Первой любви

Гвет Иэллэ, польская поэзия - великолепна. Особенно, если перевёл гений... Болеслав Лесьмян КУКЛА Я – кукла. Светятся серьги росой нездешнего мира И сном по шелковой яви на платье вытканы маки. Люблю фаянсовый взгляд мой и клейкий запах кармина, Который смертным румянцем горит на матовом лаке. Люблю в полуденном солнце лежать на стройном диване, Где скачут зайчики света и где на выгнутой спинке Безногий ирис витает у ног задумчивой лани, А в тихой вечности плюша гнездо свивают пылинки. Признательна я девчурке за то, что с таким терпеньем Безжизненностью моею играет, не уставая, Слова за меня лепечет и светится вдохновеньем – И кажется временами, что я для нее живая. И мне по руке гадая, пророчит она, что к маю, Взяв хлеб и зарю в дорогу, предамся я воле божьей И побреду, босоногая, по Затудальнему краю, Чтоб на губах у бродяги поцеловать бездорожье. Однажды судьба не взлюбит – и вот я собьюсь с дороги, Останусь одна на свете, гонимая отовсюду, Уйду от земли и неба и там, на чужом пороге, Забыта жизнью и смертью, сама себя позабуду... Подобна я человеку – тому, Который Смеется. Я книгу эту читала... Премудростям алфавита Я, словно грехам, училась – и мне иногда сдается, Что я, как почтовый ящик, словами битком набита. Хочу написать я повесть, в которой две героини. И главная – Прадорожка, ведущая в Прадубравье, Куда схоронилась Кукла, не найденная доныне, – Сидит и в зеркальце смотрит, а сердце у ней купавье. Два слова всего и знает, и смерть называет Мамой, А Папой – могильный холмик. И всё для нее потеха... Голодные сновиденья снуют над пустою ямой, А кукла себе смеется и вслушивается в эхо... Конец такой: Прадорожка теряет жизнь на уступе... Намеки на это были. Смотри начальные главы... И гибнет кукла-смеялка с четой родителей вкупе. И под конец остаются лишь зеркальце да купавы... Писать ли мне эту повесть?.. Становятся люди суше, И сказка уже не в моде – смешней париков и мушек... Цветного стиха не стало... Сереют сады и души. А мне пора отправляться в лечебницу для игрушек. Заштопают дыры в бедрах, щербины покроют лаком, Опять наведут улыбку – такую, что станет тошно, – И латаные красоты снесут напоказ зевакам И выставят на витрине, чтоб выглядели роскошно. Цена моя будет падать, а я – всё стоять в окошке, Пока не воздену горько, налитая мглой до края, Ладони мои – кривые и вогнутые, как ложки, – К тому, кто шел на Голгофу, не за меня умирая. И он, распятые руки раскрыв над смертью и тленом И зная, что роль игрушки давно мне играть немило, Меня на пробу бессмертья возьмет по сниженным ценам – Всего за одну слезинку, дошедшую до могилы! ( перевод А.М. Гелескула )