ЧОЛО

[Фрагмент повести "Житие Гравёра]

 

Через несколько дней что-то случилось с Каппой. Она почти ослепла, её колотила дрожь, есть перестала совсем, дышала тяжело и сдавленно, словно заглатывала воздух и схаркивала его. Сосед кожевенник, который промышлял также как и собачий лекарь, оттянул ей веко, заглянул в пасть, спросил, сколько ей годов и, узнав, что уж точно много больше десяти, сказал, что, верней всего пристала к ней хворь, именуемая «псиной трясучкой», что жить ей осталось не более двух недель, и что лучше б ей дать «сонного порошку», чтоб отошла быстро и тихо, других не мучая…

 

***

Прошла ещё неделя. Уже смеркалось, когда в дверь раздался осторожный стук. Такой, будто стучали подушечками пальцев. Гравёр осторожно оттянул штору и глянул в окошечко, на пороге, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял мальчишка посыльный.

 

— Тут вам… посылка, — он глядел как-то странно: неподвижно, будто спал на ходу. — Ну вроде того. Передать велели. Ну вот я и…

 

— Ну и где она? – спросил Гравёр, отворив дверь, вернее хотел спросить, ибо произошло странное: мальчишка пропал, вместо него возникло что-то темно-серое, он не успел ничего сделать, потому что тяжкий, ослепляющий удар в переносье отбросил его назад, затем второй удар чем-то невыносимо тяжёлым поверг его на пол и лишил чувств. «Поди прочь, дальше я сам», — уловил он уголком угасающего сознания.

 

***

Когда Гравёр пришёл в себя, он обнаружил, что привязан локтями к ножке стола, что веки у него склеились от запёкшейся крови, что по комнате, насвистывая, бродит человек в серой куртке до колен и нахлобученной на самые брови шляпе. Он попробовал шевельнуться, человек тотчас оборотился к нему.

 

— А, ты не сдох. Хорошо. Нам есть о чем потолковать, господин Гравёр.

 

Голос, шепелявый и по-бабьи высокий, показался ему знакомым.

 

— Ты меня слышишь? В общем, так. Солидный человек попросил меня спалить твой дом вместе со всеми жильцами. Но в доме кроме тебя и полудохлой псины никого нет. Ни бабки, ни выблядка. А, собственно, он-то и был нужен. Не от того папаши родился, вот в чем его беда. И твоя тоже. Но есть ещё одно дело. О котором никто, кроме тебя и меня не знает. Мне нужен нож.

 

— Какой именно нож? — Гравёр говорил, с трудом ворочая разбитыми губами. — У меня их много.

 

— Не придуривайся, урод. Кинжал рыжего Уго, которого ты прикончил.

 

Гравёр меж тем все пытался вспомнить, где он слышал этот голос и видел это лицо. Конопатое, безбровое.

 

— Запомни, Чоло живых не оставляет. Нету резона живых оставлять, одни хлопоты потом. Но тебя оставлю. Дом спалю, а тебе оставлю ножичек. Сможешь освободиться — твоё счастье, не сможешь, — не моя печаль. Но мне нужен кинжал Уго Стерна. Ты его пришил, а меня за него хотели вздёрнуть. Неплохо, правда? Ты – свободный, уважаемый человек, а я прятался от всех, как крыса в выгребных ямах. Но я тебя прощу, как Господь заповедовал. Дам шанс выжить. Ежели ты скажешь, где он, этот чёртов кинжал. Ну!

 

Тут он выставил вперёд четырёхпалую ладонь, и Гравёр наконец узнал его.

 

— Так это ты, Макрель! Ты говори внятнее, я что-то не пойму, — Гравёр издевательски рассмеялся. — Кстати, ты шепелявишь с тех самых пор, как я разбил тебе твой гнилой рот?

 

Хлёсткий удар (он успел заметить кастет) едва не лишил его сознания.

 

— Узнал, уродец? Ну так чудно. Так продолжим.

 

— С чего ты решил, что это я его прикончил? — Гравёр, кривясь, выплюнул окровавленный зуб. — С чего ты решил, что его вообще пришили?

 

— Да мне плевать, кто его прикончил! Я и сам хотел его тогда, да не вышло. Но я обшарил весь его дом, а кинжала не нашёл. Говорил по душам с его вдовушкой. Знать не знает ни о каком кинжале. Уж я бы выведал.

 

— Что ты с ней сделал, мразь поганая?!

 

— Зря грубишь, Гравёр. У меня может лопнуть терпение. Что я с ней сделал? То же, что со всеми. Чоло живых не оставляет. Хлопот потом с ними, живыми, не оберёшься.

 

— Это ты убил Барта?

