Про неимущую братию

Давно в Церкви работаю, при разных храмах состоял, всевозможных страдальцев и нуждающихся навидался предостаточно. И настоящих, и артистов, и вымогателей, и заискивающих жалостливых попрошаек, и благородных страстотерпцев, всяких. Есть наглые и дерзкие, есть простые и искренние, есть нахальные и хитрые, есть благодушные и незлобивые, есть озлобленные и угрюмые, есть смиренные и ласковые, есть жулики и притворщики, а есть гнусные и липучие, как собачье дерьмо.

 

Следует, пожалуй, разделить нищую братию на две главные противоположные категории. Первые – это бездомные, спившиеся, опустившиеся, неимущие, предельно незащищённые - таковых ныне, в отличие от 90-х годов прошлого века, по моей частной оценке, меньшинство, и говорить могу только о тех, что промышляют возле нашего храма. Вторые - вполне себе домовитые, с квартирой и пенсией, однако профессионально занимающиеся попрошайничеством по влечению, так сказать, сердца. Сюда же можно отнести гастролирующих аферистов-вымогателей. Эти последние, то есть домашние, домовладеющие, или не пьют вовсе, или употребляют умеренно, так чтобы не навредить «работе», но есть среди них и запойные исключения, которые, однако, не допились ещё до потери жилья и человеческого облика. От этих, имеющих свой кров, не пахнет. Для «работы» они одеваются в поношенное, но чистое платье, услужливы, навязчиво приветливы, разговорчивы, непосвящённым могут объяснить что-либо из церковного обихода, службы и традиций, пояснить о праздниках, поминаниях, записках и свечах. К священству с пиететом, к старостам и другому церковному начальству тоже. Если долго отираются при одном храме и знают весь приход в лицо и по именам, начинают наглеть, лезть, куда не положено, вести себя по-хозяйски, пока их не осадят и не припугнут изгнанием на паперть.

 

Бомжи, по которым жизнь прошла асфальтоукладочным катком, обычно скромнее, смирение у них подлинное, от самих условий существования, а не напускное прибытка ради. Ночуют российские клошары, где попало: в подвалах многоэтажек, ныне практически недоступных, на теплотрассах, в брошенных домах на снос, в парке на куче тряпья и картона и Бог весть, где ещё. Воняют. Одеты бывают по-разному, то – после длительного запоя – в грязное рваньё, то вдруг в шикарные шмотки из бутика, отправленные бывшими владельцами в мусорный ящик и по случаю выловленные из него этими счастливцами. Необъяснимым для меня образом одна и та же одежда на них вообще долго не задерживается. Был один, «вечно пьяный, вечно молодой», стоически неприхотливый, благодушно терпеливый и беспричинно умиротворённый. Он регулярно появлялся в прохладную пору в лёгком по-летнему наряде, иногда просто в трусах и майке. И это притом, что накануне я выдавал ему из личных припасов полный комплект штатного обмундирования рядового бомжа. Полагаю, что этот перманентно счастливый пассажир уже пребывает в лучшем мiре, ибо ещё по весне поведал мне с блаженной улыбкой лудомана, сорвавшего джекпот, что сподобился посетить в карете скорой помощи лечебницу, и там ему сообщили, что он достиг терминальной стадии своего уже неизлечимого заболевания (тубика, если кому-то интересно, какого именно).

 

Обычно возле храма обретается небольшой постоянный контингент нищей братии. Пара бездомных из этой когорты (бомжевал, впрочем, только джентльмен, а у дамы его сердца прописка имелась) минувшим летом ночевали где-то рядом, в парке – храм у нас бывший кладбищенский, но теперь это парк, сохранены только надгробия на могиле Кулибина и Акулины Ивановны Кашириной, бабушки Горького*. По причине непосредственной близости места обитания к источнику пропитания на свой пост возле храма названные боголюбцы являлись ни свет ни заря, а оставляли его в сумерках. Зимой, однако, сильно долго на морозе не попрыгаешь, поэтому обыкновенно наши вольные нумизматы приходили по воскресным дням и по церковным праздникам. И хотя у дамы квартира была в наличии, по тёплому сезону она предпочитала жить с милым другом (бой-френдом по-нонешнему), в одном лице и собутыльником, на свежем воздухе, ибо дома у неё были нелады с матерью, и будет логично предположить, что распри происходили именно по поводу её образа жизни.

