Екатерина Гликман "Бестселлер о Холокосте: Рута Ванагайте показывает нам дорогу к покаянию" (часть 1)

Бестселлер о Холокосте — вы себе можете такое представить?! «Наши» — от одного только названия этой книги всю Литву перетряхнуло. На обложке — два портрета: два парня, похожих друг на друга, как родные братья. Один — литовский еврей, был убит. Второй — литовец, был убийцей евреев. Это — «Наши», говорит автор книги Рута Ванагайте. И евреи — наши. И убийцы — наши. Вообще же, если название книги перевести еще точнее, это даже не наши — это свои.

 

Рута написала книгу, которую никто не ждал. На тему, которая неприятна всем. На самую табуированную в обществе тему. Много написано книг о евреях, которые выжили, и о литовцах, которые их спасали. Но вместо ответа на самый страшный вопрос общество довольствуется пассивным залогом, царствующим на мемориальных досках и памятниках, — «были убиты». «Кем?» — спрашивает Рута. Потому что Холокост — это не только шесть миллионов убитых. Это шесть миллионов убийств.

 

Что заставило человека на шестом десятке выпрыгнуть из своей картины мира и переосмыслить ее? Рута объясняет: узнала, что ее родственники причастны к Холокосту, и теперь, таким образом, возмещает ущерб от их преступлений. Похоже, она первая в Литве публично признала вину своей семьи. И устроила родине холодный душ.

 

Подумав о моем отечестве, где судят Дмитриева, ставят памятники беспамятству, гордятся до самозабвения и с упоением ненавидят, я позавидовала Литве — что у них есть такая Рута. И захотелось увидеть ее своими глазами.

 

Некоторые друзья отговаривали меня от этой поездки. Написав о ней, говорили они, ты лишь добавишь жару нашей пропаганде, которая рисует всех наших соседей фашистами. Представляешь, говорили, как им будет это на руку. Не будет, думаю я. Просто потому, что правда никогда не на руку лжецам.

 

Но прошу читателей «Новой»: давайте все, что мы будем узнавать о произошедшем в Литве, воспринимать в контексте самих себя. Поверьте, это несложно.

 

 

Маленький господин.

 

В Вильнюсе, на улице Йонаса Басанавичюса, отца литовского национального возрождения (того, что в 1918 году подписал акт восстановления литовской государственности), стоит мальчишка лет девяти, запрокинув голову в небо и обеими руками прижимая к груди дырявую калошу. Голову он задрал, чтобы еще больше подчеркнуть синеву глаз, — так советовала ему мама. А калоша дырявая, потому что он ее ест, чтобы доказать одной девочке свою любовь.

 

Это памятник. (Браво скульптору Ромуалдасу Квинтасу!)

 

В доме напротив прошло детство французского писателя Ромена Гари. Но тогда и улица называлась иначе — Большая Погулянка, и росшего в еврейской семье мальчика звали пока еще Роман Кацев, и Вильно был городом Российской империи.

 

О ботинке, съеденном во имя любви, Гари рассказывает в автобиографическом романе «Обещание на рассвете». Мать Гари была уверена, что сын станет великим человеком, о чем сообщала всем соседям в доме на Большой Погулянке. В 1925 году она увезла его во Францию. И он стал — и знаменитым писателем, и кавалером ордена Почетного легиона, и генеральным консулом Франции…

 

Но это потом. А тогда один из соседей по дому, неприметный, похожий на мышь, обратился однажды к мальчику с трогательной просьбой: «Когда ты станешь… всем тем, о чем говорила твоя мать… Когда ты будешь встречаться с влиятельными и выдающимися людьми, пообещай, что скажешь им… В Вильно, на улице Большая Погулянка, в доме шестнадцать, жил господин Пекельный…» Как горько подметил когда-то на страницах «Новой» Станислав Рассадин, синдром Добчинского, этого маленького человека, во времена Гоголя был только смешон, а в контексте ХХ века стал трагичен.

