Обрубок

В то время я учился в медицинском институте и проходил клиническую практику.

Было обычное ночное дежурство в хирургическом отделении, я сидел на посту и беспечно болтал с сестричкой. Вдруг раздался звонок вызова из палаты. Сестра встрепенулась и бросилась к больному, я увязался за ней. В палате было сумрачно, стоял тяжелый тошнотворный запах лекарств. Из двух мест была занята только одна кровать. На ней под простынею лежал мужчина с исхудалым, изможденным лицом. Можно сказать, что на лице были одни только глаза. Большие, воспаленные, мерцающие каким-то тлеющим огнем, как угли в догорающем костре. Он еле слышно постанывал, стиснув зубы. Сестра взяла его руку, нащупывая пульс.

- Васильич, что с тобой?

- Олюшка, что-то сегодня боль нестерпимая…

- Сейчас, сделаю укол и полегчает.

- Ноги горят огнем…

Сестра откинула простынь, но это скорее для меня. Я не поверил глазам: там почти до паха ноги отсутствовали.

- Олюшка, не уходи, посиди со мной.

- Васильич, миленький, мне некогда сидеть, у меня же работа. Сейчас выполню назначения, и тебе укол сделаю, а потом и посижу.

Он молчал, только умоляюще смотрел на сестру, из глаз текли крупные слезы.

Мы поспешно вышли. Я спросил:

- А что с ним?

- Облитерирующий артериит, потом ампутация, потом гангрена, повторная ампутация, сейчас сепсис… Он одинок, ни семьи, ни родственников, по крайней мере, никто к нему не приходит. Кстати, ему только сорок четыре…

- Не может быть…

- Представь себе… Но он не жилец…

- Как не жилец? А что врачи говорят?

- То и говорят: «Не жилец…»

 

Она убежала выполнять назначения, а я остался сидеть в холле, ошарашенный увиденным и услышанным. Как же так, - думал я, - нам преподаватели говорят, что медицина достигла уже таких высот, что больных вытаскивают буквально с того света. А здесь в центральной клинике, где работают ведущие специалисты, лежит пациент и умирает. Но никто не бьет в колокола, не собираются срочные консилиумы, не приглашают зарубежных корифеев. Да, конечно, наверное, это очень тяжелый случай. Но сепсис ведь лечится, и без ног люди живут… Это ведь еще сравнительно молодой человек, ему жить и жить…

 

Ночью на посту опять раздался звонок. Оля снова метнулась в палату, потом вышла озабоченная и стала звать санитарку. Та выбралась откуда-то вся заспанная.

- Чего тебе?

- Сергевна, надо Васильичу постель перестелить, вся мокрая, мерзнет он.

- И что ему не спится?

Ворча санитарка пошла за постелью.

Я подошел к Ольге.

- Что случилось?

- Да Васильичу совсем плохо стало. Горит весь.

- Может дежурного врача позвать?

- Да не надо, ничего он не сделает. Только разорется: «Сама что ли не знаешь, что да как?» Пойдем, поможешь нам.

 

Дождавшись санитарку с бельем, мы вошли в палату. Васильич лежал все в той же позе и постанывал. Глаза, казалось, стали еще больше, и горели ярче.

- Ну как ты, Васильич, сейчас мы тебе постельку перестелем, и все будет хорошо.

- Студент, помоги Васильичу, подними его.

- Нет, Олюшка, ты сама меня подними, пожалуйста.

- Ну, хорошо, хорошо.

Она откинула простынь, легко взяла Васильича на руки. Он обнял ее, прижавшись к ней как маленький ребенок, и начал всхлипывать.

- Олюшка, не отпускай меня…

Санитарка ловко перестелила постель и сказала:

- Ну, давай, ложись, горемычный…

Васильич на руках сестрички затих, ну чистый ребенок.

- Ладно, вы идите, я еще с ним посижу.

 

Мы с Сергеевной вышли и разошлись по своим углам. Я прикорнул на диване в ординаторской. Утром проснулся от шума в коридоре. Проскрипела не смазанными колесами каталка. Я вышел в коридор, он был безлюден, никого не было и на посту. Заглянул в знакомую палату - кровать пуста. Оказавшись вновь в коридоре, столкнулся с Ольгой.

- А что случилось, где Васильич?

- Он умер…

- Как умер, только что был живой!

- У него же агония была, отмучился бедняга…

 

Она ушла по своим неотложным делам. Я плюхнулся в кресло в холле, стараясь как-то переварить случившееся.

Вот так, - думал я, - человека рождает женщина, встречает новорожденного женщина и отправляет в последний путь - женщина. Ольга, настоящая мадонна, не отмахнулась, помогла одинокому, несчастному человеку спокойно уйти из жизни, проявила участие и искреннее сострадание. Честь ей и хвала! Только на таких женщинах и держится мир, не гибнет окончательно в злобе, ненависти и эгоизме…