Стихи Вадима Шершеневича — самые популярные.

Звуки с колоколен гимнастами прыгали
Сквозь обручи разорванных вечеров…
Бедный поэт! Грязную душу выголили
Задрав на панели шуршащие юбки стихов.

За стаканом вспененной весны вспоминай ты,
Вспоминай,
Вспоминай,
Вспоминай,
Как стучащим полетом красного райта,
Ворвалось твое сердце в широченный май.

И после, когда раскатился смех ваш фиалкой
По широкой печали, где в туман пустота, —
Почему же забилась продрогшею галкой
Эта тихая грусть в самые кончики рта?!

И под плеткой обид, и под шпорами напастей,
Когда выронит уздечку дрожь вашей руки, —
Позволь мне разбиться на пятом препятствии:
На барьере любви, за которым незрима канава тоски!

У поэта, прогрустневшего мудростью, строки оплыли,
Как у стареющей женщины жир плечей.
Долби же, как дятел, ствол жизни, светящийся гнилью,
Криками человеческой боли своей!

Теперь я понял. Понял все я.
Ах, уж не мальчик я давно.
Среди исканий, без покоя
Любить поэту не дано!

Ночь на звезды истратилась шибко,
За окошком кружилась в зеленеющем вальсе листва,
На щеках замерзала румянцем улыбка,
В подворотне глотками плыли слова.

По стеклу прохромали потолстевшие сумерки,
И безумный поэт утверждал жуткой пригоршней слов:
В ваш мир огромный издалека несу мирки
Дробью сердца и брызгом мозгов!

Каждый думал: «Будет день и тогда я проснусь лицом
Гроб привычек сломает летаргический труп.»
А безумный выл: — Пусть страницы улиц замусорятся
Пятерней пяти тысяч губ.

От задорного вздора лопались вен болты
И канализация жил.
Кто-то в небо луну раздраженную, желтую,
Словно с желчью пузырь уложил.

Он вопил: — Я хороший и юный;
Рот слюною дымился, как решетка клоак…
И взбегал на череп, как демагог на трибуну,
Полновесный товарищ кулак.

А потом, когда утренний день во весь рост свой сурово
И вокруг забелело, как надевши белье,
На линейках телеграфных проволок
Еще стыла бемоль воробьев, —

Огляделись, и звонкие марши далече
С зубов сквозь утро нес озноб,
И стало обидно, что у поэта рыдавшего речью
В ушах откровенно грязно.

Все течет в никуда. С каждым днем отмирающим.
Слабже мой
Вой
В покорной, как сам тишине,
Что в душе громоздилось небоскребом вчера еще,
Нынче малой избенкой спокойствует мне.

Тусклым августом пахнет просторье весеннеее,
Но и в слезах моих истомительных — май.
Нынче все хорошо с моего многоточия зрения,
И совсем равнодушно сказать вместо «Здравствуй» — «Прощай»!

И теперь мне кажутся малы до смешного
Все былые волненья, кипятившие сердце и кровь,
И мой трепет от каждого нежного слова,
И вся заполнявшая сердце любовь.

Так, вернувшийся в дом, что покинул ребенком беспечным
И вошедший в детскую, от удивленья нем,
Вдруг увидит, что комната, бывшая ему бесконечной,
Лишь в одно окно
И мала совсем.

Все течет в никуда. И тоской
Неотступно вползающей,
Как от боли зубной,
Корчусь я в тишине.
Что в душе громоздилось доминой огромной вчера еще,
Нынче малой избенкой представляется мне.

Стволы стреляют в небе от жары,
И тишина вся в дырьях криков птичьих.
У воздуха веснушки мошкары
И робость летних непривычек.

Спит солнечный карась вверху,
Где пруд в кувшинках облаков и непроточно.
И сеет зерна тени в мху
Шмель — пестрый почтальон цветочный.

Вдали авто сверлит у полдня зуб,
И полдень запрокинулся неловок…
И мыслей муравьи ползут
По дням вчерашних недомолвок.

Для того, чтобы быть весенней птицей
Мало два крылышка и хвостом вертеть,
Еще надо уметь
Песней разлиться
От леса до радуги впредь.

