Часть 4. Ведьмина балка

Груша разбудила Рину не рано, было уже семь. Вставать ей не хотелось, чуть приоткрытые тяжёлые веки тут же закрывались. Но нужно было просыпаться, договорилась вчера с Федоткой идти до Гаврилыча, сейчас, чай, придёт «рынвыходи». Рина поднялась с кровати и почти с закрытыми глазами поплелась к рукомойнику. Бабушка удивлённо вскинула брови, но ничего не сказала. Ела внучка с аппетитом, добавляя третий раз в чашку земляничного чая, уплетая за обе щёки бабкины пироги. Даже не памятуя, что одежда «ряженых», натянула опять свою кофточку и сарафан, и побежала на улицу.

У забора ждал Федот. Он не кричал: «Рина, выходи», а терпеливо ждал, когда она проснётся. Так что подруга на его счёт очень ошибалась, парень –то не хлебный мякиш, а чисто несгибаемый колосс.

- Привет. Давно ждёшь?

- Здорово! Нормально жду. Я вот пока стоял что надумал: давай возьмём сразу ту штуковину и предъявим Гаврилычу. А то ведь, как мы ему всё объясним?

- Не переживай, сама ему всё растолкую, раз ты не можешь. Если, как ты говоришь, он мастак в этой технике, то догадается.

Федот спорить с ней не стал, знал, что с ерундовой ситуации может выйти не ерундовая ссора. У калитки Гаврилыча остановились, посмотрели на дверь дома. Некоторое время потоптались в нерешительности - идти-не идти…, как вдруг из двери выскочила Томка, девочка десяти лет, внучка Захара Гаврилыча и закричала:

- А я вас в окно увидала. Привет. Заходите. Вы ко мне?

- Нет, мы к твоему деду. Он дома?- открывая калитку, говорил Федот.

- С утра на Ведьмину балку за земляникой подался. Меня звал, да мамка мне другое задание дала. А вы зачем к деду-то? Может я…

- Нет, Томка, ты нам ничем не поможешь, только твой дедушка может разобраться в нашем деле – сказал Федот, собираясь уже уходить.

Но девочка их остановила, вернее, позвала Рину в дом, а Федоту велела её на скамейке возле сарая дожидаться. Федот вздохнул и медленно поплёлся к сараю.

- Федотка, ты тут не скучай, мы быстро – пообещала Рина.

Девочки вошли в дом и бойкая Томка зашептала:

- Дома никого нет. Я одна. Мать, уходя за молоком к тёте Тасе, велела мне в горячую печь звать отца.

Рина внимательно поглядела девочке в глаза. Та махнула рукой:

- Я в порядке. Слушай дальше. Мамка сказала, что ей бабка Мимозыря насоветовала, мол, если доченька покричит в огненную печь, позовёт отца домой, то он обязательно вернётся. А я, знаешь, чтой-то малость струхнула, печь всё-таки. Побудь, пожалуйста, со мной. Если ты будешь рядом, то мне не будет так страшно.

- Том, а разве, дядя Толя ушёл от вас? Мы-то думали, он на заработки в город подался, так все в деревне говорят.

- Говорят… Так эти слухи сама мамка и начала у магазина с Клашкой Сердюковой. А та, сама знаешь, что услышала, что придумала разом по трём деревням разнесёт – расщеколда неуёмная. Язык-от без костей.

- Неудобно спрашивать, но всё-таки: чего ушёл-то? Хороший вроде мужик, и голова светлая и руки всегда при деле были?

- Да, хороший. Я папаню очень люблю. А что с руками и головой, то правда. Только прибаливать он стал, то с давлением мучился, то бессоница нападала. Вот мамка и взяла ему путёвку в санаторий. А там затетёха какая-то к рукам его и прибрала. Сама не видела, мамка сказывала. Ну, и вот…

Рина печально посмотрела на девочку. Бойкая Томка, всхлипнув, смахнула с ресниц слёзы и продолжала:

- Одни мы с мамкой-то теперя, да дед Захар. Как отец ушёл, дедушка совсем плохой стал, всё про всё забывает. Вот покричу за отца-то, и в лес побегу, мать велела за ним идти, а то наищемся.

