Голубь

Я увидела это утром, когда наливала кофе. Солнечный луч скользнул по чистому стеклу — и вдруг резкий стук, будто кто‑то бросил камешек.

 

Голубь. Он ударился о стекло с такой силой, что на мгновение замер, прижавшись к окну, а потом медленно скатился на асфальт. Я бросилась к двери и выбежала на улицу.

 

Он лежал, раскинув крылья, будто пытался обнять небо в последний раз. Перья, ещё недавно сизые и блестящие, теперь казались серыми, будто покрылись пеплом. Я присела рядом, боясь дотронуться — словно любое прикосновение могло окончательно разрушить хрупкую грань между жизнью и смертью.

 

А потом появилась ворона. Чёрная, резкая, агрессивная. Она подошла неторопливо, будто знала: спешить уже некуда. Наклонила голову, изучая голубя — не с любопытством, не с жалостью, а с будничной решимостью.

 

Я хотела закричать, отогнать её, но голос застрял в горле. Только беззвучно шептала: "Не надо… пожалуйста…" Но ворона уже начала клевать — размеренно, методично, будто выполняла привычную работу. Каждое движение её клюва отзывалось в моей груди тупой болью.

 

Помню, как ещё вчера этот голубь кружил над двором, весело, грациозно. Он казался таким беззаботным, таким живым. А теперь — просто тело на сером асфальте, лишённое тепла, движения, мечты.

 

Я не смогла остаться. Ушла, закрыв лицо руками, а за спиной всё звучало и звучало это страшное: "тук‑тук‑тук" — будто часы, отсчитывающие последние мгновения чьей‑то жизни.

 

Вечером я снова подошла к окну. На асфальте осталось лишь несколько перьев да едва заметный кровавый след. Но я всё ещё видела его — маленького, беззащитного, с глазами, полными неба, которое он так любил.

 

И думала: а ведь он просто хотел лететь. Просто хотел жить.