Диалог с бюрократом на краю бытия.
08.01.2026
И вот наступает миг, когда само Время замирает, сделав последний вдох и не выдохнув. Воздух в комнате густеет до состояния стекла — холодного, прозрачного и незыблемого. Звуки мира — шум улицы, биение собственного сердца — стихают, как оборванная плёнка. И в эту абсолютную тишину она входит. Не открывая дверь. Не отбрасывая тени. Она просто возникает, как неоспоримый факт, как итоговая сумма в нижней строке ведомости мироздания.
Это не костлявая старуха с косой. Это — Вершительница. Безупречный и бездушный механизм окончательности. Она одета в нечто, что можно принять за строгий сюртук, если бы ткань не была соткана из забытых имён и несостоявшихся завтраков. Её лицо — не лицо, а пустая страница, на которой уже пропечатан приговор. В руках — блокнот из похоронного крепа и карандаш, грифель которого — спрессованный пепел угасших звёзд. Её шаги не звучат. Они лишь заставляют вибрировать саму суть вещей, напоминая им об их хрупкости. От неё веет не холодом могилы, а куда более страшным — холодом инвентаризации. Она пришла не забрать, а списать. И в этом — весь ужас. В её безразличии, точном, как циркуль, очерчивающий круг бытия и ставящий в нём точку. Она — последний арбитр, и её вердикт не обсуждается, ибо это сам факт её присутствия. Она — Смерть. И теперь она смотрит на Адмитта.
. . . - - - . . .
О, Смерть, твой балаган и жалок, и претенциозен,
Ты — карточный шулер, чья вся масть давно остыла.
Он здесь. Его ладонь сжимает хлебный мякиш жизни,
А ты стоишь, как пустота в дверной проёме, сира.
Ты вся — протокол, печать и актовая гласина.
Ты хочешь свет, что пел в нем, вписать в графу «причина».
СМЕРТЬ:
«Пункт первый. Адмитт. Мужчина. Срок — исчерпан.
Не тратьте силы на сопротивление.
Это не элегия, а отчётность.
Я здесь не для метафор. Я — для итоговой черты.
Ваше «сегодня» — мой вчерашний день.
Ваше «завтра» — не входило в смету.»
АДМИТТ:
«Ты врёшь. Ты не всесильна.
Ты — бухгалтер в конторе Небытия.
Ты не берёшь души. Ты лишь погашаешь счёт.
Ты думаешь, я — свеча? Что ты задуешь пламя?
Я — лесной пожар, и ты лишь подносишь спичку к уже горящему небу!»
СМЕРТЬ:
«Пункт второй. Эмоциональные помехи. Вменяется в вину.
Ваш смех, Адмитт, — статистическая погрешность.
Я — архивариус тишины. Я собираю не крики, а паузы между ними.
Ваша боль уже внесена в реестр.
Она будет храниться вечно. Бесхозно.»
АДМИТТ:
«Храни. Складывай в свою ржавую сокровищницу.
Сложи туда осколок рассвета в её глазах.
Сложи стук колёс поезда, увозившего нас на край Москвы*.
Сложи ту пыль, что танцевала в луче на пороге.
И что ты получишь? Музей пыли. Коллекцию теней.
Ты не забираешь жизнь. Ты подметаешь за ней следы.»
. . . - - - . . .
И эта битва — глум над глупостью и шумом,
Где он — поток, а ты — застывшая форма.
Ты — функция. Пустая, строгая, бездушная.
Ты можешь вынести вердикт его весне и лету,
Но не властна над семенем, что в землю пало.
Не властна над мелодией, что не допета.
Твоя победа — это фикция и сдача позиций.
Ты охраняешь склад, разграбленный до нитки.
АДМИТТ:
«Смерть, ты хочешь тушу? Бери. Она дымится.
Но душу — не найдёшь в графах твоего устава.
Она уже не здесь. Она — в дожде, что бьёт по крышам,
В том ветре, что качает колыбель, и в первых строчках чьего-то рассказа.
Мой взгляд, что грел? Он не потух в твоей папке.
Он — в золоте, что льётся на песок из туч.
В зрачке ребёнка, что впервые видит море.
Ты гасишь лишь одну из миллиона свеч.»
СМЕРТЬ:
«Нарушитель... Саботаж... Беспорядок в картотеке...»
АДМИТТ:
«Для тебя — конец страницы. Чёрный, жирный, вечный минус.
Для меня — разрыв границы. Всё, что было мной — повсюду.
Я — в соли на ее губах. В той боли, что ты не могла прикарманить.
И нет твоего восхода, бюрократ, ибо рассвет — он вечно мимо.
Он вечно — для других.»
. . . - - - . . .
На полу лежит осколок зеркала.
В нём — лицо Смерти, её пустой испуг.
За её спиной — её же бесконечные архивы.
И в самом дальнем коридоре, на самой пыльной полке,
горит. Просто горит. Одно-единственное, яростное,
не внесённое ни в один реестр,
слово «ЖИЗНЬ».
В пламени, на краю пустого полотна,
Как печать — проступает имя: «AndRoss».
И в ответ, сквозь тишину всех картотек,
С новой полки, где ещё нет ни пыли, ни сроков,
Чирикнула спичка, родилась строка.
Не конец. Передача. Пустота ждёт толчка.
52
