Стихи Ильи Сельвинского

О, как сбежало из парадногоЕё ликующее тело!Она могла меня порадовать,Но этого не захотела, И чудеса преображения,Присущие её дыханью,С собой умчала эта женщинаС её весенними духами. Уж вот среди домов высотныхРастаяла в чужих плечах,Но, как перчатку или зонтик,Она оставила печаль. Печаль… Зря на неё клевещут:Она не может погубить.Но что мне делать с этой вещью:Привыкнуть к ней и полюбить?

Нет, любовь не эротика!Это отдача себя другому,Это жаждаЧужое сердцеСделать собственной драгоценностью.Это не просто ловушкаДля продолжения родаЭто стремление человекаДушу отмыть от будней.Это стремление человечестваЛаской срубить злодейство,Мир поднять над войной.

Эта кисть – из пламенно-мягких.Не красками писано – огнями!Поле в яростных маках,Небо лазурное над нами.В лазури – маковый зонтик,А в маках – лазоревое платье,Как зной голубой на горизонте,Зыблется оно и пылает.Здесь небо босыми ногамиПо макам трепетно ходит,Земля же в небо над намиКровавым пятном уходит.И ясно, что все земноеК идеальному кровно стремится!Само же небоот зноя,От земного зноя томится.

Войдёшь —и огромные мысли рванутся,И от волненияв горле шар:В двух саркофагахсны революции —Грёза еёи её кошмар.

Нет! опаснее! вещи!Чем так называемый ум:Он всегда раздражается, вечноПодымает в народе шум. К чему ж бюрократской кастеТакому кадить выдвиженцу?Россия при всякой властиИстребляет свою интеллигенцию.

