Квартирник у Домового
На кухне чад, да в пепельнице — горка.
Давно потух окурок-светлячок.
А за окном — зима, да злая порка
Морозом хлещет голый позвонок.
Иконы спят, укрывшись паутиной.
И таракан, как старый-старый чёрт,
Ведёт свой полк тропинкой муравьиной
На штурм забытых кем-то бутерброд.
А мы сидим. Нас — семеро по лавкам.
Да Восьмой — тот, кто лавок не топтал.
Он под печной заслонкой, рыжей шавкой,
Свернулся в пыльный, войлочный астрал.
Он — Домовой. Он — главный в этой хате.
Он — тот, кто держит потолок и пол.
И он сказал: «Кончайте, черти, прятать!
Достань-ка, друг, свою кривую боль!»
Эх, зазвени, семиструнная подруга!
Да так, чтоб стёкла вылетели вон!
Чтоб сажа осыпалась от испуга
С прокопчённых дочерна икон!
Играй, пока не лопнула аорта!
Пой, чтобы слышал сотый этаж!
Сегодня, братцы, не до высших сортов —
Квартирник у Домового! Наш!
А он сидит, глаза — как угли в печке.
Не пьёт, не ест, лишь бороду трясёт.
И слушает про горькие осечки,
Про то, как время душу насквозь жрёт.
Про то, как врут газетные пророки,
Про то, как стынет в жилах наша кровь.
Про то, как мы меняем на пороки
Свою последнюю, святую любовь.
И колокольчик на моей гитаре —
То не моя, то — дедова слеза.
Он мне звенит в хмельном, шальном угаре,
Когда уж нечем больше возражать.
И Домовой кивает мне с ухмылкой,
Мол, «Лей, не бойся, правду-матку, лей!
Пусть станет песня — острою точилкой
Для затупившихся от слёз сталей!»
Эх, зазвени, семиструнная подруга!
Да так, чтоб стёкла вылетели вон!
Чтоб сажа осыпалась от испуга
С прокопчённых дочерна икон!
Играй, пока не лопнула аорта!
Пой, чтобы слышал сотый этаж!
Сегодня, братцы, не до высших сортов —
Квартирник у Домового! Наш!
И когда утром первый луч, как лекарь,
Проткнёт иглой оконную слюду,
Мы разойдёмся. Человек к человеку.
А он останется. Стирать беду.
Смывать окурки, подметать обиды,
И ставить наспех пролитый стакан...
И будут наши души им отмыты...
До следующего раза...
До седых туман...
