Кобели

Услышав, как жена клянет его на чем свет стоит, через слово называя кобелиной, Петр воспрял духом. Пусть лучше бранится, чем лежит с сердечным приступом. Тем более, что ругательство показалось ему дивной музыкой, от которой повеяло молодостью.

Неужто порох в пороховницах остался? Несмотря на изнуряющую усталость, улыбка тронула иссохшие губы. Хотя вряд ли, еще накануне в зеркале себя рассматривал и сокрушался — старость, проклятая, и плечи ссутулила, и морщинами лицо до неузнаваемости испещрила, и плешь проела. Хотя последнее, скорее всего, заслуга второй половины, Марии. Сколько раз по-пустому его грызла!

Давно кобелем Мария его не называла! Сейчас и не за что, а вот лет сорок назад… Благо, о многих прегрешениях супружница так и не узнала. А вот однажды засветился нешуточно, явившись домой под утро. Впрочем, как и сегодня, только в ту пору причина была иная. Потом ту самую причину, вернее, причинное место, пришлось по велению супружницы только что не кипятком обрабатывать и месяц, как монах, себя вести. К телу обиженная половина его не подпускала.

Впрочем, скажи кто Петру несколько десятков лет назад, что когда-нибудь он заплутает в родном лесу, да еще и ночь там проведет, он бы этого сказочника высмеял. Да хоть с завязанными глазами заведи его в трущобу и там оставь, выберется! И не вхолостую, обязательно грибов принесет.

С грибов вчерашняя история и началась. Маслят приспичило. Мария отговаривала, скрюченным пальцем в небо тыкала, уверяя, что будет дождь. Нет, даже ливень! А Петр в ответ глупой бабе свое колено показывал и по-молодецки его подкидывал, будто в пляс собирался пуститься. А, старая, видишь? Гнется нога, на-ко, выкуси! Колено-то — пуще барометра погоду чует, на любую мокроту ныть начинает!

А гляди, подвел внутренний механизм, пошел дождь, да такой, что ни зги не видать. Наверняка сбой случился из-за операции. Правда, вырезали грыжу на спине еще в позапрошлом году, но вмешательство в организм было? Было! А еще врач строго-настрого запретил тяжести носить. Петр даже обомлел, услышав подобную нелепость.

Это как в деревне мужику прожить, ежели, кроме рюмки, ничего не подхватить? Хотя этот изверг и про противопоказания в спиртном что-то лопотал. Кто дрова наколет, воды натаскает, сено заскирдует? Да разве можно всю деревенскую работу перечислить? И везде нагрузка на спину, да еще какая.

В общем, месяцок после операции полежал на жесткой кушетке. Не сколько из-за боязни назначение нарушить, сколько от боли, то опоясывающей, то как кинжалами режущей, а потом потихоньку за упущенное взялся. Много ли баба за мужика сделает, пока того лекари латают? Так, слезы одни. Вот так-то, не понимают эти женщины, какая драгоценность мужицкие руки! Впрочем, и не только руки, да то уж в прошлом.

Потихоньку окреп, только боль, проклятая, порою с такой силой возвращалась, что скручивало, как Шарика, дворового пса, когда того блоха в конце спины кусала. Тогда Мария со шприцем наперевес мчалась милого выручать. Впрыснет в тощую ягодицу диклофенак — и скоро скованные чресла со скрипом, да расправляются.

— Ты почто с собой этого Кабысдоха приволок, кобелина, — меж тем продолжала надрываться Мария, что, впрочем, ей не помешало ловко сорвать с мужа рубаху и даже стянуть штаны. На последнее Петр хотел было возмутиться, но передумал. Все же Машка, несмотря на переживания и явно бессонную ночь, баньку затопила. Понимала, что муж явится грязный и продрогший. Но пригрозить пальцем не забыл.

— Ну-ну, полегче! Это Тузик, и он меня из леса вывел!

— А нечего туда идти было, ежели умная женщина предупреждала, — ловко парировала супруга. — Я вот ноги сбила, носясь по околице! Хотела даже этих, эмчеэсовцев, вызывать, да Никитична уверила, что у них и без тебя дел много, а ты, мол, стреляный воробей, найдешь дорогу!

— Конечно! Я у тебя еще ого-го! — гордо выпрямился дед и для надежности выпятил грудь колесом.

Мария глянула на его потуги с любопытством, задержала взгляд на сморщенных шкурках, жалостливо болтающихся меж ног и невольно прыснула.

— Ладно, мойся, герой! А я пойду борща нагрею да картоху разжарю.

— И Тузика, Тузика покорми! — крикнул вдогонку Петр, — котлетой угости непременно. Я ему обещал!

***

— Слышь, как тебя? Шарик? Не, Шарик у меня дома, а ты, стало быть, Тузиком будешь. Как тебя в лес-то занесло? Тем более вроде как не бездомный ты, вон, ошейник болтается.

Предполагаемый Тузик старика слушал внимательно, приподнимая то одно, то другое ухо, но в ответ, ясное дело, молчал. Хотя псине и самому впору задать было вопрос, отчего деду на печи в такую погоду не сидится?