1 Мне двадцать лет. Вся жизнь моя – начало.Как странно! Прочитал я сотни книг,Где мудрость все законы начертала,Где гений все премудрости постиг.А всё ж вперёд продвинулся так мало:Столкнись хотя бы на единый мигС житейскою задачей лик о ликИ книжной мудрости как не бывало!Да, где-то глубина и широта,А юность – это высь и пустота,Тут шум земли всего лишь дальний ропот,И несмотря на философский пыл,На фронтовой и на тюремный опыт,Я только буду, но ещё не был. 2 Я только буду, но ещё не был.Быть – это значит стать необходимым.Идёт Тамара за кавказским дымом:Ей нужен подпоручик Михаил;Татьяна по мосточкам еле зримымПроходит, чуть касаяся перил.Прекрасная тоскует о любимом,Ей Александр кровь заговорил;А я ничей. Мне все чужое снится.Звенят, звенят чудесные страницы,За томом возникает новый том.А в жизни бродишь в воздухе пустом:От Подмосковья до камней ДарьялаДуши заветной сердце не встречало. 3 Души заветной сердце не встречало…А как, друзья, оно тянулось к ней,Как билось то слабее, то сильней,То бешено, то вовсе обмирало,Особенно когда среди огнейНа хорах гимназического залаГремели духовые вальсы бала,Мучители всей юности моей.Вот опахнет кружащееся платье,Вокруг витают лёгкие объятья,Я их глазами жадными ловил.Но даже это чудится и снится.Как томы, как звенящие страницы:Бывал влюблённым я, но не любил. 4 Бывал влюблённым я, но не любил.Любовь? Не знаю имени такого.Я мог бы описать ее толково,Как это мне Тургенев объяснил,Или блеснуть цитатой из Толстого,Или занять у Пушкина чернил…Но отчего – шепну лишь это слово,И за плечами очертанья крыл?Но крылья веяли, как опахала.Душа моя томилась и вздыхала,Но паруса не мчали сквозь туман.Ничто, ничто меня не чаровало.И хоть любовь – безбрежный океан,Еще мой бриг не трогался с причала. 5 Ещё мой бриг не трогался с причала.Его еще волнами не качало,Как затянулась молодость моя!Не ощутив дыханья идеала,Не повидаешь райские края.Все в двадцать лет любимы. Но не я.И вот качаюсь на скрипучем стуле…Одну, вторую кляксу посадил,Сзываю рифмы: гули-гули-гули!Слетают: «был», «быль», «билль», «Билл», «бил».Но мой Пегас, увы, не воспарил.Как хороши все девушки в июле!А я один. Один! Не потому лиЕщё я ничего не совершил? 6 Еще я ничего не совершил,Проходит мир сквозь невод моих жил,А вытащу – в его ячеях пусто:Одна трава да мутноватый ил.Мне говорит обычно старожил,Что в молодости ловится негусто,Но возраст мой, что всем ужасно мил,Ведь этот возраст самого Сен-Жюста!Ах, боже мой… Как страшен бег минут…Клянусь, меня прельщает не карьера,Но двадцать лет ведь сами не сверкнут!Сен-Жюст… Но что Сен-Жюст без Робеспьера?Меня никто в орлы не возносил,Но чувствую томленье гордых сил. 7 Но чувствую: томленье гордых силСамо собою – что б ни говорилиНе выльется в величественный Нил.Я не поклонник сказочных идиллий.Да и к тому ж не все величье в силе.Ах, если бы какой-нибудь зоилМеня кругами жизни поводил,Как Данта, по преданию, Вергилий!Подруги нет. Но где хотя бы друг?Я так ищу его. Гляжу вокруг.Любви не так душа моя искала,Как дружбы. В жизни я ищу накала,Я не хочу рифмованных потугВо мне уже поэзия звучала! 8 Во мне уже поэзия звучала…Не оттого ли чуждо мне вино…Табак, и костяное домино,И преферанс приморского курзала?Есть у меня запойное одно,С которым я готов сойти на дно,Все для меня в стихе заключено,Поэзия – вот вся моя Валгалла.Но я живу поэзией не так,Чтобы сравнить с медведем Аю-ДагИ этим бесконечно упиваться.Бродя один над синею водой,Я вижу все мифические святцы,Я слышу эхо древности седой. 9 Я слышу эхо древности седой,Когда брожу, не подавая вида.Что мне видна под пеной нереида.Глядеть на водяную деву – грех.Остановлю внимание на крабах.Но под водою, как зелёный мех,Охвостье в малахитовых накрапах,Но над водою серебристый смех,Моя душа – в её струистых лапах!И жутко мне… И только рыбий запахСпасает от божественных утех.Как я люблю тебя, моя Таврида!Но крымец я. Элладе не в обидуЯ чую зов эпохи молодой. 10 Я чую зов эпохи молодойНе потому, что желторотым малымПолгода просидел над «Капиталом»И «Карла» приписал в матрикул свойВ честь гения с библейской бородой.Да, с этим полудетским ритуаломЯ стал уже как будто возмужалым,Уж если не премудрою совой.И все же был я как сама природа.Когда раздался стон всего народаИ загремел красногвардейский топ.Нет, я не мог остаться у залива:Моя эпоха шла под Перекоп.О, как пронзительны её призывы! 11 О, как пронзительны её призывы…Товарищ Груббе, комиссар-матрос!Когда мы под Чонгаром пили пиво,А батарейный грохот рос и рос,Ты говорил: «Во гроб сойти не диво,Но как врага угробить – вот вопрос!»И вдруг пахнули огненные гривы,И крымским мартом сжёг меня мороз.И я лежу без сил на поле брани.Вот проскакал германский кирасир.Ужели же не помогло братанье?Но в воздухе ещё дуэль мортир,И сладко мне от страшного сознанья,Что ждёт меня забвенье или пир… 12 Что ждёт меня? Забвенье или пир?Тюремный дворик, точно у Ван-Гога.Вокруг блатной разноголосый клир,Что дружно славит веру-печевь-бога…Ворвётся ли сюда мой командирС седым броневиком под носорога?Или, ведя со следствия, дорогойМеня пристрелит белый конвоир?Но мне совсем не страшно почему-то.Я не одену трауром минуты,Протекшие за двадцать долгих лет.Со мной Идея! Входит дядька сивый,Опять зовут в угрюмый кабинет,И я иду, бесстрашный и счастливый. 13 И я иду. Бесстрашный и счастливый,Сухою прозой с ними говоря,Гремел я, как посланник Октября.Зачем же вновь пишу я только чтиво?И где же дот божественный глагол,Что совесть человеческую будит?Кто в двадцать лет по крыльям не орёл,Тот высоко летать уже не будет.Да что гадать! Орёл ли? Птица вир?Одно скажу – что я не ворон-птица:Мне висельник добычею не снится.Я всем хочу добра. Я эликсир.Впивай! Не исчерпаешь! Я – столицый!Мне двадцать лет – передо мною мир! 14 Мне двадцать лет. Передо мною мир.А мир какой! В подъёме и в полете!Люблю я жизнь в её великой плоти,Все остальное – крашеный кумир.Вы, сверстники мои, меня поймёте:Не золочёный нужен мне мундир,Не жемчуг, не рубин и не сапфир.Чего мне надо? Все – в конечном счёте!Сапфир морей, горящих в полусне,Жемчужина звезды на зорьке алойИ песня золотая на струне.Все прошлое богатство обнищало,Эпоха нарождается при мне.Мне двадцать лет. Вся жизнь моя – начало. 15 (Магистрал) Мне двадцать лет. Вся жизнь моя – начало.Я только буду, но еще не был.Души заветной сердце не встречало:Бывал влюблённым я, но не любил.Ещё мой бриг не тронулся с причала,Ещё я ничего не совершил,Но чувствую томленье гордых силВо мне уже поэзия звучала.Я слышу эхо древности седой,Я чую зов эпохи молодой.О, как пронзительны ее призывы!Что ждёт меня? Забвенье или пир?Но я иду, бесстрашный и счастливый:Мне двадцать лет. Передо мною мир!

