Дети (Лера)

Лера вернулась домой после съёмок. Бес, конечно, был с ней — никуда не делся, сидел на подоконнике, болтал ногами и комментировал каждое её движение.

— Ну что, звезда экрана, — ехидничал он, — когда следующий контракт? Может, в «Дом-2» позовут? Или сразу в «Каникулы в Мексике»?

Лера молчала. Она устала. Устала спорить, устала доказывать, устала от беспорядочных ночей, от смены мужчин, от таблеток, от которых внутри становилось ватно, от психушки, от монастыря, от экстрасенсов. От всего.

— Ты чего притихла? — бес спрыгнул с подоконника, заглянул в лицо. — Обиделась? На бабку? На Аллу? На меня?

Лера посмотрела на него усталыми глазами. Ей было двадцать пять. Всего двадцать пять. А казалось — все пятьдесят. Диплом психолога лежал в ящике стола и пылился. Она вдруг вспомнила институтские лекции, умные книги, которые зачитывала до дыр. А потом почему-то свернула не туда. В чужие постели, в чужие забавы. В грязь и похоть.

— Слушай, — сказала она бесу, — а что, если я попробую работать по специальности?

 

Бес замер. Потом захохотал так, что стёкла задрожали:

 

— Ты? Психологом? Ты, которая сама себя вылечить не можешь? Ты, которая в психушке на учёте состоишь? Ты, которая с бесом разговариваешь? Иди лучше в детский сад. Там твоё место. С детьми. Они такие же чокнутые, как ты.

 

Лера не обиделась. Она вдруг поняла, что бес, сам того не зная, подсказал хорошую идею.

 

Отец, который по-прежнему звонил по воскресеньям и молчал в трубку, удивился, когда Лера попросила о помощи. Она редко просила. Почти никогда.

 

— Пап, ты же гуляешь с собакой в парке. Там у тебя знакомая есть, кажется, заведующая детским садом?

Отец помолчал. Потом сказал:

— Есть. Марья Ивановна. Я с ней... ну, это... мы иногда...

— Пап, не надо подробностей, — перебила Лера. — Мне работа нужна. Психологом в детский сад. Поговори с ней.

 

Отец поговорил. Марья Ивановна, высокая, грудастая, с голосом как у сержанта на плацу, позвонила Лере сама:

— Ну что, психолог, приезжай. Посмотрим, что ты умеешь. Только сразу предупреждаю: у меня не институт, у меня живые дети. Они тебя быстро раскусят. И беса твоего заодно.

 

Лера опешила. Откуда Марья Ивановна знает про беса? Но спрашивать не стала.

 

Первое утро в детском саду было похоже на первый круг ада. Бес так и сказал: «Ну, Лерка, поздравляю. Ты в аду. Только здесь вместо чертей — дети. Они меньше меня, но гораздо злее».

Лера сидела в своём маленьком кабинете, разбирала бумажки. За дверью орали, топали, плакали, смеялись. Кто-то стучал по батарее, кто-то звал маму, кто-то делился своим последним леденцом.

— Выйди, — сказала Лера бесу. — Не мешай. Я работать хочу.

— А я мешать хочу, — огрызнулся бес, но послушно убрался в дальний угол.

 

В кабинет ввалилась нянечка с ревущим мальчиком. Трёхлетний Павлик, красный, мокрый от слёз, что-то сжимал в кулачке.

— Вот, — сказала нянечка, — опять маму зовёт. Уже второй час ревёт. Забирайте, вы психолог.

 

И ушла.

 

Лера осталась с Павликом один на один. Бес захихикал из угла: «Ну давай, психолог, работай. Сеанс терапии. Только смотри, не навреди».

Лера не знала, что делать. В институте учили одному, а тут — живые дети. Маленький, несчастный. Плачет.

— Что у тебя там? — спросила она тихо.

Павлик разжал кулак. Там был кусочек ваты. Обычной медицинской ваты.

