Лавка Платона ( Мир Перекрёстка)

Перекрёсток не прощает слабости. Он пожирает тех, кто останавливается, высасывает досуха, превращает в пыль, которую суровые ветра междумирья развеют по бесконечным коридорам реальностей. Здесь выживают только хищники, только те, кто готов рвать и убивать за глоток воздуха или каплю удачи.

Платон не был хищником.

Он был просто человеком, который слишком любил одну женщину. И эта любовь едва не стоила ему всего…

 

1.

 

Платон появился на Перекрёстке семь лет назад — худой, длиннорукий юнец с глазами цвета ртути и вечно взлохмаченными волосами. Он сбежал из мира, где правили часы и механизмы, где каждую секунду измеряли, взвешивали, раскладывали по полочкам. Там не было места чувствам — только шестерёнки, только тиканье, только бесконечный, размеренный ход времени.

Перекрёсток ударил ему в голову, как дурман.

Здесь время текло иначе — петляло, застывало, ускорялось. Здесь можно было потерять себя и найти заново. Здесь Платон впервые почувствовал, что живёт. Он перебивался случайными заработками — носил грузы для торговцев, чистил паутину в лавке Архивариуса, выменивал безделушки у залётных странников. Но настоящим его талантом оказалось другое: Платон умел слушать.

Люди рассказывали ему свои истории — о потерянных мирах, о несбывшихся надеждах, о любви, что сгорела дотла. Платон слушал и запоминал. А потом научился продавать. Не сами истории — воспоминания. Он находил тех, кто хотел забыть, и тех, кто мечтал вспомнить. Стал посредником между памятью и забвением. Поначалу просто сводил людей, брал небольшую плату. Потом понял, что может хранить воспоминания в хрустальных сферах — этот секрет ему продал один спившийся маг.

Так появилась его первая лавка — жалкий шатёр на задворках рынка, где пахло гнилью и безнадёгой.

Именно туда однажды зашла Вероника.

 

2.

 

Она возникла на пороге его шатра как видение — высокая, статная, с кожей цвета тёмного мёда и глазами, в которых плескалась вся тоска далёких миров. Длинные чёрные волосы струились по спине, касаясь талии. Одежда — облегающий костюм из чёрной кожи, высокие сапоги со шпорами, плащ из перьев неизвестной птицы — выдавала в ней странницу, но не простую.

— Ты продаёшь воспоминания? — спросила она. Голос низкий, грудной, с хрипотцой.

Платон замер, забыв, как дышать.

— Д-да, — выдавил он. — То есть... что именно желаешь вспомнить? Или забыть?

Вероника усмехнулась. Усмешка вышла горькой.

— Забыть, — сказала она. — Забыть одно лицо. Одного мужчину. Хочу стереть его из памяти навсегда.

— Это... это сложная услуга, — Платон попытался собраться. — Забыть конкретного человека... нужно знать контекст, нужно извлечь все нити, что связывают воспоминания...

— Сколько?

— Что?

— Сколько это стоит?

Платон назвал цену. Вероника кивнула, выложила на прилавок горсть монет из червонного золота и села на предложенный стул.

— Делай.

Платон работал долго — осторожно, бережно, словно хирург, удаляющий опухоль. Он погружался в её память, видел мужчину — красивого, самоуверенного, с холодными глазами убийцы. Видел, как он предал её, как продал врагам, как смотрел, когда её пытали. Видел шрамы, что остались на её душе.

Он вытащил эти воспоминания одно за другим, упаковал в сферу и запечатал.

— Готово, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Ты больше не вспомнишь его.

Вероника открыла глаза. В них больше не было тоски — только лёгкое удивление.

— Странно, — сказала она. — Я помню, что был кто-то важный, но не помню кто. Пустота.

— Так и должно быть.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты необычный, — сказала она. — Твои глаза... они... Ты сам откуда?

— Из мира Часов, — Платон пожал плечами. — Там скучно.

