Карасик и Темнота
Карасик и Темнота.
- Не хочу я тебя мучить, ну, вот, ни капельки, тем более, ты гость, американец, - думал Карасик. Он поднес спичечный коробок к уху, слушая, как редкий "Какалацкий" жук скребется в своем тесном укрытии.
- Я ведь, только покормить хотел, а ты ни одной травинки так и не с,ел, даже одуванчик ни разу не укусил. И он тонким пальчиком погладил полосатую спинку, ощущая округлую гладкость, и бережно, уже двумя пальчиками посадил жука на краешек жестянного отлива окошка.
- Лети к своим деткам, - тяжело вздохнул мальчик, оперев голову на кулачки - я отвернусь, не бойся. А то, плохо деткам без папки.
И он представил, как Колорадский прилетел в свое гнездышко из травинок, и как его лапками и усиками обнимают полосатые и счастливые малыши.
Карасика вдруг накрыла волна нежности к своему отцу, и прозрачные слезинки сами собой, будто из ниоткуда, засияли на щеках мальчика в утренних солнечных лучиках. Он закрыл окно и неспешно с ногами забрался на потрепаный пружинный диванчик. - Папка, любимый, сильный. Самый - пресамый! Когда не спешит..
Конечно, папка и ругается часто, но это все потому, что ему "некогда", - и он спешит на работу. И Карасик вспомнил, как в пятницу, папка очень спешил к своим студентам, собирал стопки проверенных тетрадок в большой коричневый портфель, и что-то никак не мог найти. Зато на столе, не убраной лежала новая игра Карасика: гараж и много машинок, из которого они выезжали под действием пружины. И папка в спешке сильно бросил этот гараж на пол, и Карасик весь замер, увидев, как разлетелись по всей комнате желтые осколки и гоночные машинки..
Он тогда безутешно рыдал, и мама никак не могла его успокоить..
Конечно, папка ночью потом все починил и положил на стол, как и было. Он все на свете может починить, но Карасик уже не мог играть с несчастным гаражем и как-то разлюбил машинки..
А когда папа не спешит, можно взять его за руку и пойти гулять. Хоть " на край света". Карасик очень любил гулять "На Край Света", когда, можно идти с папой, далеко-далеко.
- Может, за дальним оврагом и есть этот самый Край, - думал Карасик, извлекая из носа засохшую корочку, - потому, что в овраг можно свалиться. И туда самому нельзя. Он рассмотрел на солнышке, что удалось извлечь и завернул улов в носовой платок, который всегда был в кармане.
- Вот придумали же, - "Нельзя", - слово такое вредное. Карасик ловко перевернулся на спину и поднял ноги на стенку, изучая содержимое другой ноздри, - чтобы у детей сразу же настроение портилось. Как манная каша с комками или какао с пенками,
- беее, - прищурил он один глаз.
- Пусть сами себе и "нельзя", сколько влезет...
На самом деле, Карасика звали Васей. Был он худеньким большеглазым, с копной светлых волос, непокорно торчащих в разные стороны. Зато, волосы скрывали оттопыренные уши. А дворовые кустики и цветики легко скрывали невысокого пацанка, от поисков "домой". Детское прозвище Васик-Карасик очень подходило мальчику с настороженным взглядом большущих гляделок, и он ни пол-1капельки не обижался .
Уткнувшись носом в оконное стекло, Карасик безнадежно смотрел на улицу. Ветер лениво покачивал соседского кота на одинокой березе, растущей прямо из асфальта. Кот был рыжий, матерый, с разодраным ухом. Но его тоже звали Вася. И домой он бежал более охотно, потому, что весна давно кончилась, а дома был большой холодильник, доверху набитый ливеркой и мойвой. Так думал Вася старший.
Чуть поодаль, рисовал длинную тень детский грибок с темнозеленой крышей. Тень касалась песочницы, с раздолбанымий бортами, в которой тоже, любил копаться соседский Вася, когда близко не было ребят. А сейчас, они очень даже были, поэтому кот уединился на березе.
Рыжий Санька, который без переднего зуба и длинный Костик, с разгона прыгали в лужу. Санька закасал свои треники, почти по пояс, из которых торчали его тонкие коричневые ноги со сбитыми коленками. Костик был голяком, белобрысый, как и Карасик, и совершенно не загорелый. В коротких шортиках, и со всеми зубами.
- На старт. Внимаание. Ба-баааАХ! - Санька грохал палкой по грибку, мальчишки разгонялись, и через мгновение, фонтан грязи из лужи, настоящей радугой счастья загорался на солнце, оседая на асфальте, на мальчишках, на чьем-то лупатом автомобиле..
Карасик тяжело вздохнул и сильнее сплющил нос о стекло. Опять это "нельзя", -как занозу ковырял он неприятные мысли, - ну и что ж, что недавно болел, что ж теперь, так всю жизнь на окошке без луж и просидеть?
Вскоре пришли родители и долго о чем-то шептались на кухне.
- Да понятно, раз дверь закрыли, значит, опять ругаются. Будто я не знаю. Карасик заполз в нишу между диваном и стенкой, прислонился к последней, горестно обхватив коленки руками. В такие моменты ему хотелось куда- нибудь исчезнуть, чтобы его вообще не нашли. Никогда- никогда.
-Опять из-за меня, - колотилось маленькое сердечко, - и что я им опять такого сделал, и он еще ниже опустил голову и прижал уши коленками.
Но, к его удивлению, папа совершенно не сердился, он подошел, вытащил Карасика из угла и взял на ручки. Твердой рукой папа пригладил вз,ерошенные волоски, а оказавшаяся рядом мама поцеловала готовые скатиться слезинки.