 

На вид даме было за сорок, ни прошлой красоты, ни хотя бы простой женской привлекательности в ней ничуть не наблюдалось, однако в не запойный период выглядела она, в отличие от своего кавалера, никогда не бывавшего трезвым и опрятно одетым, вполне прилично, и даже можно было обнаружить на её припухлом лице присутствие макияжа, что, впрочем, привлекательнее это лицо отнюдь не делало. Постоянное их пребывание возле храма и приветственные ко мне обращения побуждали меня отвечать им взаимностью и обмениваться мелкими замечаниями о состоянии погоды и текущей жизненной ситуации. Как-то раз дама даже поведала мне, и чуть ли не с гордостью, что будучи регулярно препровождаема в пьяном состоянии в отделение полиции, неизменно пользуется там успехом у блюстителей порядка в отношении употребления ими её женской природы, во что мне, прекрасно знавшему этот её пьяный вид, чрезвычайно трудно было поверить. Хотя и то, что она сожительствует с бомжом, тоже представлялось вполне невероятным.

 

В ночной тишине в храмовой подсобке-сторожке при открытой форточкой мне хорошо было слышно, как она переругивается со своим парнем, весьма не лицеприятно укоряя его в крепких выражениях за неприличное поведение и другие бытовые провинности. По утрам я регулярно наблюдал, как они тащат откуда-то из кустов свои замызганные матрасы и укладывают их для просушки на штабель поддонов или на стопу брусчатки, которой всё лето мостили парковые дорожки. Но ведь бывали и дождливые дни. Как они выходили из положения, не представляю. Эти двое, привычно маячившие возле храма минувшей зимой и всё лето, вдруг пропали с приходом нынешних холодов, и вообще, в эту зиму никого из их братии не было видно, «живой уголок» за клумбой, под деревом, сбоку от могилы Кулибина опустел.

 

Бомжам по временам приходится помогать то едой, то одеждой. Запойные живут если и не моментом, то одним днём: есть что выпить, чем закусить, и слава Богу, а завтрашний день сам о себе позаботится. Иной раз в праздничные дни, если им подавали продуктами, они забирали готовое к употреблению, а всё, что требовало кухни, плиты и процесса приготовления, оставляли в пакете за углом храма – и действительно, зачем им, когда ни дома, ни кухни – что делать с крупой, мукой и прочим подобным припасом?

 

Долгое время при нашем храме отирался некий персонаж, годов шестидесяти, звавшийся Колей. Был он из домашних. Жил где-то на другом конце города, имел привычку приезжать по воскресеньям и в праздники в несусветную рань. Отец дьякон, мой сменщик, почему-то к нему благоволил и в своё дежурство в храм его пускал, хотя до прихода продавца со свечного ящика, сиречь церковной лавки, храм открывать не положено, и даже для всегдашних прихожан он, дьякон, поблажек не делал. Мог даже рано ходившую Танюшку – добровольную помощницу из давнишних прихожанок, крошечную немолодую и обидчивую женщину, за службой стоявшую возле кануна и готовившую запивку для причастников – подержать из озорства на морозе и довести бедняжку до слёз. А Колю пускал. И Коля наглел. Лез в трапезную, брал ключи от колокольни, ходил в служебный туалет и оставлял там следы своего посещения. Бухгалтер ругалась, настоятель запрещал, но Коля всё равно располагался в притворе возле батареи отопления, выпрашивал себе в трапезной чаю (а то и самостоятельно заваривал в пол-литровой банке) и завтракал на подоконнике подаянием, печеньками или сдобой, пока его коллеги дрожали с похмелья на утреннем морозце.

 

На престольные праздники Коля, будучи в этом вопросе экспертом, курсировал по церквям, поскольку в такие дни там бывало особое стечение народа, а значит, и повышенный уровень подаяния и Колиной доходности. Кроме того, он ещё непременно ездил в Дивеево на первое августа, на обретение мощей преподобного Батюшки Серафима – такого случая, когда в обитель стекаются тысячи паломников, он никогда не упускал. Как-то "нищий" Коля спросил меня, сколько я получаю за исправление должности сторожа и дворника, и, услышав мой ответ, презрительно хмыкнул: Я столько за рядовое воскресенье соберу. Понятное дело, тёплых чувств к этому пассажиру я отнюдь не питал.