Вот открою я рот свой багровый пошире,
Песни сами польются в уши раскрытые дней…
Скажите, в какой вы волшебной кашире
Столько найдете чудесных детей?

И сегодня мне весело,
Весело,
Весело!
Я от счастья блаженненько глуп,
Оттого, вероятно, что жизнь мою взвесила
Ты на точных весах твоих губ.

Все мы, поэты — торгаши и торгуем
Строфою за рубль серебрянных глаз,
И для нас лишь таким поцелуем
Покупается подлинный час.

Для того, чтобы стать настоящим поэтом,
Надо в минуту истратить века,
И не верить ребячливо, что станешь скелетом,
И что бывает такая тоска,

Что становится сердце дыбом,
А веки весят сто пуд,
И завидуешь допотопным рыбам,
Что они теперь не живут!

…Ах! Удрать бы к чертям в Полинезию,
Вставить кольца в ноздрю и плясать,
И во славу веселой поэзии
Соловьем о любви хохотать!

Если город раскаялся в душе,
Если страшно ему, что медь,
Мы ляжем подобно верблюдам в самуме
Верблюжею грыжей реветь.

Кто-то хвастался тихою частью
И вытаскивал за удочку час,
А земля была вся от счастья
И счастье было от нас.

И заря растекала слюни
Над нотами шоссейных колей.
Груди женщин асфальта в июне
Мягчей.

И груди ребят дымились
У проруби этих грудей.
И какая-то страшная милость
Желтым маслом покрыла везде.

Из кафе выгоняли медведя,
За луною носилась толпа,
Вместо Федора звали Федей
И улицы стали пай.

Стали мерить не на сажени,
А на вершки температуру в крови,
По таблице простой умножений
Исчисляли силу любви.

И пока из какого-то чуда
Не восстал завопить мертвец,
Поэты ревели, как словно верблюды
От жестокой грыжи сердец.

Аквариум глаза. Зрачок рыбешкой золотой.
На белом Эльбрусе глетчерная круть.
На небосклон белков зрачок луною,
Стосвечной лампочкой ввернуть.

Огромный снегом занесенный площадь,
И пешеход зрачка весь набекрень и ниц
В лохани глаз белье полощет.
Паркеты щек подместь бы щеткою ресниц.

Маяк зрачка на бельмах волн качайся!
Мол носа расшибет прибой высоких щек!
Два глаза — пара темных вальса.
Синдетиконом томности склеен зрачек.

Раскрылся портсигар сквозь ширь ресницы,
Где две упругих незажженных папирос.
Глаза — стаканы молока. В них распуститься
Зрачку как сахару под ураган волос.

Глаза страницей белой, где две кляксы
Иль паровоз в поля белков орет.
Зрачки блестят, начищенные ваксой
Зрачки — вокзал в веселое перед.

От полночи частой и грубой,
От бесстыдного бешенства поз
Из души выпадают молочные зубы
Наивных томлений,
Влюблений и грез.

От страстей в полный голос и шопотом,
От твоих суеверий, весна,
Дни прорастают болезненным опытом,
Словно костью зубов прорастает десна.

Вы пришли, и с последнею, трудною самой
Болью врезали жизнь, точно мудрости зуб,
Ничего не помню, не знаю, упрямо
Утонувши в прибое мучительных губ.

И будущие дни считаю
Числом оставшихся с тобою ночей…
Не живу… не пишу… засыпаю
На твоем голубом плече.

И от каждой обиды невнятной
Слезами глаза свело,
На зубах у души побуревшие пятна.
Вместо сердца — сплошное дупло.

Изболевшей душе не помогут коронки
Из золота. По ночам
Ты напрасно готовишь прогнившим зубам
Пломбу из ласки звонкой…

Жизнь догнивает, чернея зубами.
Эти черные пятна — то летит воронье.
Знаю: мудрости зуба не вырвать щипцами,
Но так сладко его нытье!..

Вот, кажется, ты и ушла навсегда,
Не зовя, не оглядываясь, не кляня,
Вот кажется ты и ушла навсегда…
Откуда мне знать: зачем и куда?
Знаю только одно: от меня!

