Сага о любви
Ответочка в свободном полёте фантазии:
Всё началось с пианино.
Нет, вру. Всё началось с того, что Гришка Отрепьев, самоуверенный наглец, позёр до мозга костей, балабол с жидковатой седеющей бородёнкой, которую он постоянно крутил на палец для придания себе интеллектуального вида, шёл по Нижней Кукуевке в поисках, кого бы осчастливить своим присутствием.
Было утро. Солнце вставало над помойкой, на которой сидел тощий ворон с философским выражением, клюющий какую-то падаль. Гришка нёс под мышкой новый донос — он их писал регулярно, на всех подряд, потому что считал себя не только великим волшебником, но и великим стратегом королевской мысли. Донос был на соседа, который громко кашлял по ночам и тем самым, по мнению Гришки, подрывал моральные устои многоквартирного общежития.
— Доставлю лично королю, — бормотал Гришка, поправляя колпак, из-под которого выбивались жидкие седые пряди. — И он наконец оценит мой талант. Тонкий ум, аналитический склад, поэтический слог. Я, между прочим, ещё и стихи лучше всех пишу. Не то что эти…
Он пересёк площадь и вдруг услышал звук.
Это был звук, от которого у нормального человека волосы встали бы дыбом. У Гришки давно уже нечему было вставать, поэтому он просто замер.
Кто-то играл на пианино. Если вообще можно назвать игрой то, что происходило в тот момент. Звуки выпадали из клавиш, как больные зубы из челюсти. Мелодия то взлетала до нечеловеческого визга, то падала в такие басы, что у Гришки заныла селезёнка.
— Что это? — спросил он у помойного кота.
Кот пожал плечами (был у него такой талант — пожать плечами, за что Гришка его уважал).
— Неважно, — сказал Гришка и направился на звук. — Я, как эстет и ценитель прекрасного, обязан…
Он не договорил. Потому что увидел её.
Она сидела за раздолбанным пианино, которое помнило ещё Наполеона. Инструмент держался на честном слове, синей изоленте и молитвах усопших мастеров. Крышка отсутствовала, три клавиши болтались, а педаль издавала звук, похожий на предсмертный хрип газели.
Но сама она…
Авдотья — а это была именно она, Гришка каким-то шестым чувством понял, что девушку с такими параметрами зовут именно Авдотья — сидела на табурете, подогнув кривые ноги под себя. Она была худа до прозрачности, словно её рисовал экономный художник, которому не хватило краски. Но это было не главное.
Главным был нос.
Он был произведением искусства. Торчал вперёд с такой гордостью, будто собирался открыть Америку раньше Колумба. Крупный, выразительный, с лёгкой горбинкой, он придавал её лицу то самое выражение, которое историки назвали бы «шнобелианский период». Но особенно поразило Гришку другое — её улыбка.
Она улыбалась, и эта улыбка была точь-в-точь как у Джокера. Широкая, безумная, немного маньячная и абсолютно неконтролируемая. Создавалось впечатление, что Авдотья знает что-то такое о мироздании, от чего нормальные люди плачут в подушку по ночам. Только Авдотья не плакала. Она играла.
— Квинтет для фортепиано с ошибками, — объявила она сама себе и грянула такое, что у Гришки выпала бородёнка из пальца, куда он её закрутил.
Он стоял и смотрел. И чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Нет, не сердце. Похоже, это был желудок. Но Гришка, будучи человеком недалёким, но романтичным, немедленно принял колики за приступ любви.
— Я пропал, — прошептал он. — Я, Гришка Отрепьев, покоритель… — он задумался, кого он покорил, и решил, что список слишком длинный, чтобы перечислять его в уме. — Я влюбился. В эту. С ножками колесом и носом, на который можно вешать шляпу.
Он крутанул бородёнку, поправил колпак и шагнул вперёд.
— Сударыня, — сказал он самым бархатным голосом, какой только мог изобразить человек, курящий дешёвый табак. — Ваша игра… она разорвала мою душу на тысячи маленьких, музыкальных кусочков. Я поэт. Я волшебник. Я сочинитель доносов и автор семи любовных романов, которые, увы, не изданы из-за зависти издателей. Позвольте представиться — Григорий Отрепьев.
Авдотья подняла на него свои безумные глаза. Улыбка Джокера стала ещё шире.
— Отойди, дядя, — сказала она. — Ты заслоняешь свет. А я не вижу, на какую клавишу следует нажать своим прекрасным пальчиком.
— Но позвольте…
— Не позволю. И вообще, у меня есть принц. Красивый. Брутальный. На черном коне.
И она снова заиграла. На этот раз «Траурный марш» в обработке для пьяного аккордеона.
Гришка отступил, чувствуя себя уязвлённым. Но не побеждённым.
