Себя в чужом стихе узнала

Как хорошо, когда созвучны души! Звук изнутри идёт, а не снаружи. Он чист, без примесей и искренен до слёз. Когда читаешь - по тебе мороз от легкости его проникновенья в тебя... от сладости мгновенья!.. Ты так замечательно умеешь описывать свои чувства, так точно излагаешь свои мысли! Поверь, очень немногие это умеют в стихотворной форме!

Петербург. 14 февраля 1836 года. Дорогой друг мой, вот и масленица миновала, а с ней и часть моих мучений, право же, мне кажется, что я несколько спокойнее с тех пор, как уже не вижу её каждый день и всякий уже вправе брать её за руку, касаться её талии, танцевать и беседовать с ней так же, как и я, но другим это было бы просто, потому что у них более спокойная совесть. Глупо говорить, но я сам бы не поверил в это прежде, но ведь то состояние раздражения, в котором я всё время находился и которое делало, меня, таким несчастным, оказывается, объясняется попросту ревностью. А затем у нас с ней произошло объяснение в последний раз, когда я её видел, ужасно тяжелое, но после мне стало легче. Эта женщина, которую считают не слишком умной, уже не знаю, может быть, любовь прибавляет ума, но невозможно проявить большего такта, очарования и ума, чем проявила она в этом разговоре, а ведь он был труден, потому что речь шла не больше и не меньше, как о том, чтобы отказать любимому и обожающему её человеку нарушить ради него свой супружеский долг; она обрисовала мне своё положение с такой искренностью, она так простодушно просила пожалеть её, что я поистине был обезоружен и ни слова не мог найти в ответ. Знал бы ты, как она меня утешала, ибо она видела, как я задыхаюсь, в каком я был ужасном состоянии после того, как она сказала: я люблю вас так, как никогда не любила, но никогда ничего не требуйте от меня, кроме моего сердца, потому что всё другое принадлежит не мне, и я не могу быть счастлива иначе, как выполняя то, что мне велит долг, пощадите меня и любите меня всегда так, как любите сейчас, и да будет вам наградой моя любовь. Ты понимаешь, я готов был пасть к её ногам и лобызать их, когда был бы один, и, уверяю, тебя, с этого дня моя любовь стала ещё сильнее, только теперь я люблю её иначе, я благовею, я почитаю её, как почитают того, с кем ты связан всем своим существованием. Но прости, дражайший друг, что письмо своё я начинаю с разговора о ней, но она и я нечто единое, и, говоря о ней, я говорю о себе, а ты во всех своих письмах коришь меня, что я недостаточно подробно о себе пишу. А я, как уже говорил, чувствую себя лучше, гораздо лучше, я, слава богу, вновь начинаю свободно дышать, ведь это же была просто невыносимая пытка – выглядеть оживленным, веселым на людях, перед теми, кто видит тебя ежедневно, в то время как душа твоя полна отчаяния, - ужасное положение, которого я и врагу не пожелаю (1). Всё же потом бываешь, вознагражден – пусть даже одной той фразой, что она сказала; кажется, я написал её тебе. Однако не ревнуй, мой драгоценный, и не злоупотребляй моим доверием: ты-то останешься навсегда, что же до неё – время окажет свое действие и её изменит, так что ничего не будет напоминать мне ту, кого я так любил. Ну а к тебе, мой драгоценный, меня привязывает каждый новый день всё сильнее, напоминая, что без тебя я был бы ничто. В Петербурге ничего интересного: да и каких рассказов ты хотел бы, коли ты в Париже, а ты источник всех моих удовольствий и душевных волнений, и ты легко можешь найти себе развлечения – от полишинеля на бульварах до министров в Палате, от суда уголовного до суда пэров. Я, в самом деле, завидую твоей жизни в Париже – это время должно быть интересным, а наши газеты, как не усердствуй, способны лишь весьма слабо воспроизвести красноречие и отвагу убийцы Луи-Филиппа (2). Из книги Сирены Витали У ней же очень интересный комментарий, но в и-нете книги не нашел. Копировал здесь:https://www.stihi.ru/2009/10/19/295