Встреча джентльмена

Долго глаз не размыкая, потокая гаду сну,

он лежал почти у края, пером уткнувшись в бороду,

прям на письменном столе в ботаническом саду —

джентльмен вчера писал, за письмом так и уснул.

 

Верней писал уже сегодня поздней ночью... ранним утром?

Купался помнит, как в реке, в монотонном свете лунном,

помнит, как в окне не плотном, созерцая дымки плед,

сладко тлеющим окурком, жёлтый пепельно рассвет

 

начал согревать округу. А ныне греться было нечем.

И пока не стало легче, расправляя вяло плечи,

он поднимет своё тело — груз исконно человечий

и вновь узрит свою обитель, где покой таился вечный.

 

Там из звуков только тело, да перо порой скрипело.

И оба были при работе в описании растений -

их цветков, плодов, плетений. Кто б увидел быт его

на мысль навести могло, джентльмен мол Марк Аврелий,

 

да только еле походила жизнь величием того.

Впрочем это и не важно, ему радостней всего

был вид стопок тех бумажных, что поведать могли всё

о живших в том саду растениях - их цветках, плодах, плетениях.

 

Наблюдая день за днём за этой группой подопечных,

он описывал их быт. Кто-то пахнет, кто-то лечит,

и каждый был ему не вечен. В том-то смысл и заключен,

что на годы человечьи им не вырастить колючек,

 

чтоб от смерти так не пасть и впитаться снова в землю.

Джентльмен, он ощущал, или сказать точнее — верил,

что те же люди — все цветы в саду божественном растений.

И Кто-то высший всё писал о их цветках, плодах, плетений,

 

менял горшки, быть может, почву и даже часто поливал.

Кого-то даже слишком часто, а про кого-то забывал.

Но мало смысла в осуждениях — Он один, а нас тут вал.

Не осуждал и джентльмен, однако знал, что засыхал.

 

                ***

 

Поливал обильно ливень, омывая окна дома

неустанно, барабаном, позже превратившись в гомон.

Как весенняя трава — где-то редок, где-то скопом,

отличался только тем, что шума было очень много.

 

А шум и вовсе был не мил, был не люб он джентльмену.

Собой, казалось, он в арену превращал прекрасный мир,

поднимая жизни ярость, изо рта пуская пену,

бытие ввергая в хаос. И хаос шуму был тотемом,

 

что пронзал собою небо и даже глубь родной земли.

Кто так явно это видел, кто же мог определить

эту мысль ни как веру, а как знак - откуда жизнь?

Что осталось джентльмену? Слушать всё это на бис?

 

Джентльмену б тишину. Тишина... Она в порядке.

В нем таился и покой, а тот нектаром сладким

или плиткой шоколадки джентльмену с бородой.

Однако редко он такой... Мир, как детская площадка.

 

Там тарзанки всё, качельки, а на них большие детки.

Казалось взрослые. Увы... Не отличить от пятилетки,

девчонки, мальчики внутри играют в салки, ломят ветки.

Жаль, обратное здесь редко. Природы слову вопреки

 

они лишь взрослые снаружи, а своей сутью не сложны,

как калина иль бегонии, как поля сельской глуши.

Душам их не нужно многое, им просто в теле надо жить.

Но джентльмену просто быть... он хотел порядок оного,

 

затем и хаос наблюдал. Хоть джентльмен и не любил

этот шум и этот гам, казалось, что ответ внутри.

А, как дождь уже не лил, и тишина внезапно стала,

он устало поднял тело и ушел также устало

 

из дому — ветхая обитель. Странно было это как,

всю жизнь он наблюдатель, тихий, скромный и простак,

и всю жизнь свою мыслитель... и в тишине его бардак....

Может всё же он сорняк, в саду божественном растлитель?

 

                ***

 

По улицам, давно знакомым, джентльмен в костюме строгом —

был наряден он всегда. — шел размеренно, спокойно,

почти, беззвучно иногда. Он обычно себя вольным

в таких моментах ощущал. Ему одно мешало только —

 

уйма луж. На мостовой так не пробраться на туфлях.

Для себя-то он неряшлив, но пробрался кое-как

и на площадь у перона. А там побольше-то нерях...

Они стояли вплоть у сцены, у этой кучки деревях.

 

Непременно там премьеру можно было ожидать -

очередное выступление, на дню бывает раз по пять.

