Ша-Лава-Лава-Лава-Лава

Краснообск. Новосибирская область. 1993 год.

 

Катя родилась в тот самый миг, когда мамин пульс остановился. Как будто девочка, появляясь на свет, невольно обменяла одну жизнь на другую — и всю дорогу потом несла этот долг, сама того не зная. Матери было шестнадцать, отцу — восемнадцать. Они полюбили друг друга на самой острой грани юности, где всё кажется вечным. Но вечной оказалась только память. У Катеньки глаза были мамины, поэтому отец любовался своей Катюшкой.

 

Он больше никогда не женился. Не потому, что не встречал женщин, — он просто не подпускал их к порогу, словно мачеха была заразой, словно одно её появление могло переписать ту единственную, неповреждённую главу его жизни. «У моей Катюшки не будет чужой тётки», — говорил он себе и держал оборону.

 

Когда Кате исполнилось пять, отец, словно устав от тяжести земной жизни с ее постоянными проблемами и с головой ушёл в православие. Девяностые тогда только начали просыпаться от долгого безбожия, и люди искали спасения, как сухие губки — влагу. Отец винил себя в смерти жены и перед единственной иконой в доме шептал: «Господи, если бы я подождал года два, может, она бы осталась жива». Он не знал, что сам себе задаёт вопрос, на который нет ответа.

 

Каждое утро он провожал Катю в садик, потом до семи вечера разгружал фуры, собирал шкафы, выносил чужие сортиры и ржавые ванны. У него было ровно полчаса, чтобы вбежать домой, смыть с себя запах непосильного мужского труда и успеть за дочкой. Катя иногда ныла: «Пап, забери меня пораньше». А он улыбался той особой, усталой улыбкой: «Детский сад — твоя работа, Катюш. Люди на работе сидят до вечера». Она надувала губы, но соглашалась, потому что верила отцу всегда.

 

По выходным они уходили в лесопарк надолго — на четыре, на пять часов. Отец носил её на плечах, пятилетнюю, как драгоценный груз, и рассказывал о царе Соломоне, о Троице Пресвятой, о том, как из‑за грехопадения людей и одного запретного плода первые люди лишись рая. Катя слушала, разинув рот, и думала: «Как же хорошо, что у меня есть он, мой родной и любимый папка». Эти прогулки были для ребенка чем-то очень ценным, почти святым.

 

Годы шли. Отец старел не по дням, а по часам — тяжёлая работа выгрызала из него остатки былого здоровья. В шестом классе Катя застала его дома на больничном: спина окончательно сдалась, отец сорвал спину. Он пролежал неделю, глядя в потолок, а потом устроился на бензозаправку — заправщиком. Вонь бензина и смазки въелась в его кожу, ноздри, лёгкие, но он улыбался водителям дорогих машин, «семенил» и брал чаевые, чтобы у Кати было всё, что нужно.

 

---

 

2004 год.

 

Катя поступила на исторический факультет. Они с отцом по‑прежнему гуляли в лесопарке, только теперь она держала его под руку, а не он — её. Они обсуждали империи и княжества, Киевскую Русь, Византию, Древний Рим, словно перелистывая мировую хронику, и отец, не получивший образования, с гордостью смотрел на дочь-первокурсницу.

 

В группе она увидела Игоря Истомина. У него были глаза цвета осеннего неба и пепельные волосы, он был похож на настоящего рыцаря из сказки или девичьих фантазий. Он сел рядом с ней на первой же лекции и заговорил о Столыпине — и Катя поняла, что тонет. Они вместе пили кофе в кафе, гуляли по тому же лесопарку, и Игорь казался ей самым добрым и верным.

 

Однажды, проходя мимо гаражей, она увидела, как третьекурсники избивают парня. Жестоко, ногами. «Кто это?» — спросила она, прижав ладонь ко рту. «Да Яшка, цыган со второго. Наверное, стырил что‑то», — бросил Игорь и потянул её дальше. «А если не он?» — спросила Катя. «Цыган нигде не любят, пошли-пошли», — отрезал Игорь, и Катя вдруг впервые почувствовала в нём что‑то холодное и чужое.

 

В тот вечер, вернувшись из кино, она застала отца с потухшим взглядом. В его глазах стояла такая боль, будто он уже всё знал. «Ложись спать, Катюша», — только и сказал. Она хотела спросить, но язык не повернулся.