Вероника рассмеялась — впервые, наверное, за много лет. Смех был тёплым, искренним.

— А ты забавный, — сказала она. — Я Вероника.

— Платон.

— Приятно познакомиться, Платон.

 

Она ушла, а он остался сидеть в своём шатре, чувствуя, как в груди зарождается что-то, чего он не испытывал никогда — глупое, неуклюжее, прекрасное.

 

3.

 

Она приходила снова и снова. Сначала просто поболтать — Перекрёсток одинокое место, и Вероника, как оказалось, тоже была одна. Потом — попросить совета, помочь с делами. Потом — просто так, потому что хотелось видеть его глупую улыбку и серые, внимательные глаза.

Платон влюбился без памяти.

Он покупал ей подарки у заезжих торговцев — диковинные безделушки, сладости из миров, где сахар растёт на деревьях, ткани, меняющие цвет в зависимости от настроения. Вероника смеялась, брала, немного смущаясь, и радовалась как ребёнок.

 

Однажды ночью, когда рынок затих и только редкие фонари-медузы освещали пустые ряды, она осталась у него.

— Платон, — сказала она, глядя ему в глаза. — Ты дурак.

— Знаю.

— Ты влюбился в меня.

— Знаю.

— А знаешь, кто я?

— Странница, — ответил он. — Искательница приключений. Женщина, которую предали.

Вероника покачала головой.

— Я была наёмной убийцей, — сказала она. — В своём мире. Лучшей. Потом меня предали свои же. Я сбежала сюда. И теперь не знаю, что делать дальше.

Платон молчал.

— Тебя это не пугает? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я вижу твои воспоминания, — ответил он. — Я видел, что ты чувствовала, когда убивала. Ты не получала удовольствия. Ты делала это, потому что не было выбора. А теперь выбор есть.

Вероника смотрела на него долго-долго. А потом поцеловала.

 

Их страсть была горячей, как расплавленный металл.

Они занимались любовью в его шатре, на ворохе шкур и тканей, под мерцание хрустальных сфер, хранивших чужие сны. Платон касался её так, будто она была величайшей драгоценностью — медленно, благоговейно, с замиранием сердца.

Вероника была сверху — её бёдра двигались ритмично, волосы разметались по плечам, грудь тяжело вздымалась. Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах горело пламя.

— Ты мой, — шептала она. — Только мой.

— Твой, — выдыхал Платон, чувствуя, как она принимает его всё глубже, как их тела становятся единым целым. — Навсегда.

Ритм ускорялся, дыхание сбивалось. Вероника запрокинула голову, и по её телу пробежала дрожь — та самая сладкая судорога, что начинается в самой глубине и расходится волнами, захватывая каждую клетку. Она вскрикнула — негромко, скорее выдохнула имя Платона с таким чувством, будто в этом единственном слове заключалась вся вселенная.

Платон смотрел на неё — прекрасную, раскрасневшуюся, потерянную в экстазе — и чувствовал, как внутри него тоже нарастает волна. Тёплая, горячая, всепоглощающая. Она поднялась откуда-то из самой глубины, заполнила всё существо, выплеснулась наружу сладкой истомой, заставив выгнуться дугой и зарыться лицом в её волосы.

Несколько мгновений они лежали неподвижно, ловя ртами воздух, чувствуя, как бьются сердца в унисон — его, бешеное, и её, чуть более спокойное, но такое же живое…

 

— Я никогда не была счастлива, — прошептала Вероника. — Никогда. А с тобой...

— Что?

— С тобой я забываю, кто я. И это прекрасно.

Платон целовал её плечо, шею, губы.

— Ты можешь остаться, — говорил он. — Навсегда. Мы откроем большую лавку. Будем торговать воспоминаниями. Путешествовать по мирам.

— Мечтатель, — улыбалась она. — Глупый мечтатель.

Но в её глазах плескалась такая же надежда.

 

4.

 

Всё рухнуло в один день.