— Принц, — прошипел он, крутя бородёнку с такой скоростью, что та начала напоминать пропеллер. — Ну ничего. Пусть принц. У меня есть кое-что, чего у принца нет. Магия. Наглость. И талант писать стихи такой пронзительной понтовитости, что даже у камней выступят слёзы. Авдотья, ты будешь моей.
План был прост: устранить конкурента. Не физически, конечно, Гришка был слишком эстетом для грубой работы. Он наведёт порчу на язык. Пусть принц говорит только правду. Исключительно правду. Никакой дипломатии, никаких комплиментов, никаких сладких речей. Чистая, незамутнённая, жестокая правда.
Гришка варил зелье три ночи. В перерывах писал донос на местного торговца рыбой (тот, по мнению Гришки, непочтительно относился к королевской скумбрии) и сочинял стихотворение, которое начиналось словами:
«Авдотья, нос твой, как утёс,
Встаёт над пропастью во ржи.
Любимая, ты надо мной не ржи
Из-за отсутствия волос».
Стихотворение он планировал зачитать ей лично, как только принц будет дискредитирован.
Принц Альберт — красивый, элегантный, с хрипловатым голосом — обычно вёл себя безупречно. Но в день бала, когда порча Гришки вступила в силу, случилось нечто.
Альберт танцевал с Авдотьей. Музыка играла, свечи горели, всё было прекрасно. А потом принц открыл рот.
— Авдотья, — сказал он громким, хрипловатым голосом, который услышали все. — Ты, конечно, девушка милая. Но давай честно. У тебя ноги колесом. Твой нос, прости господи, слегка шнобелеват. И когда ты играешь на пианино, у меня начинается приступ морской болезни. Я с тобой начал встречаться, потому что ты была девственница. В девятнадцать лет это чудо! Но и только лишь.
Авдотья побелела. Потом покраснела. Потом стала такого оттенка, какой обычно бывает у свёклы, если её обидели.
— Что-что ты сказал? — переспросила она, и улыбка Джокера сползла с её лица куда-то в район подбородка.
— Что слышала, — продолжал вещать принц, не в силах остановиться. — Ты страшненькая, Авдотья. И играешь ужасно. Я приглашал тебя на свидания только ради галочки. И вообще, у меня есть жена и трое детей.
Тут даже Гришка, который стоял в углу и наслаждался зрелищем, почувствовал, что переборщил. Но отменять порчу было поздно — он, как обычно, не дочитал инструкцию до конца.
Авдотья выбежала из зала. Принц остался, проклиная свою честность и богов, которые его так жестоко наказали.
Гришка кинулся догонять даму своего черствого сердца.
Он нашёл её у того самого раздолбанного пианино. Авдотья сидела, обхватив ноги руками, но не плакала. Она просто смотрела в одну точку с таким видом, будто планировала маленькую, аккуратную ядерную войну.
— Авдотья, — начал Гришка самым проникновенным голосом, который у него получался, когда он хотел что-то выпросить. — Не слушай ты этого выскочку. Принцы — они все такие. Красивые слова говорят, а внутри — вата. А вот я… я тебе стихи написал.
И он зачитал.
Авдотья слушала. Сначала с отвращением. Потом с недоумением. Потом с удивлением. А под конец — с лёгким, едва заметным интересом.
— Ты, конечно, старичок, — сказала она, когда Гришка закончил. — И бородёнка у тебя жидкая. И говоришь ты много. И вообще, не внушаешь доверия.
— Это да, — согласился Гришка, который никогда не соглашался, но сейчас почувствовал, что согласие — лучшая стратегия. — Но я искренний. Я полюбил тебя, как только увидел. Это, Авдотья, настоящая любовь. Не как у этих.
Авдотья посмотрела на него долгим взглядом. Улыбка Джокера потихоньку выползла обратно.
— А колдовать ты умеешь? — спросила она.
— Ещё как! — Гришка картинно взмахнул руками. — Хочешь, превращу этого принца в жабу? Я, между прочим, на все руки мастер. И стихи пишу, и доносы, и рассказы — длинные, самовлюблённые, с обязательным упоминанием моей гениальности. Я тебе их почитаю на ночь. Будешь спать как убитая.
— Я и так сплю как убитая, — заметила Авдотья. — Но знаешь, что, Гришка? Ты дурак, конечно. Но дураки хотя бы честны в своей глупости. А принцы врут, что они умные.
— Вот именно! — обрадовался Гришка, хотя никакого «именно» в её словах не было. — Так что? Согласна стать моей музой? Моей кривоногой, носастой, маньячной музой?
Авдотья подумала. Потом подошла к пианино и сыграла аккорд такой силы, что у Гришки заложило уши.
— Согласна, — сказала она. — Но, если ты мне соврёшь — я сыграю на этом пианино твою похоронную.
Гришка сглотнул. Потому что понял: она способна.
Прошёл месяц. Гришка и Авдотья жили в его замке (вернее, в однокомнатной хрущёвке, которую Гришка гордо называл замок). Он писал доносы на соседей, она играла на пианино по вечерам. Музыка стала немного лучше — теперь она не убивала, а только тяжело ранила слушателей.
