В смутном и шатком мире
Человек — это чокнутая зверушка,
ибо хочет крылышки и летать.
В СМУТНОМ И ШАТКОМ МИРЕ
Человек — это чокнутая зверушка,
ибо хочет крылышки и летать.
Растворяю в стакане гуманитарный сахар
я, строитель, солдат и просто суровый пахарь.
* * *
На перья ангелов похожий,
он, как в замедленном кино,
ложится на твоё, прохожий,
пальто поношенное. Но
сегодня маленькому шару
земному счастье потому,
что тридцать первое и тару
пустую выбросили. Ну,
чего ещё желать?.. Колбасы
и мандарины — хороши! —
и, как маркизы карабасы,
ларьки нарядные… Спеши,
прохожий, к женщине любимой,
туда — в таинственную жизнь,
где оливье необходимый
и бьются рюмочки динь-динь,
где можно выложить под елью
тоску с отчаяньем, а там…
там Рождество через неделю
по чёрным пятницам с метелью
этапами на Магадан.
2015 г.
* * *
Зашли в кафе на берегу Залива
и взяли с ветчиной два бутерброда.
Художница задумчивая Рива
шутила: — О, дорвались мы! Свобода!
А там, вдали, над сумрачным Кронштадтом
заря зажглась, в полнеба полыхая:
— Эх, точно кровь, когда я был солдатом...
— Где? — На Урале, Рив… — Ай нет, плохая
метафора… — Увы… Но нимфа молодая
к нам подошла и рявкнула: — Платите!
У Ривы только сотенка-другая,
а у меня… И я сказал: — Грабитель
нуждается в прощении. Какая
у вас цена однако! Мне, бывало,
и за неделю столько… Но с позором,
с издёвками нас вывела, ворчала:
— С такой жидовской мордой крохобором
клиент всегда окажется… Устало
мы в темноте шагали до вокзала,
и Рива причитала: — Ох, ты видишь,
видишь,
как страшно здесь… И что-то там такое
себе под нос добавила на идиш.
— Да, Рива, да, мы навсегда изгои!..
2008 г.
* * *
Я, Николаев Сергей,
был нищетою измучен.
Тощий с рождения, тучен
на хлебобулочных… Эй,
можно в колымскую тьму,
в крымский какой санаторий.
Что там сломалось в моторе,
не объяснишь никому.
Тёплую выпили кровь
злые дубинки «омонов»…
Выиграть сотню лимонов
в «Азино семь топоров»*…
2019 г.
*Интернет-казино
* * *
Бессонница. Гомер. Патрокл метнул копьё,
и дрогнули ряды беспомощных троянцев.
Лежу, а за стеной скандалят: «Ё-моё,
ты целый день сидишь…» — «А ты…» — «А я…»
Ни шансов
на примиренье, ни возможности уснуть
под этот вой и рёв: «Ты сво…» — «А ты… ты — киборг!
Хотя бы раз помыл…» Пожалуй, нужно в путь
отправиться с утра куда-нибудь под Выборг.
Бессонница. Гомер. Патрокл сражён, увы.
Где справедливость? Нет, и на земле не будет.
Но ввысь глаза направь — там бездна синевы,
где место всем: ему, Петру, Фоме, Иуде…
2009 г.
* * *
Жить нельзя, но почему-то надо —
надо воздух родины вдыхать,
поле неродящее пахать,
тяжко, безвозмездно. А награда…
Впрочем, я не знаю, что такое
предложить — возможно, не могу
ничего — замёрзнуть на снегу
где-нибудь в ночном Металлострое.
2010 г.
* * *
Где-нибудь в ночном Металлострое,
почему-то лёжа на снегу,
смотришь в это небо ледяное
просто так, без повода. Угу,
ни звезды. Резиной, солидолом
пахнет или сажей — не поймёшь.
Одиноко, холодно. Ну что ж,
чай горячий в термосе литровом,
колбаса нарезана толково.
— Поживём ещё, пока ложится
снег неспешный, синий-синий снег.
Музыка, бездомный человек.
Человек — птица…
2024 г.
* * *
Душа измучена. Что толку?
За шторой город. Подоплёку
всего ухватишь: небеса!
Проснёшься —
дождь по водостоку
шумит, как первая слеза.
Так что же нужно человеку?
Немного музыки — по снегу
брести куда-нибудь. А там
по исчезающему следу
поймёшь: «Братан,
летишь
по небу!»
2024 г.
* * *
В кафе под столиком коньяк
палёный «три звезды»
разлили. Я сказал: — Хомяк
обмяк. Стране кердык!
Так мы сидели: Вовка, я,
Наташка… Нормалёк!
Пошёл базар: — Твоя-моя,
давай, ещё малёк
возьмём!.. И взяли, и уже
нам стало всё равно,
страна в какую злую «Ж»
летит давным-давно.
И всё равно нам стало, как
обратно выходить.
Сказал я Вовке: — Бля, мудак,
не надо столько пить!
И вдруг уснул. Текло бухло.
Смеялась Натали.
А где-то наше время шло
на том конце Земли.
2009 г.
* * *
Москва сгорела, сдан врагу Ишим,
и Петербурга нет, и Златоуста —
всё это наше, русское, смешным
ничем не убиваемое чувство,
что всё вот-вот провалится, пойдёт
в тартарары, что ядерную кнопку
какой-то псих… Но мы под Новый Год
поднимем обжигающую стопку
за Север неподкупный, за страну,
где мужество покамест не иссякло,
где люди таковы, что, на Луну
отправь, они… А тут, понятно, всяко
в труху не превратимся, не сгорим,
не растворимся в грозном Океане.