Муза! Как ни грусти, ни сетуй,А вывод мой, к сожаленью таков:Среди миллионов, читающих газету,Девять десятых не читает стихов. Иного к поэтам влечёт их полемика,Однако с затишьем и этот стихал…Но естьоднолихоеплемя,Живущее на побережье стиха. Это уже не просто читатель,Не первый встречный и не любой.Он не стучит по рифмам, как дятел,Не бродит в образах, как слепой,Не ждёт воспитанья от каждой точки,Не умиляется от пустяка –Совсем по-иному подходит к строчкеЧитатель стиха. Он видит звуки,слышит краски,Чувствует пафос, юмор, игру,И свои пузырьки литературные карасикиЕму не всучат за жемчужью икру;Ему не внушить, рассказавши про заек,Что это львы,да Толстые притом!(Кстати сказать, вдохновенный прозаикВ его глазах – поэтический том.) Иной читатель только в дороге,Пейзаж пропускает, ищет любовь,По вкусу ему Бальмонт и Доронин,А больше беф-строганов или плов. А наш, овеянный нашими снами,Сам горит, как летящий болид,А наш, как родственник, дышит с намиИ знает, что у кого болит… Иной читатель – прочёл и двигай,Давай другого. А первый катись!А наш, как с девушкой, дружит с книгой…Читатель стиха – артист. Он ещё смутен, этот читатель,Он ещё назревает, как бой,Его меж нулей не учли в Госиздате,Но онуправляетнашей судьбой! Как часто бездушные критикококкиДушат стих, как чума котят,И под завесой густой дымогогииВ глобус землю втиснуть хотят; Сколько раз, отброшен на мель,Рычишь:«Надоело! К чёрту! Согнули!»И, как малиновую карамель,Со смаком глотнул бы кислую пулю… И вдруг получишь огрызок листкаОткуда-нибудь из-за бухты Посьета:Это великий читатель стихаПочувствовал боль своего поэта. И снова, зажавши хохот в зубах,Живёшь, как будто полмира выиграл!И снова идёшьСреди воя собакСвоей. Привычной. Поступью. Тигра.

