Странствия Агасфера
… за чьи, неведомо, но тяжкие грехи…
Ю. Левитанский
[Фрагмент]
…Солнце словно сплющилось с полюсов и превратилось в головокружительно вертящийся полыхающий диск. Небо истлело, и выродилось в мёртвую угарную массу. Воздух проникал в лёгкие, но лишь иссушал их.
В какой-то миг ему показалось, что он сошёл с ума: он совсем не знал, куда и зачем идёт. Хотел остановиться, дабы вспомнить и обдумать, но не мог, хотел свернуть за угол, но опять же не мог — кто-то словно толкал его в спину, и он сворачивал лишь тогда, когда ему приказывал его незримый, глумливый поводырь. Иногда кто-то окликал его, он понимал, что кличут именно его, но не оборачивался и через мгновенье забывал. И самое главное: он с каждым шагом отдалялся от мира устоявшихся предметов и понятий в пугающий тоской и бесприютностью хаос. Ощущал себя уже не человеком, а некоей безволосой тварью, лишённой разума и сердца.
На мгновенье сознание словно прояснилось: на углу, возле гончарной мастерской его едва не сбил с ног человек, худой как щепка, жилистый, с многодневною щетиной, мокрым подбородком и выпученными, воспалёнными глазами сумасшедшего. Он глянул на него, словно стараясь запомнить, затем зло ощерился, толкнул в грудь растопыренными ладонями, бросился бежать дальше. Однако не пробежав и нескольких шагов, остановился и глядя на него с непонятным ожесточением, ткнул пальцем в его сторону и что-то выкрикнул сорванным голосом. «Ты! Я тебе говорю. Иди… Иди туда!» — услышал он наконец. Выкрикнув это, незнакомец, вдруг, точно спохватившись, подпрыгнул и помчался дальше, бессвязно крича.
«Это ж вы поглядите на счастливца! — услышал он женский голос прямо возле себя, — А вот почему такое счастье, скажите мне? Да ещё в такой день. А ещё говорят, в Пасху Господь помогает праведникам. Ха! И сыскали ведь праведника. Бар-Аббан!!
Он смутно припомнил, что это тётушка Тала, жена владельца овощной лавки, что возле Дамасских ворот. И тогда он вдруг схватил её за руку, словно именно в ней, грузной, вечно прихрамывающей, разговаривающей с сиплой, насморочной одышкой тётушке Тале — единственное его спасение. От чего — он сам не ведал.
«Что ты хочешь? — тётушка Тала опасливо отстранилась и вырвала руку. — Ты не мозги ль себе испёк на солнце?»
«Тётя Тала, — во имя Господа единого, скажите…»
Он замолк, точно споткнувшись, потому что не знал: а что именно он хотел бы услышать от тётушки Талы.
«… скажите, — он спохватился, увидев, что тётушка Тала раздражённо нахмурилась, явно намереваясь уйти, — скажите, а… кто был тот человек? Ну вы ещё назвали его Бар…»
«Бар-Аббан? Тебе таки позарез надо знать Бар-Аббана? Не думаю, что тебе это пойдёт на пользу, детка. Бар-Аббан это вор и убийца, чтоб ты знал. Да ещё контрабандист и фальшивомонетчик. Правда, неплохо для праведника? Его как раз сегодня должны были казнить, и поделом бы ему, прости меня, Господи! Но добрые наши горожане таки решили его помиловать! Ха, вы только подумайте! Хороша доброта! Им непременно понадобилось отправить на смерть того замухрышку с севера. Ты его видел? Я тебя спрашиваю! Нет? Зато я видела. Он же пташки не обидел за всю жизнь, я это чую печёнкой, а его — на этот нечестивый крест, сохрани Господи! Как говорил мой дядя Зейра, ежели толпа одержима сделать добро, не становись на её пути — костей не соберёшь. И ведь добились своего добрые люди. Поди теперь, полюбуйся. Или я, старая дура, ничего не понимаю, или, мир опять сошёл с ума… Стой, — глаза её недоверчиво сузились, — а отчего тебе надо знать об этом? Ты не из тех ли, кто ходил толпой за тем галилеянином»
«Нет, — с усилием ответил он, ибо слова затвердели и растрескались, как глина на солнцепёке, -— Просто этот Бар-Аббан, или как его звать его, так посмотрел на меня, будто… будто я знал, что-то, чего только он да я знаем. И ещё он сказал: иди туда, и указал в сторону Львиных ворот…»
«А, ну так иди, коли сказал! А я вообще ничего не знаю, ибо какого мне пса это знать?» — Тут лицо тётушки Талы, скорчилось, словно разом ссохлось изнутри. Она отчуждённо отстранилась и заковыляла вперевалку в сторону Нижнего города.
И тогда снова грянул в ушах стихший было тоскливый, безостановочный гул безумия. То была сумбурная мешанина голосов, грибовидный смерч, в котором особенно мучительно выделялся один — беспощадно пронзительный, злой и властный, он вгрызался в его сознание, как алый червь в яблоко. Это были даже не конкретные слова, а выкрики, которые при всей бессмысленности, выстраивались в совокупности в некую беспощадную цепочку, одновременно сковывающую и погоняющую.
Мощёная розоватым булыжником дорога вдруг щербато оборвалась, и тотчас в лицо жгуче полыхнуло раскалённой каменистой пылью. Это была Гулгатта. Воистину, про́клятое место. Когда-то в детстве сходить ночью на Гулгатту было высшей доблестью. Он, кажется, так и не решился. Человечьи кости с Гулгатты служили предметами ворожбы и приворота у сирийских гадальщиц. Их даже подбрасывали иногда во дворы к недругам.
Ветер вдруг стих, вообще исчез, будто не стало на какой-то момент в мире воздуха и движения, а потом вновь полоснул по лицу наотмашь бурой плетью песка и каменного крошева. Он видел бегущих навстречу людей, кто-то из них громко звал кого-то, кто-то смеялся, кто-то проклинал кого-то. И когда толпа схлынула наконец, пала с небес лиловая тьма, а затем хлынул тяжёлый, бьющий волнами ливень.
Он обнаружил себя на вершине холма, и вокруг не было ни души. Только он, тугие пляшущие полотнища беспросветного ливня, и то, что он боялся увидеть более всего на свете.
«Видел? — тот голос внутри произнёс наконец отчётливо и негромко. — Теперь — иди! Теперь ты никто. Даже не тень. Ты — тень от тени!»