-Поедем в деревню, - негромко об,явил папа, - ребенок должен набегаться, нагуляться и накупаться.
- И поправиться,- улыбнулась мама. Поправляться Карасик не хотел. Зачем ему быть толстым, как соседская Ленка в розовом выгоревшем платье и стоптаных сандалях, с ее противными косичками. Но не отказываться же из-за этого от поездки. Мальчик недоверчиво покосился на маму.
А если совсем по секрету, мама и папа решили его немножко подкормить, чтобы на "звонкого мальчика с глазищами, словно большущие весенние лужи, хоть не жалко было смотреть".
-Нам нужно, молоко! - решила мама. И поскольку папа не возражал, выбрали деревню, где это молоко было еще прямо в коровах, теплым и утрешним.
Коровы утробно мукали на подгоревшей от летнего зноя лужайке, всем свом неспешным огромным организмом. Они умиротворенно щипали травку с колокольчиками да ромашками, неуклюже почесывая большое вымя. Паслись они между рыжим песчаным озером и лисичковым лесом. Над ними порхали зеленые капусницы, и пестрые корольки. Под ними, пятками назад, стрекотали кузнечики с маленькими лупатыми глазками. А прямо на них, словно вражеские бомбардировщики, пикировали здоровенные злобные оводы. Карасик поначалу от них отмахмвался и удирал, а потом, и вовсе научился ловить и дресировать, привязавая на нитку. Вкусно пахло сеном, навозом и полевой земляникой.
Карасик с мамой и папой жил в бревенчатом доме, с большой, беленой печкой. Пуховые подухи горкой выглядывали из-под крахмальных накидок на тяжелых старинных кроватях. А белые занавески с красными петухами почти не закрывали окошки, за которыми всходило рыжее солнышко. Занавески висели на толстой леске, которая была примотана к гвоздям, вбитым в бревенчатые откосы.
Пол из широких скрипучих досок, прикрывали мягкие плетеные дорожки, ходить по которым босиком, после городского асфальта, было сплошным удовольствием. Пахло сырой глиной, мытыми половицами, и костром. Вкусный копченый запах костра просачивался сквозь скрипучую дверь сенцев, которая днем не закоывалась.
Кроме папиной рыбалки и маминых грибов у Карасика в деревне было полно собственной работы.
Надо курям " понавыковыривать" жирных червяков из под досточек, чтобы за них они смешно бегали и клевались. Надо выхватить у петуха из хвоста длинное перо, что зеленью и медью отливает и приладить на стрелу, из прутика малины. Из прибрежной ракиты согнуть лук, как у Гойко Митича.
Надо выследить хитрую бледнолицую кошу, которая любит молоко гораздо больше Карасика, и не любит, когда на нее охотятся индейцы, во время лакания любимого молока.
На берегу рыжего озера нужно забабахать линию Манергейма, а потом, разбомбить ее из танка. Танк из красного кирпича, со звездой. А укрепления, конечно, немецкие.
А еще, надо успеть всяких вкусностей напробоваться, что на деревьях за заборами. Сразу и не поймешь, какие пора сбивать, а какие нельзя, потому что соседские. Если "сейчас ноги повырываю" или другая собака гавкает, значит, соседские. А если, "ты ж, дитятко, лучше те сорви, они уже созрели", значит, придет понос, и придется быстро бегать.
Вечером, непременно, костер палить, картоху печь, прямо в углях, "по военному", да папины истории слушать. Он про все может рассказывать, надо только сказать, о чем.
Жаль только, что с расказыванием, все равно спать надо ложиться.
- И зачем спать, - думал Карасик, поворачиваясь на бочек, - если все самое интересное только ночью, и папа ничем не занят? Вот бы, до самого утра рассказывал, надо только не дать ему заснуть, и следить, чтобы он не придумывал, а рассказывал повзаправдашнему.
-Горе ты мое, горькое, солнышко сопливое, говорил папа, но не сердился совсем, а быстро начинал посапывать, как- будто спит.
В дни, когда костер оставался только мечтой, Карасик брал папу за руку и вел гулять "на край земли", видный только в самом дальнем горизонте.
Уж небо вокруг, все черное - пречерное, только не мажется, как сажа в печке. Звезд, густо, что зерна в курятнике, пока кури его клювами не раздолбали. И светятся все разным светом, будто танцуют, и Карасику подмигивают, - не дрейфь пацан, мы с тобой.
А он и не боится. Ну, разве, самую чуточку..
На центральной улице три старых фонаря желтым светятся. В больших дырявых шляпах. Где-то собака воет, еле заводится, как старый мотик. А может, не собака вовсе, а волк, который днем среди дворняг скрывается.
Луна скалится, тоже мне, Лабуду несчастное. Так и ждет, что папину руку выпущу.
А если свернуть с центральной дороги, то сразу предчувствия всякие. Нехорошие. Тени крадутся и коряги с длинными пальцами. Обернешься, а они сразу же замирают, будто и нет их.
Карасик сильнее сжал папину ладонь, чтобы он не потерялся. С папой всетаки не страшно. Даже дух захватывает от собственной смелости.
Ps.
Вырос Карасик. Подействовало молоко деревенское. Уже своего Заиньку беленького за ручку держит, да папины истории рассказывает.
-Куда пойдем, мой хороший?
-Паап, ты не понимаешь, конечно, в Темноту!
- И не испугаешься? - пряча улыбку в самых уголках глаз, спросил большой Карасик. А тот лишь скрестил руки за спиной, плотно сжал губы, и распахнув пушистые ресницы так красноречиво посмотрел на папу, что крепкими руками папа высоко приподнял своего мальчика, поцеловал в маковку и посадил верхом себе на шею.
- Вперед, мой мальчик, только вперед. И назад пути нет.
