Там где плакали звёзды (Мир чадящих факелов)

... Двадцать пять лет — это много или мало? Для камня, лежащего на дороге, — мгновение. Для вина в подвале — целая жизнь. Для женщины, потерявшей того, кого любила, — это вечность, растянутая на миллион одинаковых дней, где солнце всходит и заходит, а боль остаётся...

 

Эмилия фон Лотецки сидела в своём вагоне, пила коньяк и смотрела на берёзы. Серебристые короткие волосы торчали в разные стороны. Карлик Кеша жевал пирожок напротив.

 

— Ты опять грустная, — сказал Кеша.

— Я всегда грустная.

— А почему меня Кешей назвали?

— Потому что, когда я нашла тебя в кунсткамере, ты сидел в банке с надписью «Кеша». Я решила, что это имя.

— Это был ценник. Ты неверно прочитала надпись.

— Какая разница? Тебе идёт это имя.

 

Карлик обиделся, но пирожок доел.

 

Эмилия фон Лотецки владела цирками «Сломанная шея» и двенадцатью галереями с портретами королей и королев. У неё были деньги, власть, поезд и карлик. Не хватало только покоя. Старая душевная рана, нанесённая одним козлом на драконе, не заживала.

 

— Я еду к святому, — сказала она. — На гору Змеиную. Старец Никола исцеляет.

— Он прошлой зимой послушника три дня игнорировал. Тот орал, а старец молчал. Сказал: «Чёрный день». И всё.

— А что значит «чёрный день»?

— Значит — не подходи. Убьёт. Или чего хуже.

— Поехали.

 

Гора Змеиная. Лес. Тишина. На полпути послушник с лицом, которое видело слишком много:

 

— Старец никого не принимает. У него чёрный день.

— У меня пироги. С мясом. И коньяк.

 

Послушник побежал наверх, подпрыгивая как заяц с больной лапой. Вернулся через десять минут.

 

— Сказал: «Идите вы». Но потом узнал про коньяк и добавил: «Ладно, заходи. У меня как раз есть минута на глупости».

 

Эмилия поднялась к пещере. На камне сидел огромный мужик с бородой до пупа, в которой, кажется, обитала отдельная колония живности. Старец жевал сухарь и пристально смотрел вдаль белесыми глазами.

 

— Старец Никола...

— Да идите вы.

— Я принесла пироги.

— Идите вы, — нерешительно сказал отшельник.

— И коньяк. Двадцатилетний.

 

Старец замер. Сухарь застыл на полпути. Неспеша повернулся, скользнул взглядом по колпаку с бубенчиками, по коротким серебристым волосам.

 

— Садись, — сказал он вдруг. Голос его стал мягче. — Чего вам надобно?

— Я любила человека, — начала Эмилия. — Непостоянного, как ветер. Мы жили в одной комнате. Я готовила ему яичницу с перцем. Потом он встретил принцессу Мелисенту. Уехал на драконе. А я осталась с карликом и разбитым сердцем на двадцать пять лет. И каждую ночь вижу во сне, как он уезжает, а я стою под деревом и плачу.

 

Старец слушал. Потом сказал:

 

— У принцессы был смех как у чайки, которая подавилась рыбой.

 

Эмилия замерла. Сердце ухнуло вниз.

 

— Откуда ты знаешь?

 

Старец медленно снял с её головы колпак. Бубенчики звякнули. Серебристые волосы рассыпались. Он улыбнулся старой, знакомой улыбкой — наглой, бесшабашной, той самой.

 

— Эмилия, это ты?

— Кто ты, чёрт возьми?

— Я тот, кто приходил пьяным под утро. Кто укатил к принцессе на драконе. Кто перевёз кровать на другую квартиру, потому что ты храпела как паровоз.

— Я НЕ ХРАПЕЛА!

— Храпела. Я скучал по этому храпу. В пещере мыши не храпят. Только вздыхают. А вздохи — это не жизнь. Храп — это жизнь.

— Джокер. Ты? — выдохнула она.

— Я — Никола. Джокер умер. На горе. Я его похоронил. Он был козлом. А я теперь святой. Исцеляю людей и их души.

 

Эмилия сидела, смотрела на него. На бороду, на морщины, на мутный глаз и второй — живой, ясный, тот самый. Потом медленно, очень медленно коснулась его щеки. Борода оказалась мягкой.

— Поехали со мной, — сказала она.

— Куда?

— Домой. Яичницу с перцем сделаю. Кровать верну. Широкую. Чтобы ноги не свешивались.

— А бороду можно оставить? — спросил старец.

— Можно. Я привыкну.

— А Кешу? — карлик высунулся из-за плеча.

— Кешу тем более. Ты же из банки с ценником.

— Я не из банки, я из кунсткамеры. Там были уродцы. Я был самым красивым.

— Ты был один, единственный.

— Поэтому и был самый красивый.

 

Старец встал. Колени хрустнули. Зашёл в пещеру, вышел с банкой, в которой плавал заспиртованный таракан.

 

— Кто это? — спросила Эмилия.

— Пахом. Мой друг. Таракан. Я дал слово, что мы уйдём вместе.

— Ты святой или психопат?

— Одно другому не мешает.

Они пошли вниз. Послушник перекрестился, увидев старца с банкой, спустившегося с горы в сопровождении весёлой женщины и злобного карлика.

 

— Старец, вы куда?

— В отпуск. Гору оставляю тебе. Присматривай тут.

 

Спускались молча. Только ветер шептал что-то соснам. Эмилия обернулась:

 

— Знаешь, я тебя ненавидела двадцать пять лет. А сейчас почему-то не могу.

— Потому что коньяк дорогой?

— Потому что ты мой.

— Это лечится?

— Нет. Это навсегда.

 

Она улыбнулась. Серебристые волосы блеснули. Гора осталась позади. А впереди мигали огни цирка. И повар уже разогревал сковороду для яичницы. Потому что если ты нашёл своего человека — пусть даже через двадцать пять лет, пусть даже с бородой и с заспиртованным тараканом — ты просто едешь домой, а сердце твоё бьётся ровно и спокойно, как тогда, двадцать пять лет назад.