По белому

Снег читал твои следы, как письмо, написанное шифром. Крупными буквами — шаг, шаг, остановка. Мелкими — паузы, вздохи, замирания. Ветер сдувал строчки, заносил белым, начинал сначала.

 

Туман стоял над рекой такой густой, что казалось — в него можно войти и не вернуться. Молоко. Кисель. Ничего не видно, ничего не жаль.

 

Где-то плыл фонарь. Слишком тихо, слишком низко. Жёлтое пятно в белой каше, просто чей-то забытый свет. Или не забытый. Или не свет. В темноте всё кажется не тем.

 

Здесь, на границе февраля и марта, время теряло полёт. Часы замерзали на лету, минуты рассыпались ледяной крупой. Вчера и завтра менялись местами, как близнецы в тёмной комнате. Тени на снегу были длинными, чёрными, чужими. Одна тень шевельнулась — то ли ветка, то ли птица, то ли просто показалось.

 

Воздух пах смертью и покоем. Мороз лизал щёки, затягивал ссадины тонкой ледяной коркой. И внутри, под рёбрами, становилось так же пусто, как в поле за околицей. Ни злости, ни надежды, ни «а вдруг». Только хруст собственных шагов, только белый шум в ушах.

 

Снег падал на перчатку и не таял, лежал звёздочкой. Ты сдула его — он полетел дальше, к другим, к чужим, к тем, кому это ещё нужно .

 

Сосны стояли по колено в сугробах, чертили голыми ветками по небу какие-то графики, схемы, черновики несбывшихся жизней. Там, в этих чёрточках, можно было прочесть всё.

Вчера. Сегодня. Завтра.

 

Река дышала подо льдом. Глухо, тяжело, как живая.

 

Когда ты оглянулась назад, следы уже заплыли белым. Чисто, гладко, будто здесь никто не проходил.

Только фонарь вдалеке. Только горизонт, где небо ложится на снег. Только белый лист, на котором ещё ничего не написано.

На котором уже никто не напишет.