На Перекрёсток прибыл Блуждающий Цирк — легендарное представление, что кочевало по мирам, собирая толпы зевак. Акробаты из миров с пониженной гравитацией, факиры, глотающие огонь вулканов, звери, которых не описать словами, — Цирк был чудом, праздником, безумием.

Платон повёл Веронику посмотреть представление.

Они сидели в первом ряду, держась за руки, и смеялись, как дети. А потом на арену вышел Он.

Кассиан.

Укротитель снов.

Высокий, гибкий, с глазами цвета жидкого янтаря и кожей, покрытой тончайшими узорами — татуировками, что двигались и менялись прямо на глазах. Он вышел в круг, и зал затих.

Кассиан умел укрощать сны. Он вытаскивал их из голов зрителей и заставлял танцевать в воздухе — живые, цветные, пульсирующие видения. Люди плакали от восторга, видя свои самые сокровенные, самые реалистичные сновидения.

Платон почувствовал, как рука Вероники дрогнула.

Он повернулся к ней — и увидел, что она смотрит на Кассиана не отрываясь. В её глазах горел голод. Не любовь — жажда. Жажда чего-то, чего Платон дать не мог.

— Вероника? — позвал он.

— Что? — она вздрогнула, будто очнулась. — А, да... красиво.

Но Платон уже всё понял. Внутри всё оборвалось…

 

После представления Вероника сказала, что хочет поговорить с Кассианом — просто познакомиться, просто узнать, как он делает свои трюки. Платон не стал спорить.

Он прождал её у шатра до рассвета.

Она не пришла.

На следующий день Цирк покинул Перекрёсток. Вместе с Вероникой.

Платон нашёл записку, приколотую к его подушке кинжалом — тем самым, что она всегда носила с собой.

«Прости. Я не могу объяснить. Мне нужно то, чего ты мне не дашь. Не ищи меня. Забудь. Вероника.»

Он прочитал записку раз, потом второй, потом третий. А потом сел на пол и завыл, как раненый зверь.

 

5.

 

Перекрёсток пожирает слабых. Платон стал слабым.

Он забросил лавку — кому нужны чужие воспоминания, когда свои жгут огнём? Он продал шатёр заезжему торговцу, а сам спустился туда, куда не спускался никогда — на ДНО.

Там, где не бывает солнца, где воздух спёртый и тяжёлый, где существа всех миров убивают себя, медленно, опускаясь на самое ДНО, в попытке забыться.

Притоны, бордели, наркотические курильни — вот что стало его домом.

Первый месяц Платон просто пил.

Зелья из миров, где алкоголь делают из звёздной пыли, жгли горло, но не жгли память. Он пил, пока не падал лицом в грязь, пока его не выворачивало наизнанку, пока сознание не отключалось. Но Вероника всё равно приходила во снах.

— Забудь меня, — шептала она. — Забудь.

— Не могу, — отвечал он. — Не могу.

Потом пошли наркотики.

Их продавала старая ведьма из мира Болот — сморщенная, с кожей, покрытой бородавками, и глазами без зрачков. Она видела в Платоне лёгкую добычу.

— Хочешь забыться, мальчик? — шепелявила она. — У меня есть то, что нужно. Эйфория. Пыльца лунных дорог. Один вдох — и ты увидишь то, что хочешь.

Платон купил.

Пыльца оказалась мерзкой на вкус — горькой, обжигающей, но когда она подействовала... мир вокруг поплыл.

Он снова был с Вероникой.

Они лежали в его шатре, на ворохе шкур, и она улыбалась ему той самой улыбкой, от которой у него останавливалось сердце.

— Я здесь, — шептала она. — Я никуда не уйду.

— Вероника...

— Люби меня, Платон. Люби меня сейчас.

Он любил. Он целовал её губы, шею, грудь, спускался ниже, чувствуя, как её тело отвечает ему, как она выгибается под его руками. Он входил в неё медленно, нежно, как в самую первую ночь, и она стонала, впиваясь ногтями в его спину.

