Стихи Елизаветы Полонской

По берегам реки забвенья,Где краскам жизни места нет,Проходишь ты мгновенной тенью,Чуть видной тенью прошлых лет. А ты любила радость жизни,Восторга творческого боль,Улыбку сына, дом в отчизнеИ крепкой галльской шутки соль. А ты жила — как по ошибке,Жила не так, не с тем, не там, —И доброту твоей улыбкиЯ вспоминаю по ночам. Как быстро ты перелисталаВсей жизни пеструю тетрадь!..И я должна была — я знала —Тебя за руку удержать.

Пытливый ум не ведает преград,Нет разницы между дождем и солнцем.Давид, не покидая Ленинград,Ты путешествуешь и станешь каледонцем. С подарка моего сотри густую пыль,Прочти сей гид и через час, не боле,Табак, индиго, кофе, кошениль,Как переводы будешь насаждать и холить. На Моховой, жилплощадь разделя,Ты будешь утверждать с отрадным вздохом:“На Моховой не обрастаю мохом,Есть в Каледонии заявка на меня”. И будет сын твой, юный Исаак,Зампредом Каледонского Совета,— Настанет день, я предвещаю так!Я очень редко вру,Елизавета.

Пуст целует и пьет кто захочет,Не хочу ни любви, ни вина.Я бессонною светлою ночьюИ певучей строкою пьяна. И встает над страницей бумажнойПенье лютни и яростный вой,Низкий голос сухой и протяжный,Анапестов магический строй. Да, поэмы такой безрассуднойИ печальней не встретилось мне.Лебеденок уродливо чудный,Народившийся в волчьей стране. И мне видится берег разрытый,Низкий берег холодной земли,Где тебя с головой непокрытойТоропливо на казнь повели. Чтоб и в смерти, надменный и гордый,Увидал, перед тем как упасть,Злой оскал окровавленной мордыИ звериную жадную пасть.

Ты был хайбрау, — ты в этом неповинен:Уже в пять лет Дагерр провинциальныйПортрет твой детский выставил в витрине,С глазами ангела и с тросточкой нахальной. Ты шел своей дорогой — трудной, дальней.Высокомерно прожил ты в пустыне.Что сверстники?! Ты знал — их слава минет,Ты их казнил улыбкою печальной. Лишь книги ты еще любил на свете,И были радостью тебе чужие дети.Ты ничего не ставил выше чести.Горжусь, что я была твоей сестрой,Мой милый брат, мой дорогой хайбрау.— Пусть Пуговичник заберет нас вместе!

Скуластая рожа, раскосый глаз,Надвинута шапка в самый раз.Звезда на шапке, а в небе крест, —Не верю я Богу здешних мест. На взморье пушки… Ты слышишь гарь, —Петух червонный, законный царь.Худая по ветру, босая шинель,А ветер древний, стара метель. Безлюден город, повсюду снег.Один на дозоре стоит печенег.

О Россия, злая Россия,Не твоя ли я плоть и дочь?Где я песни возьму такие,Чтобы злобу твою превозмочь? Не жалеет и слушать не хочет,Только скажет: “Чужая, уйди”.Только страшное что-то пророчитМне звериное сердце в груди. Разве я для тебя — чужая?Отчего ж я так горько люблюНебо скудное скучного краяИ непышную землю твою? Разве я не взяла добровольноСлов твоих тяготеющий груз?Как бы не было трудно и больно,Только с жизнью от них отрекусь! Что ж, убей, но враждебное телоСредь твоей закопают земли,Чтоб зеленой травою — допелаЯ неспетые песни мои.

Если это конец, если мы умрем,Если гибель постигнет нас, —Пусть останется людям в века и в векаНесложный этот рассказ. Как бутылку в море, в крушенья час,Суеверно бросал мореход,Чтобы весть о погибшихНа землю дошла из пропасти синих вод. Так моей неумелой водят рукойТе, что темней меня,Чтобы повесть об этих горячих годахДошла до другого дня.

Бьет барабан сухой и гулкий.Играет медь, идут полки.Бьет барабан сухой и гулкий.Слагаем нежные стихи. Играет медь, идут полкиСтремительно, неудержимы.Слагаем нежные стихи,Для нас слетают серафимы. Стремительно, неудержимы,Пройдут над царственной Невой.Для нас слетают серафимыПод звуки арфы золотой. Пройдут над царственной Невой,По улицам пустым и звонким.Под звуки арфы золотойПоэт становится ребенком. По улицам пустым и звонкимИх беспокойный рок влечет.Поэт становится ребенком,И время замедляет счет. Их беспокойный рок влечетПо площадям, по переулкам.И время замедляет счет.Бьет барабан сухой и гулкий.

