Амулет бесконечности

Изба дышала тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием полена в печи и тихим почти монотонным женским  шепотом. Воздух в избе был словно настоянным на запахах сушеных трав, воска и древесной смолы. В этой благодатной, почти осязаемой тишине сидела у стола молодая женщина. Светлые, словно спелый колос, волосы были заплетены в тугую косу, но отдельные пряди выбились и золотились в отсветах пламени.

 

Перед ней на грубо сколоченном деревянном  столе лежало то, ради чего она тратила  столь ценную восковую свечу  по ночам. Нехитрый, но полный глубокого смысла скарб: клок  шерсти, теплой и покорный; острый коготь филина, дарованный стражем ночи; три ярко-алых ягоды калины, спелых и горьких, как сама жизнь. И главное — маленький, уже потемневший от времени, медвежонок, выточенный  из ветви вяза, который  рос во дворе, сколько  она  себя  помнила  — первая и самая любимая игрушка ее сына.

 

Взяв в ладони лоскуток чистого, небеленого льна Она стала аккуратно, с нежностью складывать в него каждую вещицу.

—Шерсть — чтобы тепло было и мягко на пути твоем, — прошептала она

—Коготь — чтобы видел ты дальше и яснее, чуял опасность, как филин чует мышь в темном поле.

—Ягода — чтобы горечь жизни не смогла отравить твою сладость, а лишь оттенила ее.

 

Она туго свернула узелок, обвила его конским волосом — символом свободы  и верности — и прикрепила к деревянной игрушке. Амулет был готов. Но это была лишь оболочка. Теперь нужно было вдохнуть в него душу.

Женщина закрыла глаза, и перед ней встали все страхи материнского сердца. Она вспомнила, как впервые взяла на руки своего сына, крошечного, плачущего. Как до дрожи боялась дотронуться до его маленьких, хрупких пальцев, боялась даже своим дыханием и своим неумением нанести ему вред. 

 

— Пусть говорят за спиной, что мы не похожи, — думала она теперь. — Прохожим не знать, как бьется мое сердце за него пульсом под кожей.

 

Она чувствовала, как сжимается ее сердце от новой тоски. Уметь отпускать — вот самая трудная наука. Отпускать его одного в лес, на реку, а скоро — и в дальнюю дорогу. Отпускать, чтобы не задушить его своей опекой, но и не дать почувствовать себя одиноким.

 

—  Спасибо за память, — мысленно обратилась она к своей матери, давно ушедшей в мир иной. — Мы с ней в дни тоски вышивали на пяльцах. Крестиком, ноликом, гладью… Лишь бы спасало. Лишь бы оберегало.

 

И теперь она делала то же самое. Не нитками, а собственной верой и любовью — плела защиту, как паутину, — тихо, в полголоса, шепотом, мысленно, взглядом. Она клялась быть его незримой тенью, которая будет плестись за ним по пятам, не подпуская к нему долю сомнений, усталости, отчаяния.

 

— Частицу, крупицу, молекулу в то, что не верю в тебя, сынок, — выдохнула она, и в горле встал ком. — Верю! Верю всем нутром, каждой каплей крови. Верю в твои сильные руки и светлую голову.

 

Она прижала амулет к губам, вкладывая в него последнее, самое главное заклинание — заклинание материнской любви и веры.

 

— Лишь бы ты сам, — прошептала она уже почти беззвучно, — эту веру в себя не растратил. Не растерял по пути… Пусть болит у собаки, у кошки выносливой. Все раны мира пусть обойдут тебя стороной. А я… я буду молиться. Не богам древним и новым. Я буду молиться за жизнь твою взрослую самой себе, своей материнской любви. Чтобы она стала тебе и щитом, и путеводной звездой.

 

Она открыла глаза. В избе было по-прежнему тихо и спокойно. На столе лежал медвежонок, а к нему был привязан маленький узелок, хранящий тепло ее ладоней и силу ее сердца.

 

«Ты знай, я всегда буду рядом, — пообещала она сыну, который мирно спал на полатях. — Всегда с тобой.