Екатерина Гликман "Бестселлер о Холокосте: Рута Ванагайте показывает нам дорогу к покаянию" (часть 3)
Путешествие с врагом.
Рута накаляет драматургию книги до предела, приглашая в свои собеседники и попутчики по истории литовского Холокоста Эфраима Зуроффа, израильского историка и известного охотника за нацистскими преступниками. Подзаголовок книги так и звучит: «Путешествие с врагом». И хотя она утверждает, что это произошло ненамеренно, даже нечаянно, — может быть, но тогда она интуитивно сделала блестящий выбор (видимо, сказался опыт руководства театром — да, в ее биографии есть и такое!).
— Все этого Зуроффа ненавидели — он так на литовцев нападал, огромный такой, — но я с ним встретилась и вижу: можно с ним работать.
Изучив архивы, Рута поняла, что теперь нужно проехать по всем местам расстрелов и расспросить людей, найти свидетелей. Она понимала, что те, кто убивал, вряд ли живы. Но те, кто видел, кому в 41-м было, например, 7–8 лет, они могут быть живы и могут что-то помнить.
— И я думаю: вот сяду в машину и по этим лесам… ну очень неприятно. И места трудно найти. И денег таких нет, чтоб на машине всю Литву одной объехать. А вдвоем не так дорого. Не так страшно. Спросила его — он согласился.
Только представьте: неистовый Зурофф, потомок убитых евреев, жаждущий возмездия, и отважная Рута, по сути, отвечающая перед ним за всю Литву. Два врага, одна машина.
Сначала Зурофф хотел поехать только в одно место — откуда его родители родом. Решили с этого начать и заодно посмотреть: может, вообще общего языка не найдут. Поехали. И вдруг… уже там, на месте, этот страшный Зурофф заплакал. Рута подумала: «Боже мой, значит, он не какой-то монстр, у него настоящие чувства». И ей так неудобно стало, и стыдно, и она не знала, как себя вести… В общем, все по-человечески получилось.
— Ну, говорю: дальше поедем? И поехали. Это было в июле 2015-го. Мы расспрашивали пожилых людей, находили свидетелей. И оказывалось, что за 75 лет никто никогда их об этом не спрашивал. Зурофф все время говорил о своих стереотипах: что литовцы всегда убивали, что и без немцев они бы тоже убивали… Я останавливала машину. Мы ругались. Ехали дальше. А потом уже стали меньше ругаться. Он начал понимать, что люди были людьми, а не выродками. Я начала понимать, что люди были людьми, а не цифрами.
Эти двое врагов, рожденные после войны, проделали большой путь. По законам драматургии под конец этого путешествия им оставалось только влюбиться друг в друга. По крайней мере, так будет в фильме, который когда-нибудь непременно снимут, — такой сюжет упускать нельзя (а драма тут будет такой же сильной, как в «Холодном танго» Чухрая и в «Покаянии» Абуладзе). А в жизни…
— Зурофф уехал, а я осталась. И чувствую себя — как будто я ответственная за всех этих убитых. Чтобы кто-то их помнил, чтобы навещал. Ну ведь никто больше! Родственников у них не осталось. А если вдруг чудом кто-то выжил, то они уехали. Я ходила в местные муниципалитеты, спрашивала: почему вы не следите за могилами, не убираете? Они говорят: там евреи — пусть евреи и заботятся. То есть мы сами убили, а теперь пусть евреи заботятся о своих могилах!
В прошлом году Рута нашла одну из ям — благодаря одному местному жителю, который нечаянно наткнулся на нее, собирая грибы. Там лежат полторы тысячи людей. Потом она поехала туда еще раз и увидела, что участок земли вместе с ямой — продается. За 30 тысяч евро. Рута подняла такой скандал! Поехала по всем учреждениям: кто дал право приватизировать массовую могилу?
…Мы стоим в лесу, на краю другой ямы. Теперь это, конечно, не яма, а большой длинный холм. Здесь лежат 1767 человек, из них 551 ребенок. По периметру ямы — камни.
— Наверное, в советское время кто-то нашел это место и пометил валунами. Наши бы этого не сделали. Это кто-то приезжал. Представь, сколько слоев здесь. Четыре? Пять? Они собрали всех евреев, которые жили вокруг, потом привели сюда, в лес… И они до сих пор здесь. Уже 75 лет. Так и лежат слоями. Со сломанными костями, держа детей… Огромная яма, до краев полная телами, присыпанная землей… Попробуй представь — это же огромный оперный театр, полный людей. И вот все они здесь, в этой яме. Видишь?
Я вижу.
— Привели, перестреляли, потом пошли домой, поели. Так ведь было. Здесь ни одного гитлеровца не было, все местные сделали. Обычные люди. Волонтеры. И в церковь каждое воскресенье ходили. И ксендз всем сразу отпускал грехи. Всем сразу, потому что грех у всех одинаковый и не такой большой — бить советских активистов. А некоторым советским активистам не было и полугода. Ну как? Вот перед тобой ребенок. И ты в него стреляешь. Как?!
— У тебя до сих пор нет ответа на этот вопрос?
— Только один: они не считали их людьми. «Обреченные» — во всех советских протоколах допросов, в письмах они употребляют это слово. Так они их называли.
Яму мы нашли с трудом — указателей нет. В сентябре Рута организует здесь шествие — чтобы участники прошли пешком весь тот последний путь, который в 41-м проделали местные евреи.
