Двадцать четыре сезона: Гуюй (жертва)

если бы об этом было написано прозой, то два героя бы встретились через много лет (дюжина с четвертью, кажется так), и героиня стала бы ему рассказывать свои старые стихи, мол, а помнишь, вот тогда я ощущала себя безумной, словно у меня на руке колокольчик, как у прокажённых в средние века? а он ей про свой голод и чувство пустых вен, в которых чёрный песок -- пересыпается, даёт ощущение движения, но не даёт ощущения жизни, и это голод. И вот тут они вдруг решают, а помнишь, мы вот много лет назад змея воздушного привязали и в облака отправили, и он там до сих пор привязанный, это было как раз тогда, когда в некой столице случилась пыльная буря, давай-ка мы этого змея отпустим, а то у него на нитку понамоталось всякого. Тем более, что перед сезоном хлебных ливней как раз и отпускают воздушных змеев. Ага, говорит он, давай пойдём и отпустим того змея. Приходят они к заветному дубу, ой, ну, допустим к заветному забору, за который нитка змея привязана, а змей и говорит, ах ты ж, счастье-то какое, я уж измаялся -- отпустите меня к небу, сейчас и ветер подходящий, просто отрежьте нитку. И тогда я сгорю в стратосфере и сожгу ваши экзистенции, чего вы там мне на нитку-то за эти годы понаматывали -- вот этот голод, безумие, и прочая, ага. И они отпускают змея и начинается дождь (и половецкие пляски, как раз вчера слушала). Только чтобы мне такую прозу написать, надо придумать знаковую систему, в которой вот это всё возможно, и чтобы не выглядело сопливой сказкой. А в верлибре мне: 1. слов надо меньше, связок между ними можно сюжетных не делать совсем. просто дать образ, а к нему ещё образ, и так через строчку по образу, и уже есть и он, и она, и пыльная эта буря, и змей, существует и ему совсем не плохо, к чему бы он ни был привязан; 2. я делаю перекличку с некоторыми количеством своих старых стихов (причём, определённого времени, и мне уже не надо говорить, что столько-то лет назад было то-то и то-то, я говорю "помнишь, пыльную бурю и на руке колокольчик?", и когда я говорю "пыльную бурю в столице", я ссылаюсь уже не только на одно своё стихотворение, но и на не своё )) разве это не волшебно? 3. мне достаточно работать с образом, как со знаком. Если я говорю в стихах слово "жертва", мне не надо объяснять, в какой религии и в чём там заключается обряд жертвоприношения. 4. да, я мало даю информации, но это как космический прыжок через подпространство, герои прибыли, куда надо, при этом дороги ничерта не помнят, только залетели в несколько мест, но им-то и нужно было именно в эти несколько мест. Поэзия с этим отлично справляется. И верлибр в том числе. И даже лучше, чем силлаботоника, в силлаботонику обязательно пролезают условности, обрамления. А когда я захочу написать рассказ на эту тему, мне придётся придумывать героев, и объяснять, что за "десять тысяч усталостей одним узелком", там вокруг этой перемётной сумы придётся целую сюжетную линию нагородить (я знаю, я рассказы писать тоже умею) ради сумы. Кстати, вот как на ПБ некоторые обвиняют мои стихи в излишней прозаичности, так на том же Самиздате про мои рассказы говорят, когда сказать что-то надо, а нечего, мол, простите, это поэзия, а я парень простой, я в поэзии ничего не понимаю. Да, в моих рассказах многое устроено, как в стихах, а в стихах кое-что устроено как в рассказах (должна же я облегчать себе жизнь, а я вообще люблю на стыке плит работать, из геологии известно, что самые богатые месторождения там как раз и обретаются), к более серьёзным формам (поэма или повесть) я только прикусываюсь. И в рассказах я иду от прозы к поэзии, а в стихах случается, от поэзии к прозе, где-то посередине лежит гвоздиком стихотворение в прозе "Слово-иероглиф", которое имеет подзаголовок "ода молчанию" )) как-то так.