победоносных,Пусть я застыну, как смола на соснах,Но я не царь, я из другой семьи. Дано и вам, мою цикуту пьющим,Пригубить немоту и глухоту.Мне рубище раба не по хребту,Я не один, но мы еще в грядущем. Я плоть от вашей плоти, высотаВсех гор земных и глубина морская.Как раковину мир переполняя,Шумит по-олимпийски пустота.

Слово только оболочка,Пленка, звук пустой, но в немБьется розовая точка,Странным светится огнем, Бьется жилка, вьется живчик,А тебе и дела нет,Что в сорочке твой счастливчикПоявляется на свет. Власть от века есть у слова,И уж если ты поэтИ когда пути другогоУ тебя на свете нет, Не описывай заранеНи сражений, ни любви,Опасайся предсказаний,Смерти лучше не зови! Слово только оболочка,Пленка жребиев людских,На тебя любая строчкаТочит нож в стихах твоих.

1 Зрачок слепца мутней воды стоячей,Он пылью и листвой запорошен,На роговице, грубой и незрячей,Вращающийся диск отображен.Кончался день, багровый и горячий,И солнце покидало небосклон.По городу, на каждом перекрестке,На всех углах шушукались подростки. 2 Шумел бульвар, и толкотня росла,Как в час прибоя волны океана,Но в этом шуме музыка была —Далекий перелет аэроплана.Тогда часы, лишенные стекла,Слепец, очнувшись, вынул из кармана,Вздохнул, ощупал стрелки, прямо в гулНаправил палку и вперед шагнул. 3 Любой пригорок для слепца примета.Он шел сквозь шу-шу-шу и бу-бу-буИ чувствовал прикосновенья света,Как музыканты чувствуют судьбу,—Какой-то облик, тремоло предметаСреди морщинок на покатом лбу.К его подошвам листья прилипали,И все ему дорогу уступали. 4 Ты помнишь руки терпеливых швей?Их пальцы быстрые и целлулоидНогтей? Ужель подобия клещейМерцающая кожа не прикроет?В тугих тисках для небольших вещейИголка надломившаяся ноет,Играют ногти, движутся тиски,Мелькают равномерные стежки. 5 Коробка повернется костяная,Запястье хрустнет… Но не таковаРука слепца, она совсем живая,Смотри, она колеблется едва,Как водоросль, вполсвета ощущаяВолокна волн мельчайших. Так жива,Что через палку свет передается.Слепец шагал прямей канатоходца. 6 А был бы зрячим — чудаком сочлиЗа белую крахмальную рубашку,За трость в руке и лацканы в пыли,За высоко надетую фуражку,За то, что, глядя на небо, с земли Не поднял он рублевую бумажку,—Пусть он на ощупь одевался, пустьЗавязывал свой галстук наизусть. 7 Не путаясь в громоздкой партитуре,Он расчленял на множество ключейЗыбучий свист автомобильных фурийИ шарканье актеров без речей.Он шел, как пальцы по клавиатуре,И мог бы, не толкая скрипачей,Коснуться пышной шушеры балета —Крахмальных фей и серпантина света. 8 Так не пугай ребенка темнотой:На свете нет опасней наказанья.Он в темноте заплачет, как слепой,И подберет подарок осязанья —Уменье глаз надавливать рукойДо ощущенья полного сиянья.Слепцы всегда боялись глухоты,Как в детстве мы боимся темноты. 9 Он миновал гвоздикой населенныйЦветочный домик посреди СтрастнойИ на вертушке в будке телефоннойНащупал буквы азбуки стальной.Слепец стоял за дверью застекленной.Молчала площадь за его спиной,А в ухо пела нежная мембранаНемного глухо и немного странно. 10 Весь голос был почти что на виду,Почти что рядом — на краю вселенной.— Да, это я,— сказал слепец.— Иду.—Дверь отворил, и гул многоколенныйНа голоса — на тубу, на дуду…

Западный ветер погнал облака.Забеспокоилась Клязьма-река. С первого августа дочке неможется,Вон как скукожилась черная кожица, Слушать не хочет ершей да плотиц,Губ не синит и не красит ресниц. — Мама-река моя, я не упрямая,Что ж это с гребнем не сладит рука моя? Глянула в зеркало — я уж не та,Канула в омут моя красота. Замуж не вышла, детей не качала я,Так почему ж я такая усталая? Клонит ко сну меня, тянет ко дну,Вот я прилягу, вот я усну. — Свет мой, икринка, лягушечья спинушка,Спи до весны, не кручинься, Иринушка!

Румпельштильцхен из сказки немцкойГоворил:— Всех сокровищ на светеМне живое милей!Мне живое милей!Ждут подземные няньки,А в детской —Во какие кротыНеземной красоты,Но всегда не хватает детей! Обманула его королеваИ не выдала сына ему,И тогда Румпельштильцхен от гневаПрыгнул,за ногу взялся,Дернули разорвалсяВ отношении: два к одному. И над карликом дети смеются,И не жалко его никому,Так смеются, что плечи трясутся,Над его сумасшедшей тоскойИ над тем, что на две половинки —Каждой по рукаву и штанинке —Сам свое подземельное тельцеРазорвал он своею рукой. Непрактичный и злобный какой!

Река Сугаклея уходит в камыш,Бумажный кораблик плывет по реке.Ребенок стоит на песке золотом,В руках его яблоко и стрекоза.Покрытое сеткой прозрачной крылоЗвенит, и бумажный корабль на волнахКачается. ветер в песке шелестит,И все навсегда остается таким…А где стрекоза? Улетела. А гдеКораблик? Уплыл. Где река? Утекла.