— Да... да... ещё...

— Я люблю тебя, — шептал он. — Я никогда не перестану.

Она достигла пика первой — с тихим вскриком, выгнувшись дугой, прижимая его голову к своей груди. Платон чувствовал, как её тело содрогается в сладких конвульсиях, как волна наслаждения прокатывается по ней, заставляя забыть обо всём на свете.

А потом волна накрыла и его. Она поднялась из самой глубины существа — тёплая, пульсирующая, невыносимо сладкая. Заполнила каждую клетку, каждую жилку, выплеснулась наружу долгим, счастливым вздохом. Платон зарылся лицом в её волосы, чувствуя, как мир вокруг исчезает, растворяется, остаётся только она — его Вероника, его любовь, его жизнь.

В тот миг, когда наслаждение достигло наивысшей точки, ему показалось, что сквозь пелену счастья он видит нечто странное — морщинистые руки, сжимающие его виски, беззубый рот, жадно втягивающий воздух, мутные глаза без зрачков.

Но видение длилось лишь мгновение, а потом снова была только Вероника…

А когда действие пыльцы заканчивалось, он оказывался в грязном притоне, на вонючей подстилке, один.

Совсем один.

И с каждым разом чувствовал себя всё слабее, будто кто-то выпивал из него саму жизнь.

 

6

 

Так продолжалось долго. Месяцы. Год.

Платон продал всё, что у него было — безделушки, подарки Вероники, даже одежду. Ходил в обносках, питался объедками, но каждый раз, когда зарабатывал несколько монет, нёс их ведьме.

— Ещё, — хрипел он. — Дай мне ещё.

Ведьма смеялась беззубым ртом и давала.

Галлюцинации становились всё ярче, всё реальнее. Вероника приходила к нему не только в наркотических снах — она начала являться и наяву. Стояла в углу притона, смотрела своими печальными глазами и молчала.

— Ты здесь, — шептал Платон, протягивая к ней руки. — Ты вернулась.

— Нет, — отвечала галлюцинация. — Я там, где ты меня никогда не найдёшь. Ты умираешь, Платон. Ты убиваешь себя.

— Пусть. Главное, что я могу видеть тебя. Любить тебя.

 

Бывало, что галлюцинация не уходила. Она смотрела, как он валяется в собственной блевотине, как трясутся его руки, как гноятся раны на теле. Иногда, в редкие минуты просветления, Платон замечал странное: старая ведьма сидела рядом и облизывалась, как сытая кошка. А на его собственной груди, чуть выше сердца, появлялись новые синяки — будто кто-то жадно сжимал его там, высасывая последние силы.

Но он прогонял эти мысли. Не хотел знать правду.

 

Однажды в притон зашли грабители. Увидели Платона — тощего, обессиленного, с безумными глазами — и пнули для смеха. Платон упал, ударился головой о камень и потерял сознание.

Очнулся он в луже собственной крови. Рядом сидела крыса — огромная, размером с кошку — и обнюхивала его рану.

Платон посмотрел на крысу. Крыса посмотрела на Платона.

— Ты тоже пришла добить меня? — прохрипел он.

Крыса фыркнула и убежала.

А Платон вдруг засмеялся. Смех вышел хриплым, страшным, но это был смех.

— До чего я дошёл, — прошептал он. — С крысами разговариваю.

 

Он с трудом поднялся, опираясь о стену. В голове шумело, перед глазами плыло, но впервые за долгие месяцы в его сознании появилась ясность.

— Хватит, — сказал он вслух. — Хватит.

 

7.

 

Выход на свет занял три дня.

Платон полз, шёл, падал, снова полз. Его рвало желчью, руки и ноги дрожали, но он не останавливался. Он помнил только одно: там, наверху, есть свет. И он должен увидеть его снова.

Когда он выполз на поверхность, тройное солнце разных миров ударило в глаза, заставив зажмуриться. Платон лежал на тёплых камнях и плакал. От боли, от света, от того, что жив.

