Превращение

Однажды, проснувшись утром после спокойного сна на створке старого платяного шкафа, Жанна обнаружила, что её тело стало тяжелым и громоздким. Вся зеркальная многомерность её глаз превратилась в две точки, сливающиеся в одну, ограничивающие обзор на 180° по горизонтали и 135° по вертикали вместо привычных ей 360°. Но это еще полбеды — вместо тонких, покрытых хитином лапок её тянули к полу две странные, длинные конечности. Она не удивилась. Превращение было столь же естественным и неотвратимым, как когда-то выход из личинки. Она просто была человеком. Теперь.

 

Мир, некогда состоявший из вибраций, запахов и гигантских, приближающихся теней, обрушился на неё какофонией слов и смыслов. Она слышала. Раньше слова были для нее просто звуками, предвестниками шлепка газеты или приближающегося облака чего-то едкого и страшного — это облако забрало у нее мать. Теперь же они несли в себе целые вселенные, которые она видела, но не могла понять.

 

Люди говорили: «Какой ужасный день», — но Жанна видела, как их лица оставались абсолютно спокойными, а руки продолжали помешивать кофе. Они говорили: «Я очень рад тебя видеть», — но их глаза блуждали по комнате в поисках кого-то или чего-то более важного и интересного. Слова были прозрачными куполами, под которыми прятались настоящие, невысказанные сущности., она  раньше  видела  такое: фрукты  лежали на  столе , их покрывал такой  же невидимый купол, который она несмотря на все усилия никак не  могла  преодолеть. Жанна, бывшая муха, слышала эти сущности — тревожный гул, зудящий под кожей вселенной, — но не имела для них названий.

 

Она встретила его в кафе. Мужчина сидел за столиком у окна, и солнечный луч падал на его волосы так, что было ощущение, будто свет исходит от него самого. Его звали, как представился он сам с улыбкой, Господин Н. Он говорил, и каждое его слово было отполировано до зеркального блеска. Он говорил о ней, о её необычности, красоте, о том, что никогда не встречал таких, как она, о том, как мир несправедлив к столь хрупким созданиям.

 

Жанна слушала, и внутри неё что-то происходило.

Это было похоже на жужжание, но не снаружи, а где-то внутри черепа. Тонкое, высокочастотное вибрирование. Её ладони становились влажными, сердце начинало стучать с той же непредсказуемой ритмичностью, с какой она когда-то бросалась на стекло, видя свободу, которую не могла достичь. Взгляд Господина Н. падал на неё, и Жанна ощущала прилив тепла к лицу, груди, животу, придавая её бледным щекам цвета жизни. Но когда этот взгляд отводился, внутри сразу же становилось пусто и холодно, как между створок окон осенью. Всё, что творилось внутри, было похоже на полет сквозь бурю: внезапные порывы вверх, стремительные падения, полная невозможность выстроить траекторию.

 

Через некоторое время Господин Н. стал все меньше говорить о ней или о них; все чаще и чаще в его словах появлялись шутки, которые напоминали удар мухобойки. Он мог часами говорить о себе, а потом внезапно спросить: «Ну и что ты молчишь?» — и, не дожидаясь ответа, вздыхать и отводить свой взгляд (как её раздражали человеческие глаза, которыми можно крутить в разные стороны!). Бывали дни, когда он внезапно появлялся у нее в квартире с огромным букетом цветов; пахло от него чем-то сладким и липким. И внутри Жанны снова начиналось это жужжание, это сладкое, мучительное напряжение.

 

Она — существо, чьей главной задачей было находить еду и избегать смерти, — по чьей-то злой шутке вдруг оказалась в еще более страшном и непонятном мире. Она не понимала не только его, но и не могла понять мир внутри себя самой. Ей требовались названия для этого набора чувств. Она наблюдала за людьми, слушала их песни, читала вывески цветочных магазинов, смотрела фильмы.

 

И она уяснила.

Этот клубок из тревоги, непредсказуемости, влажных ладоней и назойливого жужжания в голове, эта готовность кружить вокруг одного и того же источника света, рискуя обжечься, — все это, без сомнения, и было Любовью. Так она и выглядела. Так она и должна была ощущаться. Ведь другого названия у неё не было.

 

Она не видела, что зеркальный блеск в глазах Господина Н. отражал лишь самого Господина Н. Она не понимала, что её собственное трепетное состояние было лишь реакцией на эмоциональный вакуум, который тот создавал вокруг себя, — инстинктивной попыткой заполнить его собой, своим вниманием, своим жужжанием.

 

Однажды вечером Господин Н., уставший от собственного монолога, положил свою холодную руку на её руку. «Ты такая странная. Тихая. Но ты меня слушаешь. Ты особенная».

Внутри Жанны что-то вспыхнуло. Это был не свет, а резкая, ослепляющая вспышка старой, мушиной памяти — мгновение перед ударом мухобойки. Мгновение осознания неминуемой, стремительной угрозы.

 

Она выдернула руку и побежала прочь, сломя голову, по темным улицам, которые превращались в гигантскую лабиринтообразную кухню. Она бежала, а в ушах у неё звенело жужжание, которое она теперь навсегда будет ассоциировать со словом «любовь». И ей страстно захотелось снова стать мухой, чтобы просто садиться на Господина Н и на это чувство, потирать лапки и улетать, не пытаясь понять его вкус и смысл.