 

Был ещё один Коля (но это раньше, когда я работал в храме во имя "Свв. Жен-мироносиц и Знамения БМ"), откинувшийся зек цыганского обличья с абсолютно чёрными, без зрачков глазами. Я имел неосторожность проявить к нему сочувствие, и он мгновенно и совершенно непостижимым для меня образом превратился в моего подопечного. Сначала этот «сирота казанская» срочно нуждался в деньгах на восстановление потерянного паспорта. Я помог. Потом ему потребовались средства на приличную одежду ради трудоустройства. Подключилась Нина Владимировна, продавщица с церковной лавки. Затем встал вопрос о съёмной квартире и пропитании. Страдалец присосался ещё и к нашему молодому и не ожесточенному сердцем батюшке Андрею, поджидал его после каждой службы, что-то неотвязно канючил, и тот, не умея отказать, всякий раз отгружал ему деньгами и продуктами из собственного приноса.

 

Чуть ли не с каждым появлением этот выжига сообщал нам новую скорбную историю о своих злоключениях, следовавших непрерывной чередой. Иногда он забывал предыдущий сюжет, и концы с концами у него не сходились. Мы с Ниной Владимировной, осознав свою оплошность с изрядным запозданием, обеспокоились дальнейшим развитием событий в свете растущих запросов нашего подопечного. Я так и не смог собраться с духом, а у неё, как у бывшего работника общепита, хватило решимости, и она высказала обнаглевшему попрошайке наше твёрдое и суровое порицание его бессовестному поведению. Объявив назойливому Коле, что он – вымогатель, она потребовала, чтобы он, наконец, перестал плести нам сказки о своих бедствиях, приступил к работе и сам озаботился своими проблемами, ибо наше сердоболие он исчерпал. Грустный цыган, не особо сконфузившись, исчез. Впоследствии он объявился на другом приходе, и к моему немалому удивлению, под другим именем.

* * *

В начале 90-х нищих было не в пример больше, нежели в настоящее время. Помнится, в бытность мою пекарем в Благовещенском монастыре тогдашний настоятель о. Кирилл даже организовал для них горячие обеды, правда, не в трапезной, а под открытым небом. Нуждающихся стало собираться со всего города, пожалуй, и до двух-трёх сотен. Такое стечение опустившихся людей не могло долго продолжаться без серьёзных беспорядков, которые в своё время и последовали. Уж не знаю, своей волей и разумом игумен пресёк сие благотворение, или власти предержащие и органы правопорядка посодействовали, но обеды эти прекратились. При всём сострадании к бедственному положению страждущих случилось это к большому облегчению монастырской братии и сотрудников.

 

* * *

Ещё про нищего Колю

 

Я, между прочим, теплолюбивый, а нынче ночью морозу было до минус двадцати пяти градусов по Цельсию (-25С). С утра снежок лежал легонький, скорее даже иней пушистый, а не снег. Сгребать одно удовольствие. Мороз бодрит, однако пробрало, конечности заледенели.

Штатному нищему Николаю я прошлый раз устроил здоровенную взбучку. Многие люди доброе отношение расценивают как слабость и предерзко наглеют. Вот и Коля тож, приперся в рань несусветную, подмерз, и давай в железные двери кольцом колотить. Я спросонья решил, что епарх пожаловал. Вскочил, мухой в притвор метнулся, отворяю, а там, здрасьте вам, сам Главный Попрошайка. Ну, мое нищелюбие такого искуса не стерпело, облаял окаянного, да и захлопнул дверь у него перед носом. Пошёл, лег обратно. Да разве ж заснёшь после такого. Надо было его, подлеца, череном от лопаты почествовать, авось бы тогда и полегчало, может и вздремнул бы ещё. А так – нет. Пришлось задираться да идти, насупившись, снег сгребать. Коля-то, конечно, попритих, стоял в сторонке, в храм не совался. А то ведь, мерзавец, огрызнулся было спервоначалу на мою лайку. Так всё равно, только я отвернулся – Татьянка наша всегдашняя, которая у кануна стоит, в храм зашла – и этот пройдоха шасть за ней, я и не взвидел. Дочистил снег, захожу, а он уж тут как тут, на своем месте у окна красуется, идол. Надо было его всё-таки череном огреть. Теперь-то уж что, поздно, а ведь ужас как плечо зудело. Но Колю, видать, и так проняло. Сегодня выхожу с лопатой, а он этак смирненько поодаль стоит, не дерзнул, каналья, в дверь колошматить, хотя мороз чувствительно покусывает. Увидал пакет с мусором – я у входа бросил, чтобы потом снести – подхватил и бегом до контейнера. А сам, паршивец, всё чего-то тараторит заискивающе. Вот ведь народ наш, как был подлец, так и остался. Без кнута человеком становиться ни в какую не желает. И если бы только люмпены донные таковы были. Эх-ма!..