— Дурак, потому что, — вздохнул Петр, потрепав Тузика по холке, —привык гоголем ходить да свое слово молвить. Ты ж понимаешь, какое дело — если жена «нет» говорит, а я ей в противовес «да» должен ответить! Запомни, золотое правило, может, и тебе с какой сучкой пригодится. Оно же как? Стоит бабе слабину почуять, тут же на шею взгромоздится и ноги свесит. В твоем случае лапы. Оно тебе надо?

Судя по всему, Тузик с трактовкой смысла жизни настоящих мужиков и кобелей был полностью согласен, потому как негромко взвизгнул и лизнул деду руку.

— Однако, выбираться надо, дождь припускает, — с тревогой поглядывая в темнеющее на глазах небо, — продолжил Петр. Поймал себя на мысли, что, не встреть в лесу эту животину с белым пузом и рыжими длинными ушами, глядишь, и запаниковал бы. Ведь который час впустую колесит. Вроде как заколдовал его кто! Хотя, вестимо кто, ведьма домашняя. Неспроста не пущала, хочет свою правоту доказать, вот и гоняет мужа по ложному пути.

Но показывать страх собаке было почему-то совестно. Поделившись с прибившимся попутчиком припасенным из дома хлебом, Петр решительно заявил.

— Все, пошли дальше. Уж и эта ель, хоть и огромная, течь дала. Прям как мой дровяной сарай. Никак руки не дойдут ее подлатать, а Машка все гав да гав — поменяй да поменяй шифер!

Тузик вскинул удивленный взгляд на деда, тряхнул мокрой головой. Чего это человек по-собачьи стал изъясняться?

— Да не, то я бабу передразнил, — начал оправдываться Петр, — бабский язык, он знаешь какой? Хуже помела! Ладно, куда идем-то? Может, ты подскажешь? У тебя же нюх, чутье и эти, как их…инстинкты! Должен соображать, где жилье находится.

Но Тузик, судя по всему, внял человеческой философии, проникся к деду глубочайшим уважением и лидирующую роль на себя брать никак не желал.

— Эх, ты, позорный волчий потомок, — вздохнул дед. — Ладно, пошли налево. Всю молодость в том направление бегал, и всегда домой возвращался. Глядишь, и в этот раз сработает.

Дед сделал несколько шагов, но Тузик неожиданно заскулил и отбежал в обратную сторону.

— Хочешь сказать, что поздно мне налево ходить? — возмутился дед. — Ну, ладно, может, правда твоя. Если выведешь, скажу своей, что и в ее речах толк проскальзывает. Ну ладно, ладно, чего остановился? Так и быть, признаюсь, что по-пустому обижал.

Тузик бежал вперед уверенно, только часто вырисовывал зигзаги. Луна за тяжкими тучами не проглядывалась, звезды спрятались за мутной пеленой, и Петр сосредоточился на том, чтобы не потерять во тьме белое пятно. Молчать было жутковато, и, несмотря на ощутимую одышку, продолжал изъясняться с собакой.

— Тузик, если не врут, и предок твой волчьей породы, чего ты петляешь, как срамной заяц? Боишься кого, что ли? Одни мы тут с тобой, ну, разве что птица какая ночная вспорхнет.

Ох, зря он это сказал! Не доводит бахвальство до добра! Несмотря на шум дождя, впереди послышался треск веток. И явно это не птичьи крылья кроны деревьев потревожили, чья-то тяжелая поступь раздалась совсем рядом.

Волк? Лось? Медведь? Да вроде давно такого зверья в их лесах не водилось. Тузик тоже насторожился, повел носом в насыщенном влагой воздухе, привычно тряхнул головой и, чуть поджав хвост, метнулся в сторону.

Петр повторил собачий маневр, да с такой прытью, что, увидь этот кульбит хирург, проводивший операцию на его спине, тоже бы лег под скальпель. Только кардиолога, от переживаний за бывшего пациента.

Бежали долго, в конце концов Петр рухнул под каким-то деревом. Сосна ли, елка — не разобрать, главное, лапчатое и густое, и под кроной куча почти сухих иголок. Пусть сожрет неведомый зверь, но сил больше не было. Прижавшись друг к другу, пес и человек забылись сном.

А наутро как-то сразу вышли к своей деревне, совсем близко оказались. Ночной кошмар растворился с солнечными лучами. Может, померещилось все?

***

Петр и Мария спали плохо. И дело было не в больной спине Петра. За нее, страдальную, Мария больше всего тревожилась-сокрушалась, растирку нанесла, платком укутала. Выл-скулил привязанный Тузик. Шарик тоже вел себя беспокойно, тревожил его внезапно появившийся сосед.

Петр несколько раз порывался выйти, успокоить нового друга, но удерживал себя на месте. Тузик сыт, на мягкой подстилке под навесом. А то, что веревку на ошейник накинули, дело необходимое. Неволя и сладкой бывает, главное, свыкнуться с ней. Вот Петр по молодости тоже за свободой гонялся, а сейчас понял, как сладок плен рядом с той, которая в любой беде плечо подставит…

К утру собаки притихли. Вот и ладно, свыклись, значит. Только когда Петр вышел с миской каши, под навесом обнаружил лишь кусок перегрызенной веревки. Вот, значит, как. Милее каши оказалась воля. Даже если каша и с котлетой.