- Ну, покричи, покричи, а я послушаю. Раз сама Мимозыря насоветовала, то конечно надо кричать, - приободрила Томку Рина, а у самой на губах появилась ироничная улыбочка. Ну, мол, кричи, кричи в очаг семейный, авось, его дух слетает в город, возьмёт за шкирку папашу-то, да и притащит обратно, пинком в избу загонит…

Тома, осмелевшая, не замечая насмешливой улыбочки соседки, открыла заслонку, кочергой поправила горящие поленья и нежно так закричала:

- Печенька, голубушка, сугревница наша тёплая, кормилица наша надёжная исполнь просьбу мою, пошли душу огня твоего вернуть батяньку домой. Ты пуповина нашей семьи, все мы вокруг тебя привязаны этой невидимой нитью. Сохрани и дальше очаг наш тёплым объединяющим началом всего дому. Передай слова моему отцу, мужу моей мамки, сыну моего дедушки, пусть быстрей приходит, а то мы без него пропадём, – и уже приказным тоном строго так продолжила - Батянька, вернись. Нам с мамкой одним без тебя худо. Ты нам очень нужен. Мамка вся извелась – не спит, не ест, дед Захар еле живой ходит, я скучаю. Приходи быстрей.

Тома отошла от печи и поясно ей поклонилась. Из печи послышался треск поленьев, и на шесток вылетела одинокая искра, мол, запрос принят. Всё пространство вокруг печи было проникнуто, словно, волшебной средой и Рина невольно поддалась её очарованию. Она была просто ошарашена. Бабка Груня много чего рассказывала о древних обычаях, обрядах и заговорах, но чтобы воочию увидеть такое… Тома подсела к ней на лавочку и спросила:

- Ну, как думаешь, вернётся? Я с вечера заучивала эти строчки, от себя мало чего насказала. Всё мамка.

Рина погладила девочку по голове, встала, молча вышла на крыльцо, позвала Федота. Тома выбежала за ней и повисла на её руке. Федот появился внезапно, будто гриб из земли вырос. Рина посмотрела на раскрасневшееся от огня лицо Томы, вытащила из её цепких рук свою, и еле слышно пролепетала:

- Иди в дом, после поговорим.

Всю дорогу до Ведьминой балки Рина молчала, как не просил Федотка рассказать, что она делала у Томки в дому, та не проронила ни слова. «Успокоится, сама расскажет» - подумал парень и больше с расспросами не приставал. Шли не быстро, лесная тропинка вела ребят сначала по березняку с белыми деревинами, потом по сосновому бору, длинные упругие его стволы пушистыми шапками упирались в небо, далее шли по широкому цветистому лугу, и наконец, вывела их тропинка в тёмный ельник. Пробираться к оврагу было тяжело, деревья стояли близко друг к другу, и упавшие сухие ели часто перегораживали дорогу. Ведьмина балка была сразу за небольшим взгорком, на котором всегда, в свою пору, вырастали многочисленные семейства маслят. Деревьев в овраге почти не было, в основном кривые от корня берёзы и давно высохший валежник. Новых побегов деревья не давали. Лес в этом месте как будто остановил свой рост. Уродливые берёзы – единственные живые свидетели давнего непонятного события, произошедшего когда-то с ними, будто изгибались в сумасшедшем танце…

Рина с Федотом спустились в балку и сразу наткнулись на Гаврилыча. Он сидел на старом трухлявом пне и курил. Тут только Рина спохватилась: какая может быть в Ведьминой балке земляника? Здесь не то, что ягод, кустов крапивы или лопуха не сыщешь, ни единой травинки не найдёшь. Ребята, стараясь не шуметь, хотя под ногами всё равно трещали сухие ветки, подошли к деду Захару. Он поднял голову, но как будто даже не удивился.

- Вы ко мне? Так я сейчас, только докурю папиросу и пойдём. Томка, наверное, обыскалась?

- Нет, дед Захар, мы сами. Но если ты не против, мы тут с тобой тоже посидим? - ответил Федот. Начинать расспросы сходу паренёк не решился.

Ребята присели на поваленное полусухое дерево и устремили взгляд на Гаврилыча.