По крайней мере, веточку с горы
приносит голубь — хрупкая не вянет!
2014 г.
* * *
Этот снег, этот свет, этот свист электрички,
этот грязный алкаш на вокзале у входа.
В заскорузлых руках новгородские спички,
а в глазах пустота, пустота и свобода
от всего, ото всех человеческих правил,
от забот о насущном уюте и хлебе.
Так пакет «superstar» пузырями затарил,
что теперь навсегда, на земле и на небе,
никому и ничем ни за что не обязан:
«Подходи, угощайся сушёной таранью.
Ничего, что фингал лиловеет под глазом.
Ты же, кореш, давно существуешь за гранью
той, где зло и добро понимаются розно…»
Я стою на платформе и слушаю ветер.
Э-эх, отходит душа, как десна от наркоза!
— Электричка на Мгу прибывает на третий.
2009 г.
* * *
На кухне «Lipton» хорошо
гонять и слушать голос вьюги!
Что если высыпал мешок
со снегом в небе Фредди Крюгер?
Сиди и думай: «Покупать
что мы могли бы за бумажки?»
В окно стучится оккупант —
безумный ветер, прямо с Пряжки.
Пельмени пусть у нас дерьмо
и телевизор шизанутый…
Жизнь — это адски много! Но
смерть — Шевардинские редуты!
2013 г.
* * *
С белым ангелом, о боже,
повстречаюсь — с мотыльком.
в гроб глазетовый положат,
зафиксируют платком
отвалившуюся челюсть
и закрасят синяки.
Ах, какая все же прелесть!
Что ж вы, люди-чудаки,
так боитесь этих досок,
этой глины и креста?
Колокольный отголосок,
голубая высота...
2006 г.
* * *
Да простит меня Андрей Ширяев —
все мы там будем.
Книгу закончил, счета оплатил, подготовил костюм,
в Сан-Рафаэле под утро пустил себе пулю в лоб.
Так умирают поэты, уехав отсюда, — бум!
И в крематорий поклонники вносят красивый гроб.
Так умирают не здесь. А в России поёт пурга,
книга не вышла, и треники (с рынка за двести рэ)
порваны — через прореху больная видна нога.
Ночь коротаешь и лезвие утром… И вот в январе
ящик друзья опускают в глину. И это всё.
Но остаётся печаль и вины целый город, где
мятых тетрадок коробка и в рамке твоё лицо:
штормовка, хвоинка сухая, застрявшая в бороде…
Так погибают у нас, а у них, в Эквадорах, там,
как-то всё больше выходит на принтере ни о чём.
Спите спокойно, поэты, к мёртвым прижав устам
мёрзлую землю,
что пахнет кровью, калом
и колотым кирпичом.
2013 г.
* * *
Уходя больничным коридором,
под привычной капельницей лёжа,
промычу бессвязно: «Чёрный ворон,
что ты вьёшься»? Кажется, негоже
с этой милой жизнью расставаться
без печальных песен. И взлетая
прямиком с убогого матраца,
закричит душа, как птичья стая.
Молодая докторша прикроет
тёмное окно моей палаты,
скажет: «Умер», или что другое:
«Улетел». Душа моя, куда ты?
Под какими звёздами чужими,
по спирали скатываясь млечной,
сохранишь ты имя? Только имя
той, что ты любила
бесконечно?
2017 г.
* * *
Сколько слов бесполезных потрачено?
Сколько пролито слёз и чернил?
Только набело жизнь, а не начерно
сочиняется. Только начни
переделывать глупую, странную,
тут она и закончится — ел,
вроде, только что в садике манную
с маслом кашку, и вдруг за предел
бытия просквозил, и в глубокую
мать сырую землицу ушёл…
Так терпи эту трудную, горькую
и прекрасную жизнь, а ещё
справедливую, хищную, зоркую —
ту, что любит тебя горячо!
2010 г.
* * *
Рыцари нежного лада
и виноградной слезы,
белые ангелы ада —
все они пишут… А ты?
Словно какой-нибудь лишний
и бесполезный чудак,
пробуешь рифму Всевышний —
вишни. А дальше никак.
В тучи одетое небо —
звёзды летят из прорех.
Жизни предательский слепок
и алебастровый смех.
2021 г.
* * *
«Добрая, милая, сладкая, злая,
слишком жестокая, слишком крутая».
Автора ждал, и на звёзды смотрел,
думал: «Похожа на пьяную шутку»,
офигевал, в камуфляжную куртку
прятал блокнот, как наркоша, дурел,
слушал, как некто за перлами перл
зло выдавал на затасканной фене,
слишком истошно кричал из окна:
«Так твою так, остывают пельмени!»
Шла бытовая разборка-война.
Я, из блокнота листок вырывая,
снова писал: «Эта сладкая, злая,
слишком жестокая, слишком крутая…»
2021 г.
* * *
Полюбил бы я, друг мой, всё это:
синий лес да кирпичные здесь
двухэтажки в сыром Мюллепельто,
где в сельмаге мука на развес.
Пусть от ветра ссыхаются губы,
от летящего только вперёд, —
полюбил бы, но всё-таки грубый
страх и скука за горло берёт.
Я настольную лампу включаю —
не включается… Страшно в ночи.
А в окошке напротив гуляют —
там Киркоров про зайку кричит.
Он кричит, и, под пьяные взвизги
вспоминая Серебряный век,
понимаю: последние книги
скоро выбросят мокнуть на снег.
2010г.