Верный и преданный и немного без сил,
С закушенною губой,
Кажется: себя я так не любил,
Как после встречи с тобой.

В тишине вижу солнечный блеск на косе…
И как в просеке ровно стучит дровосек
По стволам красных пней,
Но сильней, но сильней,
По стволам тук — тук — тук,
Стукает сердце топориком мук.

У каждого есть свой домашний
Угол, грядки, покос.
У меня только щеки изрытей, чем пашня,
Волами медленных слез.

Не правда ль смешно: несуразно-громадный,
А слово боится произнести,
Мне бы глыбы ворочать складко,
А хочу одуваньчик любви донести.

Ну, а та, что ушла, и что мне от тоски
Не по здешнему как-то мертво, —
Это так, это так, это так пустяки —
Это почти ничего!

В департаментах весен, под напором входящих
И выходящих тучек без номеров
На каски пожарных блестящие-
Толпа куполов.
В департаментах весен, где, повторяя обычай
Исконный в комнате зеленых ветвей,
Делопроизводитель весенних притчей —
Строчит языком соловей.
И строчки высыхают в сумерках, словно
Под клякспапиром моя строка.
И не в том ли закат весь, что прямо в бескровный
Полумрак распахнулась тоска?
В департаментах мая, где воробьев богаделки
Вымаливают крупу листвы у весны,
Этот сумрак колышет легче елочки мелкой
В департаментах весен глыбный профиль стены.
А по улицам скачут… и по жилам гогочут.
Как пролетки промчались в крови…
А по улицам бродят, по панелям топочут
Опричиной любви.
Вместо песьих голов развиваются лица,
Много тысяч неузнанных лиц…
Вместо песьих голов обагрятся ресницы,
Перелесок растущих ресниц.
В департаментах весен, о друзья, уследите
Эти дни всевозможных мастей.
Настрочит соловей, делопроизводитель,
Вам о новом налоге страстей.
Заблудился вконец я. И вот обрываю
Заусеницы глаз — эти слезы, и вот
В департаментах весен, в канцелярии мая,
Как опричник с метлою, у Арбатских ворот
Проскакала любовь. Нищий стоптанный высох
И уткнулся седым зипуном в голыши.
В департаментах весен палисадники лысых,
А на дантовых клумбах, как всегда, ни души!
Я — кондуктор событий, я кондуктор без крылий,
Грешен ли, что вожатый сломал наш вагон?!
Эти весны — не те, я не пас между лилий.

Вот, как черная искра, и мягко и тускло,
Быстро мышь прошмыгнула по ковру за порог…
Это двинулся вдруг ли у сумрака мускул?
Или демон швырнул мне свой черный смешок?

Словно пот на виске тишины, этот скорый,
Жесткий стук мышеловки за шорохом ниш…
Ах! Как сладко нести мышеловку, в которой,
Словно сердце, колотится между ребрами проволок мышь!

Распахнуть вдруг все двери! Как раскрытые губы!
И рассвет мне дохнет резедой.
Резедой.
Шаг и кошка… Как в хохоте быстрые зубы.
В деснах лап ее когти блеснут белизной.

И на мышь, на кусочек
Мной пойманной ночи,
Кот усы возложил, будто ленты веков,
В вечность свесивши хвостик свой длинный,
Офелией черной, безвинно-
Невинной,
Труп мышонка плывет в пышной пене зубов.

И опять тишина… Лишь петух — этот маг голосистый,
Лепестки своих криков уронит на пальцы встающего дня…
________________

Как тебя понимаю, скучающий Господи чистый,
Что так часто врагам предавал, как мышонка меня!..

Есть страшный миг, когда окончив резко ласку
Любовник вдруг измяк и валится ничком…
И только сердце бьется (колокол на Пасху)
Да усталь ниже глаз чернит карандашом.

И складки сбитых простынь смотрят слишком грубо
(Морщины всезнающего мертвеца).
Напрасно женщина еще шевелит губы!
(Заплаты красные измятого лица!)

Как спичку на ветру, ее прикрыв рукою,
Она любовника вблизи грудей хранит,
Но, как поэт над конченной, удавшейся строкою,
Он знает только стыд,
Счастливый краткий стыд!