- Ребятишки… Ну, раз не ушли, слушайте одну легенду старую расскажу. Каких только небылиц не услышишь в этих краях про Ведьмину балку. Само название даёт людям пищу для самых жутких фантазий. Но в народе укоренилась одно давнее предание: будто у князя Андрея Александровича Городецкого воевода был, Семёном Тониличем звали. Смелый вояка, в ратном деле был незаменим и дружиной жёстко командовал. Да только и в семье не больно добр был, люди сказывали, первая жена при родах умерла, вторая сама себя жизни решила. Молва о нём тогда худая ходила. Сам по принятым обычаям не жил и князя всё против брата Дмитрия настраивал. Так вот, увёз он со свадьбы молодуху. А как всё произошло, сейчас порасскажу. Он когда-то увидал её в церкви, был тогда большой праздник. Узрел и, схватив в объятия на паперти перепуганную Матрёну сказал, что она его будет. А батюшка Матрёны был местным купцом, и жениха для своей старшей доченьки сам приглядел, из этой же торговой породы, а не какого-то ендовочника и курощупа. Когда Тонилич прознал про сговоренную свадьбу, сильно разозлился. Но решения своего не изменил и так прямо со свадьбы и увёз перепуганную чужую невесту в лесную глушь. Не сам увёз, разбойников нанял, чтобы люди не узнали. И запер её в лесном дому, словно птицу в клетке. Хоть и мог, но не хотел злодей силой невинную девушку брать. Всё с подарочками к ней подступался, да с уговорами разными. Но девушка отказывалась быть его возлюбленной. Рассвирепел злодей-воевода и придумал пригласить в лесное логово старую ведьму. Чтобы та зельями колдовскими усмирила девичье сердце, дабы согласилась Матрёна стать Семёновой полюбовницей. А отец и братья ищут её по всей округе, с ног сбились. Не спят, ни едят – всё разыскивают родную кровиночку. И мать горем убитая все глаза в слезах под иконами извела. А тут, как опомнившись, стала она прислугу мытарить, кого чего делать заставляла. Да и послала она девку работную идти на реку бельё полоскать, та и нашла на берегу платье-то Матренино. И пошёл по округе слух, что утопла она. А Тониличу того и надобно, чтобы поиски девушки закончились.

Остановил свой рассказ Захар Гаврилыч, закурил новую папиросу. Рина с Федотом терпеливо ждали продолжения.

- Так вот. Привёз Семён в тот лесной дом мерзкую старуху, показал ей мешочек с золотыми монетами. Та от жадности ещё больше позеленела. А он ей и говорит, мол, сделаешь, как велю, твой мешочек будет, а нет, так из самой мешок сделаю. Ведьма втянула голову в плечи и дрожащим голосом сказала, что всё сделает, как барин велит. Матрёне тогда воевода объяснил, что служанку ей привёз, будто она её кормить будет, одевать и гулять с ней недалеко по чащобе. Девушка сначала обрадовалась, какая-никакая рядом живая душа, будет с кем хоть слово вымолвить. Но когда старуха её зельем опаивала, девушка не то, что говорить, думать ни о чём не могла. Голова кружилась и всё что-то мерещилось. То пень у домушки начинал плясать, то берёзы склоняясь к её ногам и шептали: «у-сту-пи Се-мё-нуш-ке, па-ди к не-му в о-бъя-ти-и-и-и-и-я-я-я-я-я…». За волосы будто её цепляли, руки выкручивали… Это ей злая ведьма нашёптывала, и ужасы с её злых намерений казались. Так несколько страшных дней для девушки прошли. Но вот однажды уснула старуха, а с Матрёны на время хмарь-то и спала, не углядела окаянная колдовка за пленницей, та и ушла. Да недалёко ушла-то, в болото угодила. Затянуло сердешную в самую топь, только платок бирюзовый, за ветку зацепившись, остался трепетать на ветру. Наутро приехал на сивой кобыле Семён, понял, что Матрёна убежала, так словно зверь разъярённый начал рыскать по всему лесу, да не пришлось долго ему искать, увидал платочек её шёлковый на поникшей в кочкарнике берёзоньке, да так рядом в зыбун и грохнулся, понял паршивец, что загубил жизнь невинную. Старуха его еле выволокла с хлябей болотных, можно сказать, жизнь спасла. Через год от того болотца и следа не осталось, а место это, - Гаврилыч обвёл взглядом овраг, - стало Ведьминой балкой прозываться. Так-то вот, ребятушки дорогие. Я всегда сюда прихожу, когда на душе тяжко, вот и в этот раз заглянул, тут место, словно притягивает своей уродливой природой. Вот и я, видимо, уродец, не смог сыну объяснить, что дороже семьи ничего на свете нету.