Его нашли торговцы, которым он когда-то помог. Узнали с трудом — от прежнего Платона осталась только тень.

— Парень, что с тобой стало?

— Жил, — ответил он. — Теперь буду жить заново.

 

Месяц ушёл на то, чтобы прийти в себя физически. Ещё месяц — чтобы заработать первые деньги. Платон мыл полы в тавернах, таскал грузы, чистил паутину — всё, что угодно, лишь бы не возвращаться вниз.

По ночам ему всё ещё снилась Вероника. Но теперь она не мучила его — просто смотрела с грустью.

— Ты сильнее, чем думаешь, — шептала она во снах. — Ты справишься.

— Я знаю, — отвечал Платон. — Я справлюсь. Я смогу жить без тебя!

 

Он начал собирать воспоминания заново. Не продавать — копить. Ходил по рынку, слушал истории, записывал, учился заново упаковывать их в сферы. Талант никуда не делся — только отточился страданием.

Через полгода Платон смог арендовать маленькое место на окраине рынка. Через год — купил свой первый приличный шатёр.

Он назвал его «Воспоминания Платона». Без вычурностей, без пафоса. Просто место, где можно вспомнить или забыть.

 

8.

 

Прошло ещё два года.

Лавка Платона стала легендой. К нему шли со всего Перекрёстка — потерявшие память странники, влюблённые, желающие стереть несчастную любовь, старики, мечтающие в последний раз увидеть умерших родных. Платон никому не отказывал.

Его шатёр изменился — теперь это был добротный полосатый купол, укреплённый нитями из паучьего шёлка. Внутри — стеллажи с хрустальными сферами, каждая подписана аккуратным почерком: «Свадьба в мире Лазурного моря», «Рождение дочери», «Первый поцелуй», «Предательство, которое хочется забыть».

Сам Платон тоже изменился. Исчезла юношеская худоба, появилась уверенная осанка, в серых глазах появилась мудрая печаль. Он отрастил небольшую бородку, носил удобную одежду из тёмной ткани, на поясе — кошель с монетами и несколько пустых сфер на всякий случай.

К нему захаживали разные существа, разные люди.

Были и завсегдатаи: Кайра, воительница из мира Стеклянных Рек, приходила искать воспоминания о брате. Эльдрин, странник с механическими птицами, записывал истории для своей Хроники. Даже Паук-архивариус иногда заглядывал поболтать — они говорили рифмами и пили чай из светящихся листьев.

Платон был счастлив. Не той безумной, всепоглощающей любовью, что сжигает дотла, а тихим, спокойным счастьем человека, который нашёл своё место.

Он больше не ждал Веронику. Не искал. Не надеялся.

Просто жил.

 

9.

 

Однажды ночью, когда рынок затих, Платон сидел в своей лавке и перебирал сферы. Рука наткнулась на одну — старую, потускневшую, с почти стёршейся надписью.

«Вероника. Наша первая ночь».

Он замер.

Сфера была единственным, что он сохранил из прошлой жизни. Ни разу не открывал, не смотрел — боялся, что боль вернётся. Но сегодня что-то толкнуло его. Платон взял сферу в руки, погладил пальцем прохладную поверхность.

— Прощай, — шепнул он.

И разбил сферу о прилавок.

Воспоминание хлынуло наружу, окутало его тёплым светом. Он снова был в старом шатре, снова видел Веронику — живую, настоящую, улыбающуюся.

— Ты мой, — шептала она. — Только мой.

— Навсегда, — отвечал он.

 

Они занимались любовью в свете хрустальных сфер. Платон чувствовал её тепло, её дыхание, её руки на своей коже. Вот она выгибается под ним, запрокинув голову, и по её лицу разливается блаженство — то самое, неподдельное, настоящее. Вот её тело начинает дрожать в сладких судорогах, и она вскрикивает его имя. Вот волна накрывает его самого — долгая, тёплая, как летний дождь, — и он тонет в ней, теряя себя в её объятиях.