Ах! Этот жуткий миг придуман Богом гневным,
Его он пережил воскресною порой,
Когда насквозь вспотев в хотеньи шестидневном
Он землю томную увидел пред собой…

Это я набросал вам тысячи
Слов нежных, как ковры на тахтах,
И жду пока сумрак высечет
Ваш силуэт на этих коврах.

Я жду. Ждет и мрак. Мне смеется.
Это я. Только я. И лишь
Мое сердце бьется,
Юлит и бьется,
Как в мышеловке ребер красная мышь.

Ах, из пены каких-то звонков и материй,
В запевающих волнах лифта невдруг,
Чу! Взлетели в сквозняк распахнуться двери,
Надушить вашим смехом порог и вокруг.

Это я протянул к вам руки большие,
Мои длинные руки вперед
И вперед,
Как вековые веки Вия,
Как копье
Свое
Дон-Кихот.

Вы качнулись, и волосы ржавые двинуться
Не сумели, застыв, измедузив анфас.
Пусть другим это пробило только одиннадцать,
Для меня командором шагает двенадцатый час.

Разве берег и буря? Уж не слышу ли гром я?
Не косою ли молний скошена ночь?
Подкатилися волны, как к горлу комья,
Нагибается профиль меня изнемочь.

Это с бедер купальщицы или с окон стекает?
И что это? Дождь? Иль вода? А свозь мех
Этой тьмы — две строчки ваших губ выступают,
И рифмой коварной картавый ваш смех.

Этот смех, как духи слишком пряные, льется.
Он с тахты. Из-за штор. От ковров. И из ниш.
А сердце бьется
Юлит и бьется,
В мышеловке ребер умирает мышь.

День минус солнце плюс оба
Полюса скрипят проселком веков,
Над нами в небе пляшет злоба,
Где аэро качается в гамаке ветров.

Лечь — улицы. Сесть — палисадник.
Вскочить — небоскребы до звезд.
О, горло! Весенний рассадник
Хрипоты и невиданных слез.

О, сердце! Какого пророчества
Ты ждешь, чтоб вконец устать
И каждую вещь по имени-отчеству
Вежливо не назвать?!

Уткнись в мою душу, не ерзай,
Наседкой страстей не клохчи
И аппаратиком Морзе
По ленте вен не стучи!

Отдираю леса и доски
С памятников завтрашних жить:
Со свистком полицейским, как с соской,
Обмочившись, осень лежит…

Возвращаясь с какого-то пира
Минус разум плюс пули солдат,
Эти нежные весны на крыльях вампира
Пролетают глядеть в никуда.

Были месяцы скорби, провала и смуты.
Ордами бродила тоска напролет,
Как деревья пылали часов минуты,
И о боге мяукал обезумевший кот.
В этот день междометий, протяжный и душный,
Ты охотилась звонким гременьем труб,
И слетел с языка мой сокол послушный,
На вабило твоих покрасневших губ.
В этот день обреченный шагом иноверца,
Как поклониик легких тревожных страстей,
На престол опустевшего сердца
Лжедимитрий любви моей,
Он взошел горделиво, под пышные марши,
Когда залили луны томящийся час,
Как мулаты обстали престол монарший
Две пары скользских и карих глаз.
Лишь испуганно каркнул, как ворон полночный,
Громкий хруст моих рук в этот бешенный миг,
За Димитрием вслед поцелуй твой порочный,
Как надменная панна Марина, возник.
Только разум мой кличет к восстанью колонны,
Ополчает и мысли, и грезы, и сны,
На того, кто презрел и нарушил законы,
Вековые заветы безвольной страны.
Вижу помыслы ринулись дружною ратью,
Эти слезы из глаз — под их топотом пыль,
Ты сорвешься с престола, словно с губ проклятье,
Только пушка твой пепел повыкинет в быль.
Все исчезнет; как будто ты не был на свете,
Не вступал в мое сердце владеть и царить.
Все пройдет в никуда, лишь стихи, мои дети,
Самозванца не смогут никогда позабыть.

Это лужицы светятся нежно и лоско,
Эти ногти на пальцах Тверской…
Я иду, и треплет мою прическу
Ветер теплой женской рукой.