Уезжаем, уезжаем, укладывай чемоданы,На тысячу рублей билетов я выстоял у судьбы,Мы посетим наконец мои отдаленные страны,Город Блаженное Детство и город Родные Гробы. Мы посетим, если хочешь, город Любовного Страха,Город Центифолию и город Рояль Раскрыт,Над каждым городом вьется бабочка милого праха,Но есть еще город Обид. Там у вокзала стоит броненосец в брезенте,И брат меня учит стрелять из лефоше.А в городе Музыки дети играют сонаты Клементи,И город покинут и чужд потрясенной душе…

Девочка Серебряные РукиЗаблудилась под вечер в лесу.В ста шагах разбойники от скукиСвистом держат птицу на весу. Кони спотыкаются лихие,Как бутылки, хлопает стрельба,Птичьи гнезда и сучки сухиеОбирает поверху судьба. — Ой, березы вы мои, березы,Вы мои пречистые ручьи,Расступитесь и омойте слезы,Расплетите косыньки мои, Приоденьте корнем и корою,Положите на свою кровать,Помешайте злобе и разбоюРуки мои белые отнять!

Мерцая желтым язычком,Свеча все больше оплывает.Вот так и мы с тобой живемДуша горит и тело тает.

Мы звезды меняем на птичьи кларнетыИ флейты, пока еще живы поэты,И флейты — на синие щетки цветов,Трещотки стрекоз и кнуты пастухов. Как странно подумать, что мы променялиНа рифмы, в которых так много печали,На голос, в котором и присвист и жесть,Свою корневую, подземную честь. А вы нас любили, а вы нас хвалили,Так что ж вы лежите могила к могилеИ молча плывете, в ладьях накренясь,Косарь и псалтырщик, и плотничий князь?

Шах с бараньей мордой — на троне.Самарканд — на шахской ладони.У подножья — лиса в чалмеС тысячью двустиший в уме.Розы сахаринной породы,Соловьиная пахлава.Ах, восточные переводы,Как болит от вас голова. Полуголый палач в застенкеВоду пьет и таращит зенки.Все равно. Мертвеца в рядноЗашивают, пока темно.Спи без просыпу, царь природы,Где твой меч и твои права?Ах, восточные переводы,Как болит от вас голова. Да пребудет роза редифом,Да царит над голодным тифомИ соленой паршой степейЛунный выкормыш — соловей.Для чего я лучшие годыПродал за чужие слова?Ах, восточные переводы,Как болит от вас голова. Зазубрил ли ты, переводчик,Арифметику парных строчек?Каково тебе по пескуВолочить старуху-тоску?Ржа пустыни щепотью содыНи жива шипит, ни мертва.Ах, восточные переводы,Как болит от вас голова.

Свет зажгу, на чернильные пятнаПогляжу и присяду к столу, —Пусть поёт, как сверчок непонятно,Электрический счётчик в углу. Пусть голодные мыши скребутся,Словно шастать им некогда днём,И часы надо мною смеютсяНа дотошном наречье своём, — Я возьмусь за работу ночную,И пускай их до белого дняОбнимаются напропалую,Пьют вино, кто моложе меня. Что мне в том? Непочатая глыба,На два века труда предо мной.Может, кто-нибудь скажет спасибоЗа постылый мой подвиг ночной.

Исполнены дилювиальной верыВ извечный быт у счастья под крылом,Они переезжали из пещерыВ свой новый дом. Не странно ли? В квартире так недавноЦарили кисть, линейка и алмаз,И с чистотою, нимфой богоравной,Бог пустоты здесь прятался от нас. Но четверо нечленов профсоюза —Атлант, Сизиф, Геракл и Одиссей —Контейнеры, трещавшие от груза,Внесли, бахвалясь алчностью своей. По-жречески приплясывая рьяно,С молитвенным заклятием ‘Наддай!’Втащили Попокатепетль дивана,Малиновый, как первозданный рай, И, показав, на что они способны,Без помощи своих железных рукВскочили на буфет пятиутробныйИ Афродиту подняли на крюк. Как нежный сгусток розового сала,Она плыла по морю одеялТуда, где люстра, как фазан, сиялаИ свет зари за шторой умирал. Четыре мужа, АнадиоменеВоздав смущенно страстные хвалы,Ушли.Хозяйка, преклонив колени,Взялась за чемоданы и узлы. Хозяин расставлял фарфор.Не всякийОдин сюжет ему придать бы мог:Здесь были:свиньи,чашкии собаки,Наполеони Китеж-городок. Он отыскал собранье сочиненийМолоховец —и в кабинет унес,И каждый том, который создал гений,Подставил, как Борей, под пылесос. Потом, на час покинув нашу эруИ новый дом со всем своим добром,Вскочил в таксии покатил в пещеру,Где ползал в детстве перед очагом.Там Пень стоял — дубовый, в три обхвата,Хранитель рода и Податель сил.О, как любил он этот Пень когда-то!И как берег! И как боготворил! И Пень теперь в гостиной, в сердцевинеДиковинного капища вещей,Гордится перед греческой богинейНеоспоримой древностью своей. Когда на праздник новоселья гостиСошлись и дом поставили вверх дном,Как древле — прадед,мамонтовы костиНа немрубилхозяинтопором!