По утрам пары туманно-сизы,По утрам вода как черный лёд.А по ней просоленные бризыМерят легкий вычурный полёт.Тихо-тихо. Борода туманца,Острый запах мидий на ветру…И проходят в голубом паруПризраки Летучего голландца.

Девушка у моря бродит с тихим пеньем,Золотые ноги в жёлтых босоножках.Ветер лепит юбку к животу, коленям;Девушка у моря бродит с тихим пеньемС голыми ногами, но в манто осеннем,И глядит, как мчится лето по дорожке.Девушка у моря бродит с тихим пеньем,Золотые ноги в жёлтых босоножках.

Снег, снег, первый снег,Чур, я первый, раньше всех.Я пойду, пойду, пойдуПо замёрзшему пруду,Побегу скорей потомПо дороге в Жучкин домИ скажу ей: «Здравствуй, Жуча,Я с тобою не вожуся,На мизинчик не дружу,Оттого что весь дрожу.А дрожу я отчего?Оттого что ничегоНичего что оттого чтоДаже туфель нету вот чтоНа твоихних на ногахЭто про-сто:ах!Первый раз такое в мире –Босиком на все четыре.Погляди же глупый пёс,Выставь носНа мороз:Все щенята ма-ленькиНадевают ва-ленки,А большие собакиНадевают сапоги».

Если ты пленился Россией,Хочешь понять до корнейЭту душу, что нет красивей,Это сердце, что нет верней, – Не копайся в учёных книгахИ в преданиях старины,А взгляни среди пажитей тихихЛишь на девушку нашей страны. Ты увидишь в глазах широкихСиний север высоких широт:В них – легенда о светлых сроках,В них – живой этой верой народ. По разлёту крылатых линийМеховых тёмно-русых бровейТы почуешь порыв соколиныйНеуёмных русских кровей, А какая упрямая силаВ очертаньях этого рта!В этой девушке – вся Россия,Вся до родинки разлита. Погляди на летящую гривку,На лихую посадку её,Когда с поля на стриженом СивкеСкачет в галках через жнивьё. Платье знаменем по ветру плещет,Серебром полотна звеня,А она, пригибая плечи,Только гонит и гонит коня. А она упоённо хохочетИ несётся вперёд, вперёд:Если изгородь – перескочит,Если рытвина – махом берёт.