Это было прекрасно.

Когда видение закончилось, Платон сидел на полу, и по щекам текли слёзы.

Но это были хорошие слёзы. Слёзы прощания.

— Прощай, Вероника, — сказал он вслух. — Спасибо, что была в моей жизни. И прости, что не смог удержать.

Он собрал осколки сферы, завернул в ткань и спрятал в сундук. Не выбросил — оставил на память. Но теперь это было просто воспоминание, а не рана.

 

10.

 

Тот день начинался обычно.

Платон сидел в лавке, протирал сферы и слушал, как Эльдрин рассказывает очередную историю о своих путешествиях. Кайра, как всегда, стояла в углу, сверля взглядом полки с воспоминаниями.

— Тебе бы расслабиться, — сказал ей Платон. — Купи какое-нибудь счастливое воспоминание. Просто так.

— Мне нужно только одно, — отрезала Кайра. — И ты это знаешь.

— Знаю. Но ждать — тоже искусство.

Кайра хотела ответить, но в этот момент в лавку ворвалась Она.

 

Девушка — почти ребёнок — дрожала всем телом, тяжело дышала, на лбу блестел пот. Одета в жёсткую церемониальную ткань скарабеев, на шее — металлическое кольцо с гравировкой. Беглянка.

— Воспоминания! — закричала она. — У вас есть воспоминания?

Платон поднялся, вышел из-за прилавка.

— Тише, тише, — мягко сказал он. — Ты в безопасности. Что случилось?

— Меня хотели выдать замуж, — выпалила девушка. — За жука. Я сбежала. Я... я не знаю, где я. Мне нужно... мне нужно вспомнить что-то хорошее. Пожалуйста.

Платон посмотрел на неё. Такая юная, такая испуганная. И в то же время — с огоньком в глазах, с той самой искрой, что когда-то горела в нём самом.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Наташка.

— Красивое имя. Слушай, Наташка. У меня есть много воспоминаний. Хороших, плохих, всяких. Но чужие сны — это не выход. Они согреют на миг, а потом станет только холоднее.

 

Наташка смотрела на него с отчаянием.

 

— Но мне нужно... мне нужно хоть что-то. Я не могу... я не знаю, что делать.

Платон вздохнул.

— Ладно. Есть у меня одно воспоминание. О счастье. Не моё, чужое. Хочешь?

Наташка кивнула.

Платон достал сферу — с танцем под звёздами. Протянул девушке.

— Держи. За так, в подарок. Но запомни: это не сделает тебя счастливой. Это просто... подсказка. Понимаешь?

Наташка взяла сферу дрожащими руками.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо.

 

Она вышла из лавки, сжимая сферу в руках. Платон смотрел ей вслед.

 

— Ещё одна потерянная душа, — вздохнул Эльдрин.

— Может быть, — ответил Платон. — А может быть, та, кто найдёт себя.

 

11.

 

Дальше всё завертелось быстро.

Земля дрогнула. Рынок застонал. Вдалеке раздались крики — это тени пришли за девчонкой.

— Чёрт, — выдохнула Кайра и выхватила клинок.

Платон выскочил из лавки. Вокруг творился хаос —повсюду сновали тени, торговцы разбегались, кричали.

— Наташка! — крикнул Платон. — Беги к колодцу!

Девушка обернулась на миг, и в её глазах плескался страх. Но она побежала.

 

Кайра уже рубилась с тенями, её клинок пел свою смертельную песню. Платон заметался — чем он мог помочь? Он не воин, не маг, просто торговец воспоминаниями.

— Эльдрин! — крикнул он. — Веди Наташку к Архивариусу!

— Уже! — странник с птицами рванул следом за девушкой.

 

А Платон остался в лавке, прижимая к груди несколько сфер — самые ценные. Он смотрел, как тени кружат над рынком, и молился всем богам Перекрёстка, чтобы девчонка выжила…

 

12.