 

Через месяц он сам всё сказал. «Рак простаты, доченька. Заправка эта... проклятая». Слова упали, как камни... Катя ушла в комнату, открыла ноутбук и вбила в поиск «рак простаты». Ответы: «Невыносимая, адская боль», «московский генерал выпрыгнул из окна от болей», «военный застрелился из табельного оружия». Она захлопнула ноут и уткнулась лицом в подушку, слезы лились по ее лицу.

 

Апрель пришёл с трубкой. Катя вернулась с пар и застала отца на кровати: из живота торчал катетер, к ноге был привязан мочеприемник, на дне которого плавали кровавые сгустки. Она упала перед ним на колени, тряся его за руку. А он только сказал: «Ничего, дочка, это просто мочеприемник, не бойся».

 

Он стеснялся. Привязывал к ноге платок, чтобы скрыть унижение. А по ночам за стенкой выл как волк, скулил и бил кулаком в стену от боли. Катя перестала спать — она слушала, как уходит его жизнь.

 

Наутро она взяла академический отпуск. Игорь не понял: «Катюша, а я как же?» — «Как‑нибудь, Игорёчек», — еле-еле улыбнулась она.

 

Затем Катя поехала в больницу, зашла к врачу. В больнице врач отрезал: «Обезболивающие? Всем нужны. У меня таких нет! У нас Краснообск, не Москва. Бог терпел и нам велел, юная особа! Сорок тысяч – аналог — в Новосибирске, но не факт, что дадут». «Дайте адрес», —глаза Кати наполнились слезами ... «Уходите», — сказал врач, но адрес написал.

 

Ночью она сжимала бумажку в кулаке, а утром пошла в магазингде требовались продавцы. «Тебе сколько лет, девочка?» «Восемнадцать» «По двенадцать часов в день за прилавком простоишь?» «Простою» - ответила Катя «Тринадцать тысяч в месяц», — сказала тётка. «Мне надо больше и быстрее». Тетка округлила глаза «Ты дура?» — «Нет. Я согласна».

 

Вечером она решила пойти к брату отца – дяде Ване, унизиться, попросить взаймы. «Всё же не чужие люди» думала Катя. Она потратила полчаса на дорогу, дядька широко распахнул перед ней дверь, проводил в комнату. Помнила последнее только, как лепетала про мочеприемник и про сорок тысяч, как его глаза налились кровью, как у быка который увидел красную тряпку, как он повалил её на диван, а люстра над головой мигала, мигала, как пульс, который вот‑вот оборвётся. Утром он сунул ей в ладонь мятую пачку и вытолкал за дверь.

 

Она купила лекарства. Сделала укол сама. И начала жить в тени собственного тела.

 

Дядя Ваня познакомил её с какими-то другими мужиками.... Слухи поползли быстрее, чем можно было представить. Однажды вечером, когда Катя возвращалась с тяжёлыми пакетами из продуктового магазина, во дворе её встретил Игорь с друзьями. Они шли за ней по пятам, насвистывая ту самую мелодию фактор 2 — «Шалава‑лава‑лава‑лава. Глотая дыыым от сигарет….». Игорь крикнул вслед: «Эй, бляdiна, почём у тебя анал?» Катя вбежала в подъезд и захлопнула дверь так, будто закрывала вход в ад.

 

Отец, уже в бреду, однажды слабой рукой сбросил коробку с лекарством на пол и прошептал: «Не надо, дочка». Повернулся к стене и заплакал. А потом выдохнул: «Как же так, Катюш? Я тебя всю жизнь поднимал, а под конец сам всё испортил?»

 

Он умер у неё на руках через две недели в агонии. Просто перестал дышать — как будто боль наконец отпустила его в долгожданный сон.

 

На похороны пришёл только один Яшка — тот самый цыган. Он стоял в стороне, мялся, а потом опустился перед плачущей у свежей могилы Катей на колени и стал целовать её руки. «Не трогай меня, Яша. Я грязная. Я шлюха. Я буду гореть в аду». — «Ты святая, Катенька. – отвечал Яшка- Ты святая. Поехали со мной отсюда. Далеко- далеко. Навсегда».

 

Они уехали в Казань. Там у них родилось четверо детей. И Катя навсегда забыла Краснообск.