Нехай маты усмехнётся,Заплакана маты. Она подымается на пятый этаж,Мелкая старушка с горькими слезами.Лестница та же, и дверь всё та ж…Но как волнуется! Точно экзамен.Прыгают губы. Под сердцем нудит.За дверью глухо звучит пианино.С медной таблички бесстрастно глядитЧужая жизнь родного сына. Здесь кухня в шутку зовётся «лог»,«Рыцарской залой» – столовая,Послеобеденный чай – файф-о-клок(Кто его знает, что за слово?)И всё это комнатное аргоПолно игнорирующего уюта.Она себя чувствует здесь каргой,Севшей на шкаф и взирающей люто. Но наконец нажимает звонок.Его холодок остаётся на пальцах.Слушает… Вот! Это стук его ног.Да-да. Это он. Её мальчик.В последний раз поправляет платок…На лестницу бурно вырвался Штраус.Я ей улыбаюсь, снимаю пальто,Чмокаю в щёку. Стараюсь.Она так мизерна. Может быть, яСлишком басю? Я дьявольски кроток.Это лучшие миги её бытия,Она на минуту чувствует отдых.И вместе с убогой лысой лисойС души стекают ледовые оползни.Её вековечное лицоОпять становится симферопольским. И слушаю этот милый слог,И крымский пейзаж оживает снова…Как в зимнем сене сухой василёк,В речи попадается татарское слово.Но вдруг исчезают «сенап» и «шашла»,Лицо старушки сведено драмой:Слышится внучкин голос: «Мама!Чёрненькая бабушка пришла». И входит жена, и зовёт пить чай.И мы неестественно выходим из комнаты.Старушка идёт, как сама печаль,А мы с женой, как виновные в чём-то…И к «чёрненькой бабушке» из-за столаРозовая тёща встаёт и кланяется,Подчерица вскакивает, как стрела,Вспрыгивает женина племянница.И каждый считает, что он не прав.И все выстраиваются по линии,Как будто в воздухе летят Эринии,Богини материнских прав.Но гранд-парада почётный стройСтарушка встречает горькой усмешкой:Она себя чувствует здесь турой,Стиснутой королевой и пешками.Корни обиды глубоко вросли.Сыновий лик осквернён отныне,Как иудейский Иерусалим,Ставший вдруг христианской святыней. А что ей почёт? Это так… По годам.От победителей нет признанья.Она лишь попавшая к господамИхнего сына старая няня…И дымная трудовая рукаВ когтях и мозолях – рука вороны –Делает к сахару два рывкаИ вдруг становится как бы варёной,Как пронзённой мильонами глаз…И так ей муторно, как от болести,Точно рука у неё зажгласьОгненной казнью на Лобном месте.И всё молчит. То ли тема узка,То ли напротив: миф для трагедии.Берёт она два небольших куска,Хотя ей очень хочется третий.И я с раздраженьем хватаю ещёИ, улыбаясь, кладу в её чашку.«К чему?» Она поднимает плечо –И всем становится тяжко.Потом жена её снова зовёт,Уложит, укроет оленьей шубой.И снится ей, что она живётВместе с сыном в таврической глуби;Что нет у него ни жены, ни детей.Она в чулке бережёт его тыщи…К чему? Зачем? Неизвестно и ей.Просто так. Для духовной пищи. Потом очнётся, как от вина,Вздохнёт, отлежится и скажет сторожко:«Дал бы, сынок, сахарку старушке,Но только пускай не знает она». И я, подмигнув, забираюсь в «лог»И зазываю жену из «зала»:«Дай-ка, рыжик, для мамы кулёк,Но так, чтобы ты, понимаешь, не знала!» И мать уходит. Держась за карниз,Бережно ставя ноги друг к дружке,Шажок за шажком ковыляет вниз,Вся деревянненькая, как игрушка,Кутая сахар в заштопанный плед,Вся истекая убогою ранкой,Прокуренный чадом кухонных лет,Старый, изуродованный жизнью ангел.И мать уходит. И мгла клубится.От верхней лампочки дома темно.Как чёрная совесть отцеубийцы,Гигантская тень восстала за мной. А мать уходит. Горбатым жукомВ страшную пропасть этажной громады,Как в прах. Как в гроб. Шажок за шажком.Моя дорогая. Заплакана маты…

Битые яблоки пахнут вином,И облака точно снятся.Сивая галка, готовая сняться,Вдруг призадумалась. Что ты? О чём?Кружатся листья звено за звеном,Черные листья с бронзою в теле.Осень. Жаворонки улетели.Битые яблоки пахнут вином.