Но какой за ними толк, не понятно джентльмену.

Каждый раз на эту сцену полевой толпы вьюнок

 

прям с руками и ногами лезет, давит, пока ждёт.

Там и в правду сорняками так вся площадь порастёт.

Они красивые бывают, но за всеми один грех —

они спокойно давят тех, кто век спокойно доживает.

 

Это тоже в некой мере содержало в себе хаос,

и как, возможно, ожидалось, он не тот, что джентльмену

так желалось разобрать. Как у лодки белый парус,

им даже можно управлять и не сложно, без заклятий.

 

Всё и так в одном потоке. Куда уж парусной той лодке

и полевому сорняку? Они не знают даже толком,

со стороны как, на виду, жизни были их не долги,

и что останется потомкам от них в божественном саду?

 

Но даже вес у этих мыслей точно также не велик.

Джентльмен — почти, старик и после смерти даже лик

вряд-ли за собой оставит. Он, конечно, понимает,

и, конечно, он поник. И до перона так закапал

 

печальный образ меж других не менее печальных.

Хоть никто из них не знает, что имеет себе быт

скуднее рыбы в океане, что разучилась просто плыть,

по течению вниз стекая. Только что же отличало

 

жизнь его от этих рыб? — вопрос, который он быть может

разобрал бы по дороге, но пред ликом уже море.

Это значит — всё попозже. Сейчас он слухом, взором, кожей

хотел почувствовать тот хаос, что в чистице каждой моря

 

рождался в каждый ее миг. В нем, как в пазле, разобраться,

как разбирал он кипы книг. Мир ведь будет справедлив,

если против не брыкаться, не поодаль там оставшись,

просто наблюдать за ним, увидеть быт его... катарсис?

 

                ***

 

Когда, почти, пересекло солнце полотно

то, ярко-голубое,

немного грязное давно, на фоне шума плесков моря,

играли старые мотивы столь живые, так красиво,

— будто звуки ви́дны что ли, — и тишь сумела опративеть,

 

и полился цвет гармоний, будто запахом бегоний,

он казался очень прост, вместе с тем имел и сложность

тонких ароматов роз, имел тепло, как от ромашек

и холод моря, как пред ним. Порой он видел в этом даже —

 

не всегда, всего на миг — дно далёких океанов,

из чего всё состоит... Казалось, будто это влага,

растение-джентльмен полит. Кто-то высший там играет,

порядок в хаосе творит, по местам своим всё ставит

 

от жалких, маленьких травин, до самых пёстрых и больших

букетов яркие вершины, в один ряд стоят пред ним.

Было двинулся уже джентльмен на звуки джаза,

но лишь шёркнул мостовую, заприметив взором глаза

 

ту заполненность большую, полевой вьюнок толпы...

Повернулся снова к морю... Папиросу закурил...

И слушал так эти рассказы, в которых не было ни слова.

Там теплели моря стразы, их собой качали волны.

 

И вскоре стихла за спиной смесь джазовых мотивов.

Появился звук иной, вроде, с площади искрило

то - стучание каблуков и голос женский с хрипотцей,

подобно тем француженкам с нелегкою судьбой

 

подобно старым кабакам, этот голос был прокурен.

Его чуть глушили волны. Что им, волнам, они - улей,

а там всего-то человек, скорей цветок, возможно люпин...

И пулей в спину слышен зов, билет на встречу уже куплен.

 

Не убежать от диалога. Джентльмен, так не хотя,

взор увел от горизонта, где солнце — малое дитя,

щёки начало румянить. Не разомкнув свои уста,

повернулся так устало к тому, кто за спиной стоял.

 

А то знакомая фигура, но понять, она откуда,

трудно оказалось сразу. Взор упал было на туфли,

те из кожи, чуть зарубы на носках виднелись даже.

И понятнее не стало, деталей больше было нужно.

 

С интересом не натужно по́днял взгляд он на пиджак.

Видно тело его щу́пло, если тот так большеват,

что рукавами кроет руки, а плечи чуть не на локтях.

Тяжко вспомнить ему было - выше взгляд свой второпях.

 

И как на зло лицо закрыла борсалино,

что не к стати.

Тут он вспомнил, как увидел там, на сцене, эту шляпу

в ту секунду и раскрыла лико цвета абрикоса.

Может она смущает солнце, что то краснеет на закате?