— Что это? — нежно спросила Лера.

— Мама дала, — всхлипнул Павлик. — Сказала, если будет страшно, понюхать. Ватка пахнет ей. Она меня любит. Тётя, я хочу к маме.

 

Лера села на корточки, посмотрела в заплаканные глаза. И вдруг поняла: все её институтские дипломы, все умные книжки — это ничто. Потому что ребёнок просто хотел к маме. И никакая психология тут не нужна.

— Знаешь что, — сказала она, — а давай мы нарисуем твою маму? И ты ей подаришь рисунок. А я позвоню ей и попрошу забрать тебя пораньше.

 

Павлик шмыгнул носом, кивнул. Они рисовали полчаса. Мама получилась похожей на осьминога, но Павлик был счастлив. Когда мама пришла (Лера действительно позвонила), мальчик бросился к ней с криком: «Мама, это тебе! Тут тётя хорошая мне помогала!»

 

Лера стояла в дверях и улыбалась. Бес присвистнул:

— Ну надо же. А ты, оказывается, можешь. Кто бы знал. Я, конечно, не в восторге. Ты теперь полезной становишься. Скучно будет.

 

Но Лера не слушала. Она смотрела на детей, которые бегали по коридору, на нянечек, на Марью Ивановну, которая одобрительно кивнула, проходя мимо, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Медленно, по чуть-чуть. Как снег весной. Когда солнце уже припекает, но ещё холодно.

 

Дни потекли один за другим. Лера привыкала. К детскому саду, к детям, к их прямым вопросам: «А почему вы такая грустная? А у вас есть муж? А у вас есть дети?»

 

Бес, конечно, не унимался. Он комментировал каждое её движение, каждого ребёнка, каждую Марью Ивановну. Но Лера научилась его не слушать. Или слушать, но делать по-своему.

 

Однажды пятилетняя Соня подошла к ней, посмотрела внимательно и сказала:

— Вы какая-то странная. У вас в голове кто-то живёт? Я слышу.

Лера похолодела. Бес замер. Потом зашептал: «Она что, слышит меня? Это же ребёнок? Детский сад, ёлки-палки, экстрасенс растёт».

— Да, — тихо сказала Лера. — Живёт. Но я с ним борюсь.

— А вы не боритесь, — пожала плечами Соня. — Вы с ним подружитесь. Он не злой. Он просто хочет, чтобы вы его полюбили.

И ушла.

 

Бес молчал. Лера молчала. Потом бес сказал:

— А ведь она права, Лерка. Я не злой. Я — это ты. Просто ты меня всё время гоняла. А я хотел, чтобы ты меня услышала, полюбила. То есть себя.

Лера вздохнула. Впервые за долгое время она не чувствовала ни усталости, ни злости, ни отчаяния. Было просто — спокойно...

 

Она стала работать. Не за страх, а за совесть. Дети её полюбили, родители поверили и стали доверять. Марья Ивановна хвалила и грозилась повысить зарплату. Лера уходила на работу с утра и возвращалась поздно вечером, уставшая, но довольная. Бес болтал меньше. А иногда и вовсе замолкал, позволяя ей просто быть.

 

Однажды, вернувшись домой, Лера заметила, что на подоконнике пусто. Обычно там сидел бес, комментировал, хихикал, крутился, кривлялся. Сегодня его не было.

— Ты здесь? — спросила она в пустоту.

 

Тишина.

 

— Эй, бес?

 

Ничего.

 

Лера прошла на кухню, села, посмотрела в окно. Было странно. Тишина оказалась не пугающей, а... освобождающей. Впервые за много лет в голове не звучал чужой голос. Только её собственные мысли. Тихие, спокойные, как вечерний свет за окном.

 

— Ушёл, — прошептала она. — Навсегда.