Что ни ночь – один и тот же сон.Как я жаждал наступленья ночи! С чего всё это началось?Однажды,Когда я шёл на службу к десяти,Мне встретилась в пустынном переулкеОна.Мы разминулись.В ту же ночь,Хоть я совсем о девушке не думал,Приснилось мне, что я ей поклонился.Она ответила и улыбнулась. На следующий день, когда я сноваПошёл на службу к десяти, онаМне встретилась в пустынном переулке.Под мышкой у неё была ракеткаВ клеёнчатом чехле.Я поклонился.Но девушка с надменным выраженьемОткинула головку.Этой ночьюМне снилось, будто мы сидели рядомНа голубой скамейке у воды.Лица я не запомнил, но приметилЛишь ямочку на подбородке…УтромЯ снова поклонился ей. ОнаПо-прежнему откинула головку,И я увидел ямочку, которойНе видел наяву.На этот разМне снилось: девушка сидит на камне,А я в самозабвении сжимаюЕё колени, милые колени,Крутые, как бильярдные шары.Но больше я не кланялся. К чему?Ведь эта недотрога всё равноНе обращала на меня вниманья. С тех пор прошло немало дней. И всё жеВсе свои ночи проводил я с ней.Она меня не замечала днём,Но в полночь приходила, целовала.Шептала девичьим своим дыханьемЗаветные слова, которых яЕщё ни разу в жизни не слыхал. Как я был счастлив!Что за чудо – сон…Кто мог мне запретить?Мы с ней, бывало,Лежали в дюнах у морской губы,Схватившись за руки, бросались в волны,Плескались, хохотали – всё как люди,Но утром, утром… В переулке сноваОна, любимая. Пройдёт, не глядяИ даже отвернувшись. Белый свитер,Такой пушистый… Клетчатая юбка…На каучуке жёлтые ботинки…А я? Я думал: «Знаете ли вы,Что вы – моя? До трепета моя!» Ушли недели, месяцы ушли.И вдруг в один из августовских днейОна прошла в кровяно-красном платьеИ на рукахнесла ребёнкав сон…Теперь она приснилась мне женой,А мальчик… Он, конечно, был моим.И вот тогда-то среди бела дня.Когда я шёл на службу… И она…Я вдруг остановился перед ней.Как бык пред матадором, – будь что будет! –И чувствовал, как на моём лицеВсе мышцы заплясали, точно маска…«Я больше не могу! – вскричал я зычно,И переулок отозвался гулом. –Поймите, больше не-мо-гу!»ОнаИспуганно взглянула на меняИ шёпотом ответила:«Я тоже…»

Ничего не случилось, пожалуй,Просто шла кавалерия вниз:Впереди комиссар возмужалый,В стороне молодой гармонист. Небеса о грозе и не помнят.Пела проволока за столбом.Горожанки глядели из комнат,И меж ними одна в голубом. Ничего не случилось, пожалуй,Просто шла кавалерия вниз:Впереди комиссар возмужалый,В стороне молодой гармонист. Молодой, золотой, загорелый,Он рванул и оскалил коня:Это в синих глазах загорелосьБирюзою пятно из окна. Ничего не случилось, пожалуй,Просто шла кавалерия вниз:Впереди комиссар возмужалый,В стороне молодой гармонист. Комиссарское сердце из бояВышло громким и чёрным, как гром,И по нём-то пятно голубоеГолубиным скользнуло пером. Ничего не случилось, пожалуй,Просто шла кавалерия вниз:Впереди комиссар возмужалый,В стороне молодой гармонист. Вот пошли по базару и в горку –Перетоп лошадей вороных…Но один расстегнул гимнастёрку,И зарылся другой в воротник. Ничего не случилось, пожалуй,Просто шла кавалерия вниз:Впереди комиссар возмужалый,В стороне молодой гармонист.

Понимаю, что жалит гадюкаЗаблудившегося порося,Понимаю, что хищная щукаПерекусывает карася, Что орёл, унеся черепаху,Разбивает её о скалу,И что муха – мир её праху –Звенит в паутинном углу; Понимаю, что дикобразДикобраза обходит с краю,И что ворон ворону глазНе выклюет – понимаю, Но того, что издревле, от века,Просвещаясь на каждом шагу,На замок человек человекаЗапирает, – понять не могу!!

Глуп, как поэт. Наука ныне полна романтикиПланк, Лобачевский, Эйнштейн, Дирак…А где-нибудь на просторах АтлантикиЖивёт на краю эпохи дурак.Атомный лайнер приходит, как облако,Луч его стаю акул пережёг.А дурачок невзрачного обликаТихо выходит на бережок.Сидит он в чудесной тинистой тайне,Счастьем лучится все существо.Ах, поскорей бы умчался лайнер:Русалка боится шума его.И лайнер уходит, уходит, уходит,Как именинник, по горло в дарах…Вы, умники, знаете все о природе,А вот русалку целует дурак.

