О Марте*

Февраль у губ — последний хлад суфлера,

Чьи льды таят в себе немую связь.

Графин души, пустой в углу квартиры,

Ловит тот луч, что рвёт февраль на лоскуты.

 

Я не пишу стихи — снимаю мерки с тишины,

Что стала тесной после всех сражений.

Рецепт на свете лунном, без цены:

«Истерзан. Жив. И болен от прозрений».

 

Тот ветер, что выл в раны, нынче гладит

Рубцы на карте мест, где гибли дни.

Мои вороны — строчки в чуждом блокноте —

Умолкли. Каркать больше не должны.

 

Фенёк (алмаз) спит, не шелохнётся,

Совушка в янтаре — её полёт застыл.

А я стою на лезвии и бьюсь о грани:

Меж «больше нет» и «может быть» возник.

 

. . . - - - . . .

 

И вот —

Не о Марте, а в окно. Он входит прямо в кожу.

Тепло, как влажность после стужи.

Не воздух — плоть. Не свет — дрожанье.

И в тишине рождается не эхо, а желанье.

Желанье грубое, без аллегорий,

Где пошлость — правда, а стыд — лишь повод затаить

Дыханье, чтоб потом сорваться в крике,

В солёном вкусе губ, в котором тонет ложь

И все священные слова вчерашних дней.

 

Прочь, графин. Мне нужны теперь не строки —

А тяжесть волос на подушке, сбитой об ручей,

И этот ветер — пусть он будет с запахом

Не талой грязи — с ароматом близким,

Горячим, как твоё «не отпускай» в потемках,

Как шёпот: «Обожги», как стон: «Ещё», как сдвиг

Бёдер в простом, немом, животном ритме,

Где нет поэзии — есть только соль на коже,

И боль от пальцев, что впились, как в память,

И губы, что нашли все забытые раны,

Чтобы не лечить — а пить из них, как из родника,

Пока в горле не сорвётся не молитва, а имя —

Твоё, разбитое на слоги страстью.

 

Пошлость воскрешает. Страсть — единственный ответ

На два года вопросов без ответа, на февраль в крови.

Я разожгу костёр из простыни, из локтя,

Из примет твоего тела, ставшего пейзажем —

Ландшафтом холмов, долин, изгибов, влажных

Троп, ведущих к центру, где нет больше войны,

А есть лишь биение, пульсация, расширенье

И сжатие мира до точки твоего глотка.

 

Здесь нет любви как аллегории. Есть я

И ты. Есть плоть, познавшая лишь похоть.

Есть пальцы, сплетённые так, что не различить,

Где заканчиваюсь я, где начинаешься ты.

Есть взгляд в потолок после падения в бездну —

Пустой, чистый, безмысленный и целый.

Есть немое удивление: как это — просто?

Как это — без стихов, без боли, без предела?

Просто жар. Просто пот. Просто губы, прилипшие

К влажному плечу в знак не «навсегда»,

А «здесь и сейчас». В знак того, что тело

Не умеет врать. Душа, что в этой скучной жизни,

Меньше правды, чем во всех моих стихах.

 

И пусть февральский холод стонет где-то,

Запертый в книге, словно сухой гербарий.

Мы создаём свой Март из вспышек, стонов,

Из сбитых ритмов, соли, кариесной сладости

Правды двух тел, что, никогда, не лгут.

Ни о любви, ни о конце, ни о разлуке.

Они просто горят. И точка. Идут

Вглубь луга, пахнущего дождём и кожей, наугад.

 

. . . - - - . . .

 

А после — тишина, густая, как забвенье,

Лишь тяжела, как мёд, как плоть, познавшая паденье.

Дыханье в такт, и пот, что, засыхая,

Стал картой перемирия, где страсть — река, а я — её излучина.

 

И в этой пошлости — святой, телесной, немой —

Вдруг проступает лик иной, земной красы:

Не алтарь — простыня; не гимн — прерывистый покой;

Не сраженье — а мир, найденный посредством гладкости кожи.

 

Рассвет в окне — не символ. Просто свет.

А ветер — просто ветер. С духом сирени.

И наша карта — не «не распознано». Нет.

Всего лишь след: дыханья на стекле, две тени,

 

Что слились в одну, забыв про старые миры,

Не в битве — а в сдаче, в открытии ворот

Навстречу не врагу — тому, чьи чары

Стёрли «войну» и «мир», оставив только плоть

 

И этот странный мир, где можно просто быть.

 

Всё кончено. Февраль — архивная пыль.

А ночь была не приговор — начало.

Мы спалили войну в костре, где синь

И алость смешались в пепел, ставший алой

 

Зарёй в окне, росой на стекле, теплом в груди.

Твоя рука на мне — единственная правда в этом дне.

И жизнь, что началась не с чистого листа, а с пути

Сквозь соль, и пот, и боль — к тому, чтобы в огне

 

Не сгореть, а оттаять. И молчать. И слышать, как весна

Стучится в двери, наконец, не прося ничего взамен.

 

95