Ах, как трудно нести колокольчики ваших улыбок
И самому не звенеть,
На весь мир не звенеть,
Не звенеть…
Вы остались. Остались и стаей серебрянных рыбок
Ваши глаза в ресничную сеть.

Только помнится: в окна вползали корни
Все растущей луны между звездами ос.
«Ах, как мертвенно золото всех Калифорний
Возле россыпи ваших волос!..»

Канарейка в углу (как осколок души) нанизала,
Низала
Бусы трелей стеклянных на нитку и вдруг
Жестким клювом, должно быть, эту нить оборвала,
И стекляшки разбились, попадав вокруг.

И испуганно прыснули под полом мышки,
И, взглянувши на капельки ваших грудей,
Даже март (этот гадкий весенний мальчишка)
Спотыкнулся о краткий февраль страстей.

Когда сумерки пляшут вприсядку
Над паркетом наших бесед,
И кроет звезд десятку
Солнечным тузом рассвет, —

Твои слезы проходят гурьбою,
В горле запуталась их возня.
Подавился я видно тобою,
Этих губ бормотливый сквозняк.

От лица твоего темнокарего
Не один с ума богомаз…
Над Москвою блаженное зарево
Твоих распятых глаз.

Я тобой на страницах вылип,
Рифмой захватанная подобно рублю.
Только в омуты уха заплыли б
Форели твоих люблю!

Если хочешь, тебе на подносе,
Где с жирком моей славы суп, —
Вместо дичи, подстреленной в осень,
Пару крыльев моих принесу.

И стихи размахну я, как плети
Свистом рифм, что здоровьем больных,
Стучат по мостовой столетий
На подковах мыслей стальных.

Жил, как все… Грешил маленько,
Больше плакал… А еще
По вечерам от скуки тренькал
На гитаре кой о чем.

Плавал в строфах плавных сумерек,
Служил обедни, романтический архирей,
Да пытался глупо в сумме рек
Подсчитать итог морей!

Ну, а в общем,
Коль не ропщем,
Нам, поэтам, красоты лабазникам, сутенерам событий,
Профессиональным проказникам,
Живется дни и годы
Хоть куда!

Так и я непробудно, не считая потери и
Не копя рубли радости моей,
Подводил в лирической бухгалтерии
Балансы моих великолепных дней.

Вы пришли усмехнуться над моею работой,
Над почтенной скукой моей
И размашистым росчерком поперек всего отчета
Расчеркнулись фамилией своей.

И бумага вскрикнула, и день голубой еще
Ковыркнулся на рельсах телеграфных струн,
А в небе над ними разыгралось побоище
Звезд и солнц, облаков и лун!

Но перо окунули в чернила вы
Слишком сильно, чтоб хорошо…
Знаю милая, милая, милая,
Что росчерк окончился кляксой большой.

Вы уйдете, как все… Вы, как все, отойдете,
И в сахаре мансард мне станет зачем-то темно.
Буду плакать, как встарь… Целовать на отчете
Это отчетливое незасохнувшее пятно!

А над сердцем слишком вытертом пустью нелепой,
Распахнувшись наркозом, ты мутно забылась строкой.
Как рукав выше локтя, каким-то о родственном крепком,
Перебинтован твой голос тоской.

Из перчатки прошедшего выпираясь бесстонно,
Словно пальцы, исколотые былью глаза, —
И любовь — этот козырь червонный —
Распялся крестом червонного туза.

За бесстыдство твоих губ, как в обитель нести,
И в какую распуститься трещину душой,
Чтоб в стакан кипяченой действительности
Валерьянкой закапать покой?!

И плетется судьба измочаленной сивкой
В гололедицу тащить несуразный воз.
И каким надо быть, чтоб по этим глазам обрывкам
Не суметь перечесть
Эту страсть
Перегрезивших поз?!

В обручальном кольце равнодуший маскарадною маской измятой
Обернулся подвенечный вуаль
Через боль…
Но любвехульные губы благоприветствуют свято
Твой, любовь, алкоголь.

И над мукой слишком огромной, чтоб праздничной,
Над растлением кровью разорванных дней,
Из колоды пожизненной не выпасть навзнично
Передернутому сердцу тузом червей!