Красные краги. Галифе из бархата.Где-то за локтями шахматный пиджак.Мотькэ-Малхамовес считался за монархаИ любил родительного падежа. Полчаса назад – усики нафабрены,По горлу рубчик, об глаз пятно –Он как вроде балабус обошёл фабрику,Он! А знаменитэр ин Одэсс блатной. Там в корпусах ходовые девочки,У них ещё деньжата за ночной «марьяж» –Сонька, и Любка, и Шурочка Первая,Которую отбил у всего ворья. Те повыходили, – но снаружи не сердятся,Размотали чулок и, пожалуйста, – на…Вы ж понимаете: для такого мердэраЧто там может значить бабья война?.. Мотькэ хорошо. Чем плоха профессия?Фирма работает – и ваших нет.На губе окурок подмигивает весело,Солнце обляпало носы штиблет. Но тут вышел номер: сзади рабочие.Сутенёр на тень позыривает скосу…Вдруг: «Стой!» Цап за лапу:«Кар-роче…»Брови вороном на хребет носа. Губы до горла лицо врезали,Зубы от злобы враскошь – пемзой…Оробели ребята… Обмякло желе-то…Взяла тута оторопь и Тамбов, и Пензу. Мотькэ-Малхамовес идёт по Коллонтаевской…Сдрейфили хамулы, – холера им в живот!..Он уже расходился, руками махаетсяИ ищет положить глаз на живое. И вдруг ему встрелись и совсем-таки нечаянноХунчик-дер-Заика и Сашка Жмых.Ну, как полагается, завернули в чайнуюИ долго гиргиркали за стаканом на троих. А на завтра днём меж домов пятиярусныхК магазину «Ювелир М. Гуревич и сын»Подкатил. Грузовик. Содрогаясь. Яростно.Волоча. Потроха. У мускулистых. Шин. Магазин стал. Под наблюдением «приказчика»Зелёных и рыжих два бородачаНе спеша выносили сундуки и ящикиИ с шофёром нагружали оцинкованный чан. Когда же подошли биржевые зайцы,Задние колеса прямо в них навели:«Я извиняюсь: магазин перебирается,На следующем квартале есть ещё один ювелир». Внутри ж сам хозяин и все покупателиВнавалку, как бараны, пёрли в стену,Налезли на мозоли и опять-таки пятились,И один дёр другого за штаны тянул. А над ними с фасоном главного махера,Успев отскочь до дверей смерить,Мотькэ-Малхамовес за хвост размахивалСиним перцем фаршированную смерть. «Господин Гуревич, вы неважно выглядите,Может быть, что-нибудь, не дай бог, съели?Молодой человек, дайте ж место родителю!Что это за такое, на самом деле. А вы? Эй, псс!.. Белый галстук!.. Тросточка…Извинить за выраженье, – вы теряете брюк.Мне чтобы было за ваши косточки –Вы же так простудитесь: на самом сентябрю». «Нет, кроме шуток, – что вы смотрите, как цуцики?Вы ввозили сюда, мы вывозим туда.В наше время, во время революции,Надо же какое-нибудь разделение труда». Никакая статуя и никакой памятникНи тут, ни за границей, ни где-нибудь ещё,Наверно, не рассаживались так нагло в памяти,Как вот этот вот налётчик, кривоногий чёрт. В конце же концов, когда все были как пьяницы,Он поставил бомбу коло самых дверей:«Ша! Эта бомба уже от взгляда взрывается,И только через час в ней потухнет вред…» Но только их зажмурили через шторы рыжие,Мотькэ с автобуса закричал: «Мура!Какую жар-птицу вы там думаете высиживать?Ведь это же не бомба, а просто бурак…»

Народ!Возьми хоть строчку на память,Ни к чему мне тосты да спичи,Не прошу я меня обрамить:Я хочу быть всегда при тебе.Как спички.

