Сердце-сердце, кто тебя сильно разбил...
— Сердце-сердце, кто тебя так сильно разбил?
— Никто не бил, —
отвечает красная фигура с листа,
— Непогода и нежность, —
говорит за лопатками мышца.
А на улице метель, не пройти никуда,
кто-то с неба скинул бутылочное стёклышко
и я теперь смотрю на печаль и тревогу увеличенных масштабов.
Сердце-сердце, тук-тук, тук-тук, —
тревога превращается в злость,
которой ещё пойди, найди выход.
Я купила маракасы, колокольчик и молоток,
чем ни стучи, а всё равно остаётся внутри
большое и толстое чувство,
наверное поэтому про злость не принято писать, —
это тебе не нежность, чувство тонкое, звонкое и дрожащее,
и не любовь, хотя настоящая любовь —
тоже очень толстое чувство.
Иногда в чувствах вырастают эмоциональные бляшки:
раз сорвалась, два сорвалась, на третий стоишь и не помнишь,
что такое с тобой начинается,
что такое тебя захлёстывает: любовь или злость.
Колокольчик звенит третий раз,
словно все мы собираемся на спектакль,
но на самом деле идёт урок,
мы учимся понимать друг друга,
так и не научившись понимать себя, —
далековатые вещи так часто сближали,
что каждая вещь потеряла имя,
и каждое имя потеряло чувство,
остались только бутылочные стёклышки,
которые падают и падают с неба,
а захочешь — не найдёшь.
И не ищешь ничего на этом основании,
потому что за каждым шагом стоит огромная усталость,
ведь шаг этот нужно делать в абсолютной пустоте,
лишённой имени и имени.
Я собиралась весь ноябрь писать о счастье,
но где его взять, настоящее счастье?
Если только в настоящей тоске,
которая отступает всё дальше и дальше,
того и гляди растворится
в органическом средстве для мытья посуды.
Ужин съеден, а счастья нет,
стол накрыт, а разорены тарелки и не сосчитать приборы,
вот и жизнь прошла,
а звон колокольный всё равно остался где-то снаружи.
Зеркалистое это всё и пустое, —
никак нельзя сказать «жизнь прошла» в 36 лет,
никак нельзя сказать, что «счастья нет»,
но говорит ведь это всё какой-то коллективный автор,
сытый, умытый, обутый и абсолютно несчастный,
как будто счастье зависит от материальных благ,
хотя счастье — третье толстое чувство.
Злость, любовь, счастье — вообще-то на них мир держится.