Гаврилыч замолчал, только по морщинистой щеке скатилась на седую, всклокоченную бороду одинокая прозрачная слеза. У Федота с Риной по спине пробежали мурашки, не столько от страшной истории, которую рассказал им Гаврилыч, сколько от последних его печальных душераздирающих слов.

- Захар Гаврилович – выговаривая чётко каждое слово, медленно выуживала из себя Рина, стараясь не зареветь, - пойдёмте в деревню, Томка, наверное, и впрямь заждалась.

Старик поднялся, потом поднял с земли корзинку полную земляники (она за пнём стояла, ребята её и не видели) и ничего не отвечая, сгорбив и так понурую спину, побрёл небыстрым шагом в ельник. Ребята за ним.

Не осмелились Рина с Федотом пристать к Захару Гаврилычу с расспросами о найденном устройстве, так и пришли в деревню, ничего не узнав. Проводив старика до дому, они уселись на скамейку возле Федотова дома и стали думать, что делать дальше.

- Слушай, Федот, а не сходить ли нам к Лукьяну Фомичу в Дроздово. Он хоть и печник, но всем, что касается деревни, интересуется. Ведь если эта штуковина попала каким-то образом в наш лес, значит она нужна для сельских или ещё каких садово-огородных нужд. Пойдём.

Федот опять перечить не стал:

- Пойдём. Нужно же с чего-то начинать. Может, дроздовский печник и впрямь что-нибудь знает. Только поговаривают, будто он к бутылочке припадать стал. Если в запое, ничего мы от него не узнаем. Да и пообедать бы сначала надо, подкрепиться перед дальней дорогой. Я, конечно, свой драндулет попробую ещё раз завести, может быть, получится. А нет, так пёхом пойдём, на голодный желудок такое расстояние тяжело одолеть будет.

- А ты не каркай, сегодня понедельник, с чего бы ему в будний день к бутылочке припадать? Идём к нам обедать. У Груши щи … у-у-у – ум отъешь, будешь есть и добавки припрашивать.

И они побежали к теремку бабы Груни, иначе в деревне этот дом никто не называл. Вроде обычная деревенская изба, только обита реечкой, покрашена в густо-охристый цвет, наличники оконные с незамысловатой резьбой, но окрашены в синеву, мансардное, круглое окошечко с разноцветным витражным стеклом особая гордость Груши – сама делала. И аккуратный крылец, к которому ведёт виноградная аллея. Да ко всему здесь была приложена Грушина заботливая рука, а если и не рука, то замысел и воображение. При одном взгляде на этот дом на душе тепло становится.

Пошли ребята в Дроздово пешком. Когда они почти добрались до околицы деревни, грузные тёмные тучи опустились на вершины гигантских сосен и обрушились на землю проливным дождём. Ребята чуть успели спрятаться под крышей открытого дровяника у дома печника. Стали пережидать ливень. По сильно пузырящимся лужам Федот определил, что дождь скоро кончится, и они одновременно уселись на массивную колоду для рубки дров. С крыши непрерывно лился поток воды, разбиваясь о перевёрнутое цинковое ведро, гулко звенел. Прошло немногим более получаса, небо просветлело, одинокие мелкие капли дождя тихо вязли в листве деревьев и мокрой траве. Солнце просияло и по-прежнему обильно раскидывало свой вездесущий свет. Сад наполнился дивным очарованием и густым необыкновенным ароматом.

Из дома не вышел, а прямо на сырую траву вывалился Лукьян Фомич Укладов, он был сильно пьян. Увидев, вышедших с дровяника ребят, стоя на корточках, громко рассмеялся. Передвигаясь по двору на четвереньках, рвал зубами с земли пучки влажной пахучей ясколки, жевал и громко хрюкал. За ним почти сразу из дому выбежала тётя Катя, размахивая веником.