Нельзя на допросе бравировать, право,Но и робеть, конечно, нельзя.Красивая женщина хищного нраваДопрашивала, по страницам скользя. Поскольку все трое были студенты,Мадам вспоминала университет:Мелькали «презумпции», «прецеденты»,Но я на всё отвечаю: «Нет!» Но я, стараясь не падать духом,Гнал свои мысли куда-то вбок.Чтоб сделаться внутренне тугоухим,Безмятежным, как голубок, И этим ничуть не выдать испуга,Унять в коленках проклятую дрожь,Иначе не только эта хапуга –Я сам себя не поставлю в грош. Она говорила мне: «Образумьтесь!Карьеру кладёте вы на весы»,А я размышлял среди всяких презумпций:«Какого цвета на ней трусы?» (В раскрытых дверях, просыпаясь нередко,Дежурит жандармская борода.)«Розовые? Едва ли: брюнетка.Синие? Вряд ли: она молода». – Сосед! – шепчу я. – Одно лишь слово:Какого цвета трусы на мадам?– Трусы? А чёрт их знает! Лиловы.Слушайте: мы ж накануне драм… И он опять повторяет всё то же:Мол, сам не знает, откуда ружьё.Но что за вкус у всей молодёжи?Лиловых не может быть у неё. Входит конвой. Загремели скамьями.Сейчас уведут. Но каков же ответ?И я с деревянными желвакамиСпросил: «Какой ваш любимый цвет?» Она улыбнулась: «Какой? Лимонный».Меня затолкали в спину и бок.Но я ухмылялся, чуть-чуть охмелённый,От хитрой интимности счастлив, как бог.

Легко ли душу понять?В ней дымкой затянуты дали,В ней пропастью кажется падь.Обманывают детали.Но среди многих приметОдна проступает, как ноты:Скажи мне, кто твой поэт,И я скажу тебе – кто ты.

Я хочу быть самим собой.Если нос у меня – картофель,С какой же стати гнусить, как гобой,И корчить римский профиль?Я молод. Так. Ну и что ж?К философии я не падок.Зачем же мне делать вид, что ножТорчит у меня меж лопаток?Говорят, что это придёт,А не придёт – не надо.Не глупо ли, правда, принимать йод,Если хочется шоколада?Я молод и жаден, как волк,В моем теле ни грамма жиру.В женских ласках, как в водах Волг,Я всего себя растранжирю.Мне себя не стыдно ничуть,Я хочу быть самим собою:Звонами детскости бьёт моя грудь,И я дам ему ширь – бою.Нет, не Байрон я, не иной,Никакой и никак не избранник;Никогда ничему я не был виной,Ни в каких не изранен бранях;Не сосет меня ни змея,Ни тоска, ни другая живностьИ пускай говорят: «Наивность».Хоть наивность – зато моя.

Голубой, с меховою опушкой,Обвивающей пеною зоб,И с морщинисто-лысой макушкой,С шоколадновым гребнем на лоб –Над ущельями в хаосе дикомОн угрюмо оглядывал тьму.Для чего и родиться великим,Если не с кем сразиться ему?

Как музыкален женский шёпот,Какое обаянье в нём!Недаром сердце с детства копитВсё тронутое шепотком.Люблю, когда в библиотекеТихонько школьницы идутИ, чуть дыша: «Евгеньонегин» –Губёнки их произнесут.Иль на концерте среди нот,Средь пианиссимых событийЧужая девушка прильнётИ шепчет в ухо: «Не сопите!»Но сладостней всего, когдаСебя ты жаром истомила,Когда ты крикнуть хочешь: «Да!»А выдохнешь: «Не надо… Милый…»

Нет, я не вспомню – где, когда,В каких эпохах и пустыняхУ глаз моих, от ночи синих,Певала лёгкая вода.Сосать болтливую струюПо вечерам сходили лоси,И собирал я на откосеКровь распалённую мою.И не забыть мне этот хряскКрестца, рассеченного лапой,Его зарезанного храпаИ тела конвульсивный пляск.Не помню – где. Но и теперь,Когда забьётся жилка тугоНа шее брата или друга,Во мне ворочается зверь.И вянет бойкий разговор,И пальцы прыгают в колено,И я с усилием на стеныПеревожу свой жёлтый взор.