Дуняша

Осень, как и лето этим годом выдались на удивление тёплыми, а сентябрь этим разом чересчур знойным. Рожь и пшеница поспели уже в августе, но собирать хлеба селяне решили выждав ещё один месяц, раз уж такие погоды устоялись. Времени хватало даже на то, чтобы хорошенько просушить амбары, дабы не сохранить на долго драгоценный урожай.

Устоявшаяся погода без дождя и влажных туманов позволили быстро и без потерь закончить покос и заготовить зерно.

— Давненько я не помню, чтобы мы так быстро управились со всем, — радовался лёжа в душистом стогу Гришка.

Гриша был парень крепкий, плечистый и работящий с завихрастым золотым чубом. Его крепким и ровным от природы зубам, казалось, завидовали даже лошади на конюшне отца.

Рядом с молодым хлеборобом и землепашцем лежала в стогу евоная зазноба — сельская красавица Дуняша. Они держали друг дружку за руку его, отдыхая после трудового дня. Дуняша в свою очередь была на загляденье ладная во всех отношениях молодая особа. Точёную фигурку, милое личико и длинную косу девки на выданье, отмечали на селе даже стар и млад. Ступала она по земле медленно и важно, словно породистая гусыня из зажиточного крестьянского двора. Любила она торжества да праздники, её звонкий голосок часто разливался по селу на вечерних бабьих посиделках.

Этим вечером густая, смолянистого оттенка коса, лежала между двух упругих грудей Дуняшки, лоснясь и переливалась в лучах уходящего солнышка. Карие угольки её выразительных глаз поблескивали, отражая рыжеватый пламенный закат. Гришка умел держать фасон, да этим разом держал дистанцию между собой и Дуняшей, не позволяя себе вольностей, хотя и был влюблен в девку до беспамятства. Отгоняя ладошкой мушек от лица Гришки, первой начала деваха.

— Гриш, а Гриш, — раздышалась белокожистой упругой грудью Дуняша, — а замуж меня когда возьмёшь?

 

Гришка достал крепкой рукой из стога соломинку, откусил зубами краешек и засунул травинку в рот.

— Ну, как сватов пришлю, так, считай, и обженимся с тобой! Недельку, другую, но нужно погодить всё-таки. Маманя мне обещалась рубаху новую со штанами справить. Папаня с ярмарки картуз и сапоги яловые притащит, как муку да зерно продаст. Как справятся, так сразу под венец с тобой и пойдём!

 

Дуняша крадучись придвинулась ещё ближе к парню, засунув тёплую мягкую девичью ладонь Гришке под рубаху. Второй рукой она подобрала подол длинной юбки, оголила стройную розовато-мраморную коленку и положив суженому на бедро.

— А пораньше никак нельзя, Гриш? — спросила она. — А то мне уже невмоготу от близости... Охота распаляет. Понимаешь?

 

Гришка как-то сразу покраснел лицом, на котором зарделись даже редкие веснушки на щеках.

— Дунька! — зашипел он сквозь соломинку, — угомонись! Ведьма ты что ли?

Дуня прекратила приставания, замерев на секунду, как кошка перед прыжком за птичкой на ветке.

 

— А что, если даже ведьма? Так и замуж не возьмёшь? Или не люба я тебе?

— Да, люба, люба, — стыдливо осёкся Гришка, — что за глупые разговоры у тебя кажный вечер случаются?

 

Дуняша не стерпела такого конфузу и выдернула руку. Гришка тоже недовольно присел, обхватив колени ручищами. Просидев минуту в размышлениях, он принялся торопливо надевать на мозолистые ступни стоптанные в полях сапоги.

— Сказал же тебе давеча, Дуня, что люблю. И замуж возьму тож! И чего тебе так неймётся? Дела же ещё есть. Урожая вишь сколько собрали?

Надев сапоги, он встал он протянул руки девушке, приглашая встать.

— Знаешь, а меня Васька тож замуж звал! — ответила Дуня, медленно потянулась ручками навстречу.

— С какой такой радости? — удивился Гриша.

Засунув руки в карманы широких штанов, он встал в вопрошающую позу.

— Так он же косой от рождения? Да ещё и одну ногу подволакивает, похлеще нашей с маманей козы, которая по глупости в овраге подломилась. Погоди, погоди! А что же ты ответила ему? Согласием что ли обещалась?

 

Парень принял другую позу — молодого бычка, заприметив соперника на горизонте. Взгляд его наполнился недовольством, а челюсть заходила ходуном, как жернова на старой мельнице.

 

— А вот не скажу тебе, дурачок! Помайся теперь! Будешь знать, как красную девку в чёрном теле держать, когда она согласная до нежности и любви.

 

— Тьфу, дура малахольная! — ругнулся Гриша.

Пнув сапожищем клочок соломы, Гриша медленно зашагал по пыльной дорожке прочь от сеновала. Его золотые кудряшки весело завертелись на голове подхваченные встречным ветерком. Тень парня росла вместе его сомнениями по мере его удаления от Дуняши, пока не выросла почти с пол версты.

 

— Ведьма! — крикнула Дуняша, повторив сказанное Гришей слово. — Сам ты чурбан необтёсанный. Сухарь в рваной рубахе!

Дуняша громко рассмеялась вслед уходящему парню. Смеялась она так громко и заливисто, что молодой хлебороб даже приосунулся широкими плечами. Не оборачиваясь, он прибавил ходу в сторону села, как норовистый мерен получив от хозяина плёткой по бокам.

Посидела самую малость, деваха тоже стала собираться до дому.

 

Поднявшись с нагретого места, она отряхнула с одежды колкую соломку, поправила густую косу и пошла за Гришей. Задрав вверх вострый носик, засеменила босыми ножками, поднимая клубы ещё не остывшей придорожной пыли. Закат медленно догорал вслед плывшей по дороге молодки, а вместе с закатом медленно остывали и пылкие чувства Дуняши к суженному.

 

Свадьбу, худо бедно, но всё же сыграли в октябре. В аккурат через месяц после их первой ссоры молодых. На венчании Дуняше в церкви стало дурно. Родитель её - дядька Фома вынес дочку на руках на свежий воздух, объявив всем присутствующим о слабости девки к спёртому в духу в помещениях. Односельчане поверили его словам, но не сразу. Пока Гришка стоял бирюком в самом начале венчания, так ничего и не поняв, Васька-косой всё бегал вокруг жениха. Волоча ногу по ступенькам церкви, он гундел Грише на ухо: «Отступись, Гришка! Отступись от девки! Она мне обещалася! Моя Дунька, моя!»

Гришка не стал долго терпеть такой наглости от колченогого. Он ткнул его незаметно для гостей два разу локтем под дых. Да так ткнул, что Васька завалился в куст шиповника под дружный смех прихожан и зевак.

 

Продолжение следует...