- Ах, ты свинья неблагодарная. Я его обстирываю, обглаживаю, кормлю, а он вон что учудил… Ну, что тартыга, срамник, хоть бы людей постеснялся, чучело огородное. Ну, за что мне такое наказание? Пятеро детей и все умные, образованные, в городе живут, и все при серьёзных должностях, а этот – забулдыга не просыпная… Ни в доме тебе помочь, ни в огороде, ни печку людям сложить - всё знает только свою утробу винищем заливать, чужеяд окаянный. И откуда только гроши берёт, захухря нечёсаная?

Ребята ошалело смотрели на странное представление, и не знали, что им теперь делать дальше. По дороге в родное Коробейниково, изрядно умаявшись, они решили помочить ноги в Узоле. Недалеко от Высокова спустились к речке под узкий деревянный мосток, сняли обувку и радостно улеглись на песчаном берегу, вытянув усталые ноги в воду. Из густого малинника, росшего прямо за забором огорода, послышались зычные всхлипы. Через минуту Федот привёл нарушителя естественной природной тишины и представил Рине:

- Мишка. Евсеева Дмитрия Николаича сын. Ну, знаешь у него ещё машина такая – «грузоперевозки» называется. Малёк говорит, что мать ему жо…, ой, задницу крапивой ожгла, из-за того он слезами и умывается. А за что ожгла, молчит.

- Мишенька, мы ни кому не скажем, доверься нам – залепетала было Ринка.

Мальчуган лет шести от роду всё ещё изредка хлюпал носом и размазывал по грязным щекам последние слёзы, недоверчиво поглядывая на ребят из-под свесившейся на глаза лохматой светлой чёлки. Федот, подождав немного, несмотря на сердитый взгляд подруги, отвесил пацану изрядный подзатыльник, и нравоучительно заговорил:

- Что расслюнявился? Как пакостить так ты смельчак, а как отвечать за свои поступки, так в малиновые кусты и сопли распустил до пупа. Отвечай, шалопай, чего натворил?

- Ничего я не творил, а просто мы с Васькой Дубровиным на берегу в ножички заигрались вот Фенька и убёгла, а мамка за крапиву схватилась…

Ребята рассмеялись. Влажные небесного цвета глаза Мишки источали саму неповинность.

- Фенька – сестра твоя что ли? – осведомилась Рина.

- Не-е-е. Коза.

Ребята прыснули опять.

- Ах, значит, коза убёгла. – передразнил его Федот. - Ну, ты брат, силён врать, мол, не моя вина, просто коза дурная попалась. Ха-ха-ха.

Мальчишка опять надрывно заревел.

- Хватит реветь, пойдём твою козу разыскивать. Где, говоришь, в ножички-то с Васькой резались?

Мишка развёз тыльной стороной грязной ладошки сопли по щекам и показал рукой в направлении песчаного бережка за небольшой зелёной лужайкой прямо за мостиком. Они перешли на другой берег Узолы, нашли злополучное место пропажи козы Феньки и Федот начал ползком его разглядывать. Рина держала угрюмого Мишку за руку, его взгляд на чумазом лице с размазанными, уже высыхающими дорожками от слёз выражал одновременно удивление и интерес. Он бросил Ринину руку и побежал к Федоту. Парень ощупывал землю возле небольшого ручья, стекающего в речку. Здесь было много окопника. Рядом с объеденными листьями этой травы валялась оборванная верёвка и небольшой колышек.

- Ты бы ещё на скрепку её привязал, Негораздок Евсеев, - обозвал Мишку деревенский новоиспечённый сыщик.

Ринка ухмыльнулась, вытащила из кармана просторного сарафана чистый носовой платок и смочила его в речной воде. Вытирать рожицу маленького шалунишки пришлось, обхватив его одной рукой за плечи, Мишка отчаянно вырывался.

- Сколько твоей козе годков-то? – задумчиво спросил Федот Мишаню.

- Дак, кто ж её знает безрогую?! Мать её только этой весной у тётки Демидихи взяла.

- А где Демидиха-то живёт, знаешь?

- Идём, кажу.

И совсем осмелевший Мишка со всей прыти побежал обратно по мосту, а за околицей, с самого краю Высокова, остановился и уставился на объеденные кусты крапивы у невысокого старого забора. Калитка в огород тётки Демидихи, державшаяся на одной ржавой петле, была распахнута настежь и Мишкина безрогая Фенька с дырявой крыши полуразвалившегося сарая невозмутимо жевала листья шиповника.