Кланяюсь, други, и желаю всем здравствовать.

11.12.2024, 04.02.2025

 

 

*) Парк Кулибина (по материалам из сети)

 

Там, где сейчас расположен Кулибинский парк, находилось Всесвятское Петропавловское кладбище. Оно растянулось от улице Полевой (теперь М. Горького) и Напольно-Лесной (теперь часть Белинки). В 1775 году кладбище было устроено на Варварском поле. Виной тому стало повальное закрытие городских церковных погостов Комиссией из Санкт-Петербурга и Москвы для положения дальнейших улиц. В 1781 году по просьбе Купцов Неудакиных, архитектором Аненьиным была построена церковь Петра и Павла. Главной причиной строительства стало сохранение церковного прихода.

 

При расширении территории Нижнего Новгорода, Петропавловское кладбище вскоре вошло в городскую черту. Прямоугольная форма изменилась на трапециевидную. Когда-то объект культурного значения регионального масштаба. Ведь в нем была захоронена значительная часть населения Нижнего Новгорода, включая купцов, литераторов и общественных деятелей. Помимо покоившегося в нем изобретателя Кулибина, последнее пристанище на его территории обрели городской голова Переплетчиков, нижегородский поэт Леонид Граве, купцы и общественные деятели Афанасьев, Волков и многие другие. По некоторым данным, в дальней от церкви части в 1910-х годах во времена столыпинских реакций были погребены казненные в Нижегородском остроге участники революционного движения. В годы Первой мировой войны на территории кладбища были устроены братские могилы павших воинов-нижегородцев.

 

Не взирая на противоречия всем санитарным нормам, кладбище просуществовало до советских времен. В 1939-1940 годах его закрыли. Могилы и фамильные склепы вскрыли и разграбили. Надгробные памятники ждала иная участь. Почти все были разбиты и вывезены. Вскоре на территории кладбища появляется парк.

 

В 1960 году завершились работы по благоустройству парка. От кладбища остались целыми только две могилы — Кулибина и бабушки Горького Акулины Ивановны Кашириной. В парке разместили несколько памятников: бюст Кулибина, Монумент с барельефом Кулибина, неподалеку от его могилы; памятник Максиму Горькому и стела с барельефом на могиле бабушки Горького Акулины Ивановны Кашириной. (Из недавних,открыт 25.07.2024 - памятник солдатам, участникам Первой мировой войны.) Появились парковые павильоны и аттракционы. В церкви Петра и Павла разместился кинотеатр «Пионер». Вскоре там же стали проводить дискотеки. В 1963 году вместо «Пионера», ближе к ул. Горького строится новое здание кинотеатра «Спутник» (в последствие ночной клуб). В нижней части парка на углу улиц Горького и Ошарской началось в 1968 году и завершилось в октябре 1978 года строительство нового здания Нижегородского театра юного зрителя (ТЮЗа).

 

К 1990 году все аттракционы были устранены. Остались стоять старая кафешка и тир, теперь переделанный в склад. (Этим тиром в 70-х заведовал мой родственник, дядя Костя, севший на 10 лет за использование госпредприятия в личных целях, но это отдельная история.) В парке до сих пор стоят вековые липы, клены, тополя и березы, которые были молчаливыми свидетелями истории.

 

Богослужения в церкви в честь святых апостолов Петра и Павла в Нижнем Новгороде возобновились в 1993 году, после чего начались реставрационно-восстановительные работы.

 

Ныне в парке оборудована новая детская площадка, спортивная площадка, заново вымощены дорожки. Кафе "Кулибин" работает до сего дня.