— 23 сентября — у нас День геноцида евреев Литвы. И всегда политики едут в одно место — в Понары — венок положили, что-то сказали, уехали. И все. Каждый год одно и то же. А таких мест — 227. Многие из них даже найти трудно. И в прошлом году я предложила через фейсбук, чтобы люди поехали и нашли эти места рядом с собой, положили там камушек, зажгли свечку. За 20–30 минут каждый литовец может до такого места доехать. Отозвались люди из семи мест. Уже какое-то начало.
У каждого народа есть свои ямы.
Надо ли брать на себя историческую вину? Существует ли вина общества или только каждого в отдельности? Думаю об этом, и опять вспоминается Гари, его роман «Повинная голова» (само название!), герой которого все грехи человечества воспринимает как свои собственные, потому что ведь сам — человек: «С тех пор как он недавно открыл по рассеянности газету, он никак не мог освободиться от бремени своих новых преступлений. В Пекине он именем «культурной революции» вбивал колья в рот старым профессорам — «мандаринам» — и перерезал сухожилия танцовщицам «западного» русского балета. На своей социалистической родине он отправил в ГУЛАГ еще несколько диссидентов, огласил с трибуны ООН, с точностью до десятых и сотых, сколько миллионов детей должны в ближайшем будущем умереть с голоду в Азии и Африке, и попутно продолжал отравлять землю радиоактивными отходами…»
Back to USSR
От параллелей, приходящих на ум, отделаться невозможно. Когда Рута говорит о нежелании общества смотреть в зеркало, она имеет в виду ее страну, а я узнаю свою.
Рута вот восстановила под землей Советский Союз. Буквально!
— Это была альтернативная станция радио и телевидения — в брежневские времена строили на случай, если будет ядерная атака, чтобы оттуда транслировать, что все хорошо, что дети идут в школы… Потом этот подземный бункер стоял заброшенный. И вот лет 10 назад мы арендовали его и создали там концентрацию всего советского. Со всем — с газировкой, с ленинской комнатой, с КГБ… Это мои счеты с Советским Союзом.
У них там жестко: приезжают люди, платят деньги, их одевают в фуфайки, поднимают красный флаг, играют гимн и спускают их в бункер.
— И вот один мой майор (актер кукольного театра) за полчаса превращает эти 50 человек в массу, они становятся абсолютно советским народом — все делают, что им говорят, ни слова не скажут! Это вроде как музей, в котором проходит такой интерактив. Это в самом деле страшно. Они потом сами не понимают, что с ними случилось. Воля ломается, и все. Почему подписал бумагу в КГБ, не знаю. Вот так.
Но экскурсанты хотят вырваться на свободу. А мы в моем отечестве, кажется, наоборот, рвемся глубже в подземелье.
— Это очень сильный проект. Я так им горжусь. И я думала: уж у меня-то есть иммунитет против того, чтоб меня не назвали путинским агентом, ведь я сделала что-то полностью антипутинское. Нет, не помогло. Все равно «Путин платит».
— А нам Европа с Америкой, — утешаю я ее.
— Тяжело в России журналистам? — спрашивает Рута. И я рассказываю о шести портретах в черных рамках, которые висят в моей газете в зале для планерок.
— Уезжают? — И я рассказываю про Аркашу, с которым сидела в одном кабинете семь лет, а теперь он в Праге. Про Мишу, с которым мы писали иногда в соавторстве, — он давно в Бангкоке. Да, собственно, и я уезжала, просто потом вернулась.
— Почему? — допытывается Рута.
— Мне кажется, дома можно сделать больше. Вот то, что ты делаешь, — это ведь только изнутри возможно. Извне нельзя. Это должно быть самоисцеление.
— Ага, сейчас я бы приехала в Россию или Украину и начала бы… Какое мое дело! Я не имею права.
— Да, нам всем надо самим разбираться.
— Но вам-то как самим разобраться, если вам рот затыкают? Если б я почувствовала такую опасность, что меня тут посадят, как у вас посадили… про кого ты говорила?
— Про Дмитриева.
— Да, я тогда, может, и не писала бы. Я сидеть-то не хочу. Вот как ты не боишься на эти митинги ходить?
— Боюсь. Одни люди выходят на акции протеста. Другие люди их бьют, крутят, сажают. Это грустно. Иногда кажется, что участники событий друг друга за людей не считают. Это безрассудное человеческое желание разделиться на «мы» и «они». Хотя мы все просто люди. Все — «наши». Но вот, знаешь, некоторым нашим омоновцам не нравится, что им приходится нас бить.
— А тем, кто стрелял евреев, думаешь, всем нравилось?
— Но в какой-то момент они могут перестать это делать.
— Или — нет. Или начать делать еще хуже. Понимаешь, те, кто убивал евреев, тоже были нормальные люди. Они тоже могли перестать это делать. Но не перестали. По четыре года работали. И стихи писали по ночам. Так хорошо работали, что в Литву стали привозить евреев из Австрии, Франции… Оптимизма тут мало.
— Зимой книга выйдет в России. Ты готова к новой волне ненависти?
— Ничего нового я о себе уже не узнаю — после курицы-то с головой салаки. Путинская пропаганда будет использовать меня: мол, сама литовка сказала, что литовцы — фашисты. В Литве скажут: ну наконец-то ее издали там, откуда ей платят. А я просто считаю, что правду надо знать.
(материал взят с сайта "Новой газеты")
