Это было у моря, где ажурная пена... (из не попавших на конкурс)

* * *

– Вы уже дважды пристаёте!

– Нет, что вы! Ручку поцеловать… какое упоенье!

– А ножку не хотите погладить?

– Можно и ножку. Ай-й, кто это?!

– Гос-споди…

 

Солнце валилось за борт Летучего Голландца в размытых облачных далях, готовясь взять ежевечернюю морскую ванну. По берегу, уставшему от отдыхающих, гуляли запахи прогорклого масла. Поскрипывала обкатанная галька, в строю кипарисов искал пристанища мокрый вечерний бриз. Московский адвокат Арон Вигдорчик выгуливал Маню Ставраки, местную лялечку, принадлежащую к общедоступным красотам знойного юга. Промокая пот и бессознательно поглаживая карман, старый ходок то и дело прикладывался к Манюниной лапке, слегка, впрочем, огрубевшей в толчее фруктовых базаров, и торопливо жаловался на жизнь.

Словом, делал всё, что положено в таких ситуациях.

 

Пополудни Вигдорчик доверчиво авансировал свой белокурый проект, оплатив обед на двоих. Заметим, что признательная барышня не преминула угостить адвоката свежими крымскими фруктами. Слегка утомившись, Вигдорчик, изрядный дока в амурных делах и прочих прегрешениях, рассчитывал на проценты с вложенных инвестиций – так, ничего особенного… пару-тройку банальных телодвижений.

Впрочем, спутница его, Ставраки-младшая, известная в базарном мире как Манька-Ставрида, и не искала прелестей новизны. Поддакивая в нужных местах и вовремя ахая, она прикидывала, удастся ли развести адвоката на нечто большее, чем плёвый междусобойчик – а главное, удастся ли утаить от маменьки внезапный гешефт. Манечка следила за бюстгальтером гораздо пристальней, чем за фигурой, поэтому её щедрые двадцатисемилетние прелести были неизменно востребованы.

 

В девичьей памяти Ставраки-младшей ещё не увяли грёзы о принце, который вот-вот появится из-за гор – но из-за моря являлись смуглые, воровато озиравшиеся турки, цыганистые испанцы, а то и вовсе мавры с известковыми пятками! – и переменит всё, умчав Ставридку в край посудомоечного уюта с непрерывным достатком. Увы, мужчины, доселе обретавшиеся в Манюниной жизни, новизны совсем не хотели! Кажущееся разнообразие гораздо утомительней, чем непрерывный покой, сообразила Манюня и отдалась капризу судьбы, уйдя под крылышко местного Дона Корлеоне.

Плохая ясность лучше хорошей неопределённости.

 

Давеча Дон Корлеоне, озверевший и смуглый, как перегретый мавр, приревновал Манюню к Вигдорчику и едва не вышиб весь дух из кавалерственной дамы в предбаннике дешёвого туалета. Но белокурая бестия избежала справедливой расправы. Она спешила ковать железо, уповая на побег с адвокатом в Москву, словно запойный игрок, поставивший на аутсайдера последний завалявшийся грош.

 

Семейство Манюни состояло из базарного окружения и бедовой мамаши, так как изгнанный с позором папаша не годился даже на роль семейного бонуса. Мамочка у Манечки, m-me Лизавета, звалась по праву «Помидорный Король». Королевой, её величеством, мадам Ставраки, с её богатырскими предплечьями и толстыми короткими ляжками, похожими на толкушку для вареной картошки, не обозвал бы даже завистник. Недрогнувшей рукой Лизавета усмиряла на южном рынке любые птичьи базары. При случае могла и чавку грубияну набить, и десяток ящиков с помидорами забросить в багажник залётного «москвичонка». Семейный бизнес «мамахен-унд-девахен», как звали их шёпотом окружающие, строился жёсткими, но действенными методами, и древнее ремесло Манюни занимало в нём не последнее место. Вполне себе жили! Не подпускали нахлебников, метивших в ближний круг, не сорили деньгами. Главным житейским фактором для Манюни были два обстоятельства: презрение к мужской недотёпистости и пристальный интерес к заезжим лохам.

 

Любуясь закатом, Вигдорчик с Маней вполне успели договориться – и каждый, разумеется, о своём. Что ж, грамотное решение финансового вопроса – основа любого благополучия!

Прогулка продолжалась, парочка блаженствовала.

Белокурая ундина отдыхала от заточения, назойливых ласк Дона-Корлеоне, напоминавших своей непритязательностью долбёжку отбойным молотком, и приставаний рыночных воротил. Вигдорчик, пославший, как пророк Моисей злосчастных иудеев в путешествие по пустыне, жену с двумя дочерями и тёщей в двухнедельный круиз по Волге, наслаждался близостью податливой женской плоти и по-хозяйски разглядывал Манины плечи с изрядно бронзовым декольте; упругие голени с маленькими ступнями в крошечных босоножках; чуткие, парящие руки персикового оттенка с нежным пушком предплечий. Продолговатое лицо Манюни, чуть горбоносое, с изящным, но вялым ртом, носило лёгкий оттенок папиной «кавказистости», разрушаемой васильковыми глазками и осыпью веснушек на переносице.

Наружность Вигдорчика была самая заурядная.

Кроме плеши и животика, растущего дынькой (девочку ждём, ехидничала супруга), Арон выделялся унылым еврейским носом и сросшимися бровями. Вот эти брови и поползли в сторону темечка при виде мужской фигуры, распростёртой на ободранном лежаке.