 

Когда всё стихло, Платон вышел наружу.

Рынок лежал в руинах. Многие лавки сгорели, палатки валялись на земле, торговцы подсчитывали убытки. Но главное — колодец без дна сиял ровным синим светом, а над ним кружилась хрустальная сфера, целая и невредимая.

— Живая, — выдохнул Платон. — Хранительница вернулась.

Он вернулся в свою лавку. Шатёр уцелел — тени обошли его стороной, будто чуяли, что здесь нет того, что им нужно. Только несколько сфер разбилось.

Платон вздохнул, достал метёлку и принялся убираться...

 

Через несколько дней, когда рынок понемногу начал оживать, а торговцы залатывали раны и подсчитывали убытки, Платон сидел в своей лавке и протирал уцелевшие сферы.

За прилавком лежали новые, пустые, из тёмного хрусталя — он заказал их у стеклодува из Хрустальных Пещер. Скоро пойдут клиенты, захотят вспомнить или забыть. Жизнь продолжалась.

В шатёр вошла девушка.

Платон поднял глаза и замер.

Это была Наташка. Та самая беглянка из мира скарабеев. Но теперь она изменилась — в её руках пульсировало мягкое синее свечение, глаза горели ровным, спокойным светом, а на лбу мерцала тонкая линия — знак, которого Платон раньше не замечал.

— Здравствуй, Платон, — сказала она. Голос звучал иначе — глубже, увереннее.

— Здравствуй, — ответил он, откладывая сферу. — Ты... изменилась.

— Я вспомнила, кто я, — Наташка улыбнулась. — Спасибо тебе. За сферу. За доброту. За то, что дал надежду в тот момент, когда я была готова сдаться.

Платон покачал головой.

— Я ничего особенного не сделал. Ты сама справилась.

— Ты дал мне чужое счастье, — возразила Наташка. — И показал, что оно может стать моим. Это дорогого стоит.

 

Она подошла ближе, и Платон увидел в её руках ту самую сферу — ту, что он дал ей тогда. Теперь она сияла ровным золотистым светом.

 

— Я хочу вернуть, — сказала Наташка. — Но уже не как чужое. Это моё воспоминание. Я наполнила его заново. Своим счастьем.

 

Она поставила сферу на прилавок. Внутри танцевали два силуэта — девушка и мужчина с глазами, как ночное небо. Но теперь это была сама Наташка. Настоящая.

 

— Оставь себе, — улыбнулся Платон. — Это твоё.

— Спасибо.

Она помолчала, а потом добавила:

— Тени приходили за мной. Кайра сражалась, Эльдрин вёл меня. Я шагнула в колодец и вспомнила всё. Я — хранительница Перекрёстка. Последняя из рода.

 

Платон молчал, переваривая услышанное.

 

— А знаешь, — сказал он наконец, — я ведь тоже когда-то падал в колодец. Только не настоящий — в свой собственный, внутренний. Долго тонул. Думал, не выплыву.

— Но выплыл?

— Выплыл.

 

Они смотрели друг на друга — бывший наркоман и торговец воспоминаниями и новоявленная хранительница миров. Два человека, которых Перекрёсток едва не сожрал, но которые сумели выжить.

— Если что нужно — приходи, — сказал Платон. — Воспоминания у меня всегда свежие.

— Приду, — кивнула Наташка. — Обязательно приду.

 

Она вышла из шатра, и Платон смотрел ей вслед сквозь полупрозрачную ткань. Там, за стенами его лавки, рынок шумел, переливался огнями, дышал. Там кружилась над колодцем хрустальная сфера, хранящая миры. Там Кайра, залечив раны, снова искала брата, а Эльдрин записывал новые главы в свою бесконечную хронику.

 

Платон вернулся за прилавок, взял новую пустую сферу и посмотрел на своё отражение в хрустале.

 

— Живём дальше, — сказал он себе.

 

И улыбнулся.