 

— Того красномордого? Я, кто ж ещё. И по той же причине. Ну нужен мне позарез этот твой кинжал! Слыхал я про него кое-что. Сошёлся с этим, Бартом. Он пообещал разузнать. Я ему заплатил. Потом мне показалось, он темнит. Я с ним поговорил плотно. Понял, что не знает он ни черта, пришлось с ним заканчивать. Не оставлять же его одного связанным, люди не поймут Залез в его дом, и там его нету. И бабы его, как назло не было. Да, кстати, ещё меня интересует твоя штучка, которой ты пишешь на алмазе. Добрые люди готовы выложить за неё кучу бабла. Говори скорее, урод, пока я не запалил паяльную лампу.

 

— Какой смысл мне говорить? — Гравёр криво усмехнулся. — Я слышал, Чоло свидетелей не оставляет.

 

— Может, и не оставляет, сморчок. Но только ведь и смерть бывает разной. Бывает лёгкая. А бывает — не очень. И потом ведь смерть всего не заканчивает. Ежели мы с тобой не договоримся, я найду эту чёртову образину, жену Барта, и выну из неё матку. А выблядка…

 

— Смерть бывает одна, Макрель, и ты, сучья слизь, скоро в этом удостоверишься.

 

— Ого! Ты мне как будто бы угрожаешь? Зря.

 

Макрель подбросил на ладони кастет, подошёл ближе, чтобы вновь ударить, и тогда Гравёр, страшно закричав, подбросил все своё выгнувшееся в дугу тело вверх и ударил его обеими ногами в низ живота. Тот, по-утиному крякнув отлетел к двери и, ударившись о косяк затылком, обмяк, стал сползать на пол. Дверь от удара распахнулась настежь. Гравёр рванулся к нему, увлекая за собой тяжёлый стол, но Макрель успел откатиться в сторону. Он перевалился на четвереньки все так же кряхтя и одурело тряся головой. Рука его полезла за пояс. Он наконец непослушными пальцами, боязливо косясь на Гравёра, вытащил складной испанский нож-наваху. Начал было что-то говорить, но удивлённо замер, услышав смех. Спокойный и даже беззаботный.

 

— Эй, уродец куда это так уставился. Что ты там увидел?

 

— Смерть, Чоло! Вот что я увидел. Ты хотел её видеть? Она позади тебя!

 

И в этот момент в отрытую дверь буквально влетел огромный, яростно урчащий, клубок, который всей осатаневшей от ненависти массой накрыл пронзительно закричавшего Чоло….

 

***

Лишь через час Гравёр сумел освободиться. Он, зубами открыл наваху, кровавя ладони, перерезал верёвку.

 

Человек и собака — оба были мертвы.

 

Возможно, Каппа прожила б ещё две-три недели. Возможно полгода. Бог весть. Но в тот отчаянный, бешеный прыжок, в те несколько стиснутых до предела мгновений, она вложила все те тягучие дни и недели угасания.

 

А Чоло — он испустил дух ещё до того, на его шее сомкнулись беззубые челюсти Каппы. От парализующего ужаса.

 

Вечером Гравёр, плача навзрыд и бессмысленно матерясь, долбил киркой мёрзлую каменистую землю. Потом он, присев на корточки, гладил перепачканной кровью ладонью оледеневшие комья глины и молился Богу, сбивчиво и коряво, тому, своему, единственному Богу, которого понимал, и который единственно понимал его, слёзно прося принять достойно чистую, неприкаянную душу Каппы.

 

***

Отблески огня плясали на его изрытых рубцами скулах, когда он стоял недвижно перед пылающим домом. Домом старика Мэтра, его домом. Его подожгли ночью, подперев кочергою дверь. Подожгли с трёх сторон. Сильный ветер дело довершил. Гравёр выскочил из окна второго этажа, успев вслепую, задыхаясь от дыма, спасти лишь чемоданчик Мэтра да котомку с кинжалом.

 

Как заворожённый, смотрел он на пышные соцветия искр, оскаленные, раскалённые доски и бревна. Смотрел, как салютуя петардами, треском и адским шумом уходила — целиком и безвозвратно — вся его прошлая жизнь.

 

Не было времени на долгое прощание с прошлым. Надо было уходить: возле пожара, как водится, уже начал роиться народ, и ему вовсе не нужно было, чтоб кто-то обратил внимание на стоящего почти в исподнем под холодным декабрьским дождём и штормовым ветром человека, да ещё с подпалёнными волосами и перемазанным сажей лицом.

Этот дом был слишком хорош, чтоб возможно было надеяться прожить в нем до скончания века. А теперь? Дома нет. Нет Каппы, дом Присциллы продан в спешке за бесценок. Оставалось уезжать из города. Навсегда.