 

Избитый и окровавленный, лежал без сознания Лёша Терьяк, тот самый местный Дон Корлеоне. Адвокат огляделся в поисках возможных свидетелей, н, как назло, на пляже не было ни души! Манюня осторожно потрогала Лёшино запястье с гравировкой страны вечно уходящего солнца. Запястье отозвалось слабыми угасающими толчками. Умирает, с ужасом подумала барышня. И что теперь делать?

– Это Лёша, мой парень. Бывший! – спохватилась Манюня.

– Что делать будем? – спросил Вигдорчик. – Если Лёша про нас узнает…

– В порошок обоих сотрёт!

И они замолчали, не наблюдая выхода из ситуации.

Придя в себя, Манюня выхватила мобильник:

– Попробуем вызвать скорую. Летучий бог! Не вовремя батарейка сдохла…

– Какой у них номер? – спросил Вигдорчик, обрывая второпях кармашек с айфоном. Потыкал в виртуальные кнопки, следуя Маниной скороговорке, и заорал, едва услышав ответ:

– Человек без сознания! Избит до полусмерти… где-где! На пляже. Ну, откуда я знаю?! На лежаке. Фамилия? (Жаркий шёпот Манюни). Терьяк его фамилия! Кто с вами разговаривает? Общественность!!

 

Странные, однако же, огни у скорой, подумал Вигдорчик.

Больше похожи на…

– Стоять-бояться!! – гаркнул недомерок в полицейском мундире, демонстрируя «макаров» в окне полицейской «Нивы». – Где Терьяк?

– Во-от, еле дышит… – всхлипнула Манюня, повернувшись к лежаку.

– Недоработочка, – протянул недомерок.

Хлопнув дверцей, он быстрым шагом приблизился к недвижному Корлеоне и, хладнокровно приставив ствол пистолета к его виску, нажал спусковой крючок. Раздался выстрел. Маня в ужасе захлопнула рот рукой.

Вигдорчик, закашлявшись и подавляя в горле куриный всхлип, спросил:

– Это что, плановая операция? Преследуете террористов?

– Это мой свояк, – хмуро пояснил недомерок. – Бабу снасильничал и в город убёг. Думал, в курорте не отыщу… да наши голуби любого отыщут!

– На курорте, – машинально поправил Вигдорчик.

Он лихорадочно размышлял.

Если недомерка отыщут менты, адвокат становится свидетелем обвинения в эпизоде с умышленным убийством. И хорошо, если не соучастником! А если отыщут бандиты… об этом лучше не думать! Будет суд, по варианту – сходняк. Вылезет тема с Манюней, и... всё, надо линять!

– Послушайте, – начал Вигдорчик. – Я здесь проездом. С женщиной практически незнаком! Давайте договоримся, у меня есть немного…

– Денег своих навалом! – оборвал недомерок.

Он что-то хотел добавить, но тут вмешалась рука Судьбы, то есть воля женщины со всей её непосредственностью:

– Слушай сюда! – сказала Манюня. – Нет, лучше туда послушай…

 

Подойдя к недомерку, всё ещё стоявшему возле трупа с пистолетом в руке, Манюня что-то прошептала ему на ухо. Недомерок хмыкнул, коротко глянул на Вигдорчика, потом на неё – и повернулся к машине. Усевшись на заднее сиденье, он повозился и стих. Вздохнув, Манюня тоже села в машину и наклонилась к недомерковым брюкам. Вигдорчик недоумённо уставился на неё, потом, ожегшись мгновенным пониманием, вздрогнул и отвернулся. В салоне послышались тянущие недомерковы стоны – и вдруг грянул выстрел!

Манюня, отплёвываясь, выбралась из автомобиля и резким движением направила дуло пистолета на Вигдорчика, ощутившего тоску и полное непонимание происходящего. Всё, что оставалось в свободном доступе адвоката – за каких-то десять минут ему уже дважды угрожали заряженным пистолетом! Меж тем Манюня, отдышавшись, объявила Вигдорчику прерывистым хриплым голосом:

– В Москву отвезёшь меня, понял? И к делу приставишь! Иначе двойную мокруху повешу… нашли себе профурсетку!

 

Закинув тела в багажник, парочка, пыхтя и отдуваясь, скатила полицейскую машину по песчаной косе и подарила прибою. Всё стихло. На песке остались неровные следы, едва подёрнутые чьей-то незримой болью. Потом и они затянулись пеной, словно шрамы из прошлой жизни.

 

Ранним сентябрьским утром в столичном офисе Вигдорчика раздался телефонный звонок. Зевающие клерки, украдкой поглядывая по сторонам, раскладывали стопками текучку и незавершёнку, стараясь выглядеть уверенно и независимо. Секретарша Вигдорчика, почетный чекист Дося Ефимовна Сталь, была с почётом спроважена на пенсию, и в её насиженном кресле вертелась гибкая белокурая девочка, которую за бойкий, непоседливый нрав и кукольное горбоносое личико коллеги по адвокатскому цеху окрестили Личинкой.

 

Аккуратно сцапав трубку розовыми коготками, Манюня-Личинка пропела:

– Контора Вигдорчика! Кто будет у аппарата?

Никакими уговорами Вигдорчику так и не удалось выбить из Мани провинциально-дерзкую претенциозность – как известно, девушку можно увезти из деревни, а вот деревню из девушки… впрочем, строптивость референтки только придавала звонкам чарующий южный шарм. Однако на сей раз, к удивлению окружающих, лицо Манюни посерело, и плотная фигура её как-то съёжилась. Хриплый тенор, срываясь на полушёпот, сказал ей на ухо:

– Скажи мне, Маня, где делся Лёша Тирьяк? У нас накопилось вопросов…