Метрополис (август)

Ночное, горячее, чёрное небо

лежит покрывалом на неоновом свете,

иногда надуваясь от горячего ветра,

бесшумного, чтоб не пугались дети,

того, как колышется воздух за окнами,

и тренькают звонко в тишине колокольчики,

стеклянные ноты роняя в проулки,

где об асфальт разбивались, разбрызгивая

алые внутренности по сонной округе;

произношение по мере прочтения

мясо и кровь безошибочной речи,

что набивает сочного смысла

в бедных людишек, как в тугие сосиски.

 

На самом же деле знают все дети,

лишь чёрное небо имеет значение,

что надувается парусом вышним

с луной в середине, над плоскими крышами

и над пульсирующими артериями

светящихся улиц и проулков окраинных,

чтобы из тени сонно шепталось:

надеюсь, проснусь в параллельной реальности,

которой кругом стало много, и с болью

стекает с запястья неоновой кровью

всё то, из чего состояла душа моя...

 

Душа моя, спи, ты поймёшь по касанию

к сонной артерии острыми пальцами

и губами холодными

к болезненной коже:

мы нереальные, как звук вместо слова,

как сон вместо книги, что тоже неплохо,

как наше хождение по бесконечным

преддвериям ада, преддвериям рая, с пальмами под фиолетовым небом

которые ветер горячий мотает обрывками неразличимых флагов,

что побросала отступавшая армия... А после жизни не забываем:

все умираем, все умираем!

Это простые законы природы и что-то другое,

что-то иное, всё, потому что звериные рожи

так надоели за все эти годы...

Дети ведь знают, глядя на небо

что чёрным и жарким пространство становится:

чёрным - с порхающими цветами,

жарким, что тлеет на кончиках пальцев;

когда прикасаешься к тайнам немыслимым,

а они тебя тихо потом убивают...