В турнирах слова опытный игрок,Он знает силу шахматного хода.В нем талмудистов славная породаИ жив германской мудрости урок. Он времени познал последний срокПо Книге Бытия, из темных книг Исхода.Он после бурь семнадцатого года —Последний метафизики пророк. Но у людей иные есть уставы,Восторги мысли и утехи славыНе могут заменить любовный яд,И он, как мы, томится сладкой мукойИ ждет случайности, и верною порукой —Двух карих глаз смиренно дерзкий взгляд.

Охотницей окликнуты подруги;Умчался лесом пестрый хоровод…Что ж ты стоишь, о нимфа, в тесном круге?Псы заливаются — вперед, вперед! Не девушкой причудливой и ломкой,С ключом иль чашей в сложенных руках,–Ты мне предстала в этот вечер громкоС улыбкою на стиснутых губах. Был Петербург там, за фронтоном зала…Ноябрь, Фонтанка, черная вода…Ты или я так медленно сказала:Ты закатилась, тонкая звезда! Погибнешь ты, и темная улыбка,И тайный блеск еще девичьих глаз.Прислушайся, как торжествует скрипкаВ последний день, в ее последний час.

Рыжий петух, хорошо тебеНавстречу солнцу кричать “кукареку”.Настанут перемены в твоей судьбе:Будешь когда-нибудь и ты человеком!Забудешь запах земли дождливойИ вкус червей в навозной куче,На крепкий весенний гребень свойШапку с наушниками нахлобучишь.Портфель под крылом и дугою грудь…Не просто петух, а “важная птица”!И если мы встретимся как-нибудь —Ты можешь забыть мне поклониться…

И в дикую порфиру прежних летДержавная порфира облачилась. Не грифелем по аспидной доске,Не в воздухе винтом аэроплана,Нет, врезанная в глине и пескеЕще зияет земляная рана. Но человек, смиренно покорясьВрагам — морозам, солнцу, ветру, зною, —Сознанья наконец утратил связь,Стал костью, пылью, порослью лесною.

На Васильевском острове гул стоит,Дребезжат, дрожат стекла в Гавани,А в Кронштадте пушки бухают.Над Невой воронье кругом кружит…Отощало око, воронье, за зиму;Стали люди и сами падаль есть.Где бы клюнуть мясца человечьего?На проспекте отряд собирается. Отряд на проспекте собирается,По панели винтовки звякают.Стороною обходят прохожие:Кто не глядя пройдет, нахмурившись,Кто, скрывая смешок, остановится,Кто негромко вымолвит: “Бедные…Молодые какие, на смерть идут!”А пройдет старуха — перекрестится. А пройдет, — перекрестится, старая,Перекрестится, оборотится, —Станет щурить глаза слеповатые,Не узнает ли сына Васеньку,Не его ли стоят товарищи?Постоит, посмотрит, махнет рукой,Видно, плохи глаза старушечьи.И домой потрусиvт на Васильевский. И домой придет, опечалится.И не знает того, что сквозь мокрый снег,Через талый лед, сквозь огонь и смертьПробирается цепь солдатская.Проберется сын ее невредим,Пронесет безрассудную голову.Не возьмет его ни страх, ни смерть.Крепче смерти тело горячее!

За то, что ждали знаков и чудесИ думали, что кто-нибудь воскрес,За то, что нас смутил внезапный страх,За то, что мы рассеялись как прах, За то, что — маловерны и темны, —Не ступим за черту обещанной страны,За то, что мы роптали день за днем, —Свершится казнь: в пустыне мы умрем.

Все торопишься, думаешь: “ЗавтраОт докучливых отвяжешься дел…” —Ведь ты болен желаньем пространства,Ведь ты слышишь полет лебедей… Завтра, завтра… Еще усилье!То семья… то беспомощный друг…Моль съедает тем временем крылья,Гложет жизнь твою скрытый недуг. И в прекрасное майское утроВ чистом зеркале видишь ты —Сединой пересыпаны кудри,Расплылись, потускнели черты. Вот уж завтра на свежей могилеСкажет друг твой печальную речь —О напрасно растраченной силеИ о том, что-де надо беречь.