 

Она не знала, радоваться или грустить. Но внутри вдруг стало легко. Так легко, что захотелось сделать что-то красивое. Что-то, что будет радовать глаз. Что-то живое...

 

На следующий день после работы Лера зашла в цветочный магазин. Долго стояла, разглядывая орхидеи. Белые, розовые, лиловые, с крапинками, с прожилками, с капризными изогнутыми стеблями. Она выбрала три. Продавщица строго сказала:

— Это не фиалки, милая. За ними нужен глаз да глаз. Особый грунт, правильный полив, температура, влажность. Не погубите.

— Не погублю, — ответила Лера.

 

Дома она расставила горшки на подоконнике — там, где раньше сидел бес. Включила лампу, прочитала в интернете, как ухаживать за орхидеями. Оказалось сложно. Требовалось внимание, терпение, забота. Как с детьми. Как с самой собой.

Она втянулась. Поливала из специальной лейки, опрыскивала, разворачивала горшки разной стороной к свету. Бес, конечно, прокомментировал бы: «Ты что, в садоводы подалась? Скукотища!» Но беса не было. И Лера занималась цветами в полной тишине. С удовольствием.

Орхидеи росли. Появились новые листья, потом бутоны, потом цветы. Первым распустился белый — крупный, с нежной сердцевиной. Лера сидела напротив, пила чай и улыбалась. Чуда не произошло. Небо не разверзлось, ангелы не спели. Просто было хорошо. Тихо. Спокойно.

 

В детском саду её ждали дети. Они бежали к ней, обнимали, тянули руки, показывали рисунки, рассказывали, кто поссорился, кто подрался, кому приснился кошмар. Лера слушала, гладила по головам, объясняла, утешала. И чувствовала, что нужна. Не как женщина, не как подружка, не как психолог с дипломом. А как добрая тётя, которая рядом. Которая не боится их страхов, их слёз, их глупых вопросов.

Однажды Марья Ивановна позвала её в кабинет:

— Слушай, Лера, я давно хотела спросить. Ты изменилась. Спокойная стала, светлая. Что случилось?

— Бес ушёл, — сказала Лера.

— А, ну и правильно, — кивнула заведующая, не удивившись. — Нефиг ему здесь делать. У нас тут дети, светлое будущее. А он — тьма.

 

Лера засмеялась. Впервые за долгое время — легко, искренне, без надрыва.

 

Вечером она вернулась домой, включила лампу над орхидеями. Белая цвела уже вторую неделю. Розовая только распускалась. Лиловая набирала бутоны. Лера села на подоконник, обхватила колени и смотрела на них, как заворожённая.

 

Она вспомнила себя в примерочной — юную, глупую, втягивающую живот. Вспомнила своих мужчин, Аллу, таблетки, монастырь, экстрасенсов. Всё это было. И слава богу, что было. Потому что без этого она не поняла бы, что счастье — не в мужчинах, не в таблетках. Счастье — когда утром идёшь на работу и тебе не противно. Когда вечером возвращаешься домой и тебя ждут цветы. Когда в голове тишина. Настоящая, глубокая, как океан.

 

Бес не вернулся. Ни на следующий день, ни через месяц, ни через год. Лера иногда оглядывалась на подоконник, но там были только орхидеи. Они росли, цвели, радовали. И она росла. И цвела. И радовалась. Каждому дню, каждому ребёнку, каждому новому листу на капризном стебле.

 

Однажды Соня, та самая, пятилетняя, подошла к ней в саду, посмотрела внимательно и сказала:

— А у вас теперь никого нет в голове. Тихо.

— Да, — улыбнулась Лера. — Тихо.

— И вам нравится?

— Очень.

— И мне нравится, — сказала Соня и убежала играть.

 

Лера стояла посреди группы, слушала детский гомон и улыбалась. За окном светило солнце. Орхидеи дома ждали вечернего полива. Жизнь продолжалась. Простая, обычная, ничем не примечательная. И от этого — самая счастливая.