Гришка сочинил поэму «Нос Авдотьи» из пятисот строк, где сравнивал её шнобель с маяком, утёсом и, почему-то, с прямым углом. Авдотья прочитала и сказала, что это самая глупая поэма, которую она когда-либо видела. Потом перечитала и сказала, что это гениально!
Авдотья, в свою очередь, научила Гришку играть на пианино одним пальцем. Теперь они дуэтом исполняли «Собачий вальс» так, что у соседей вылетали стёкла. Соседи писали доносы на Гришку — круговорот дружелюбия во одном, отдельно стоящем доме.
— Знаешь, — сказала Авдотья однажды вечером, сидя на его коленях и болтая ногами, которые уже не казались ему кривыми, а стали родными. — А я ведь тебя люблю.
— Знаю, — ответил Гришка, крутя бородёнку. — Это порча. Я тебя приворожил на второй неделе. Подсыпал в компот.
Авдотья посмотрела на него своим туманным взглядом восходящей звезды. Улыбка Джокера стала шире.
— Я догадывалась, — сказала она. — Я видела, как ты что-то сыпал. Просто решила не спорить. Ты старался. И вообще, с тобой весело. А с принцем было скучно и правильно. А скучная правильность — это хуже, чем любая порча. Он мне говорил правду, а я не люблю слышать правду о себе. Я же самая лучшая!
— Правда ведь, мой Гришуня?
Гришка хотел обидеться, но не смог. Потому что она улыбнулась. По-настоящему. Не как Джокер, а как человек, который наконец нашёл того, с кем можно быть дурой. То есть самой собой.
Он тут же написал об этом донос. На неё и самого себя. «Гришка Отрепьев, — писал он, — счастлив вопреки всем законам жанра. Этот люди явно что-то скрывают. Прошу разобраться».
Донос он, конечно, никуда не отправил. Оставил в ящике — на память.
А вечером они сидели на улице, под луной.
Авдотья играла на пианино «Чижика-пыжика» в джазовой обработке, и у неё получалось почти не больно. Гришка крутил бородёнку, любовался её носом, который в лунном свете отбрасывал тень размером с небольшую страну, и думал о том, что жизнь всё-таки удалась.
— Авдотья, — сказал он. — Хочешь, я тебе свой лучший стих прочитаю? Про то, как я сражался с драконом одной левой, попутно сочиняя сонет любимой женщине?
— Ты же сражался с драконом в прошлом году. Тот дракон оказался таксой в чешуйчатом костюме. И женщина та, была ещё не я!
— Тем более! Героическая победа над таксой размером с овчарку — это на века! А имя исправим на твоё.
Авдотья засмеялась. Тем самым безумным смехом, от которого у принцев отваливались подбородки.
И Гришка понял: никакой магии на самом деле не нужно было. Ну, может, самую чуточку. Совсем капельку. Чтобы подтолкнуть судьбу.
А остальное — чистая наглость, самоуверенность и умение ценить в человеке главное — подлость, чванливость и огромное самомнение о себе. Это и покорило сердце прекрасной Авдотьи, потому что те же самые черты были её чертами.
Два характера, две жабы сплелись в едином страстном порыве.
Это судьба…
И только старый, облезлый ворон на помойке знал и видел судьбу гораздо дальше этих влюблённых глупцов…
Отзывы
Миронов Андрейвчера в 10:15
Про любовь. Красиво :)
Kaibēвчера в 10:58
Боги египетские, Олег, ну нельзя же так в будни, где твой гуманизм шатается в одиночку? Праздники-то тю-тю уже!) Забежала называется глянуть новинки в перерыве между трудами: ржать охота, а ржать нельзя, коллеги не так поймут, и прекратить читать тоже никак))))
"Я, как эстет и ценитель прекрасного", в восхищении! Но обязана доложить, что скорее "шнобелЕват", если по правилам морфологии, хотя совсем не уверена, что такое слово есть в словарях)
Роскошно. Напрашивается идея насчёт общего сборника! Надо обдумать или хотя бы просто продолжить проект из чистой любви к искусству)
Новиков Олегвчера в 12:50
Kaibē, я за любой кипишь.
Только хотел бы напомнить про один маленький, ещё не законченный проектик.
Висит, понимаешь, как у Отрепьева уши)))...
Kaibēвчера в 12:55
Олег, и не поспоришь ведь)
Сделаем! Тут проблема сесть поработать, а не поработать, всё время что-то левое отвлекает)
Новиков Олегвчера в 12:59
Kaibē, понимаю))
Паралельно давай ручку расписывать)
Теперь твоя очередь плавно гусли под Авдотью пристроить))
Kaibēвчера в 13:33
Олег, звучит очень специфически, как для недомедика) Но тем интереснее не оправдать ожидания сюжета!