 

С 41-го по 44-й год были убиты 94% литовских евреев. В вильнюсском гетто погиб и отец Ромена Гари. Писатель сдержал обещание, данное им в детстве соседу, — в конце войны, на встрече с английской королевой, когда та производила смотр французской эскадрильи, в которой он служил.

 

 

Светопреставление

 

Именно в этом доме в 90-е, на заре последней независимости Литвы, не думая ни о Ромене Гари, ни о евреях, жила Рута Ванагайте. Да, в том самом, шестнадцатом. Вот как история замкнулась, а совпадений, как мы знаем, не бывает.

 

Но уже три года она живет за городом, окнами — в сосновый лес. Здесь и происходит наша первая встреча. Вечер. Мы садимся как в зрительном зале, и Рута говорит:

 

— Сейчас будет очень хороший свет.

 

И действительно: зрелище длится несколько часов. Где-то там, сбоку, опускается солнце, и голые вертикальные стволы сосен просвечивают ярко-рыжие горизонтальные лучи. Потом, будто напряжение в сети падает, рыжие полоски бледнеют, исчезают, но через мгновения кто-то зажигает их снова.

 

— Правда, красиво? — Рута, кажется, довольна произведенным на меня впечатлением. — У меня тут иммиграция. Можно так целый день смотреть. Тут не может быть плохого настроения — природа вылечивает.

 

— Как же ты решилась на такое, Рута? С чего вдруг?

 

И она рассказывает мне, что ее дедушка, погибший в Карлаге, всю жизнь был для нее героем — потому что пострадал от советской власти. Но вот в свои 59 лет она прочитала его дело в архиве КГБ и узнала, что, когда немцы пришли, он вошел в комиссию, которая составляла списки советских активистов. Почему-то это были одни евреи. И потом этих евреев расстреляли. А дедушка получил двух советских военнопленных — работать на его земле. Рута стала думать об этом и поняла, что не так все просто было.

 

После этого открытия она вспомнила другого родственника — который при немцах был комендантом одного города, а когда пришли русские, сбежал в Америку и все советские годы присылал им оттуда джинсы. И Рута никогда не задумывалась, почему он бежал, почему жил под другой фамилией.

 

Потом она подумала: «Боже мой, от бабушки у меня дома остались старинные кровать, шкаф и часы». «А откуда они у нас, — спросила себя Рута. — Может, бабушка купила их. Кто знает? А ведь в каждой литовской семье что-то такое есть».

 

Задумалась. Задала себе вопросы. Не побоялась на них ответить. Вот и весь рецепт.

 

Рута накрывает на стол. Я облизываюсь на вкусный сыр, по которому страшно соскучилась за несколько лет борьбы санкций с антисанкциями. «Есть его будем или топтать?» — шутит Рута. Остается только смеяться, когда живешь в сюрреализме.

 

 

Пусть заплачут

 

— Почему люди не хотят говорить об этом? Из-за неосознанного чувства вины? Стыда?

 

— Даже проще. Я думаю, люди просто не знают ничего. 200 тысяч человек — это просто цифра. Массовая могила — это просто слова. Что я делаю в этой книге? Я заставляю их открыть эту массовую могилу и вообразить себе все: кто лежит, как лежит, какой величины входная дырка, какой — выходная… Когда ты начинаешь представлять это, статистика уходит — ты чувствуешь и видишь. Пока писала, у меня сны были: лежат маленькие дети, и я вижу, что у них сыплется песок изо рта. Я уже не могу от них избавиться, я их вижу. Когда я читаю, что входное отверстие 0,8 см, а выходное 15 — это уводит меня от «массовых могил» и приводит к конкретному человеку. И я показываю читателям протокол эксгумации: пуля найдена в глазу у маленькой девочки. Пусть они увидят это. Пусть заплачут. Так что, думаю, это не стыд, не вина, это безразличие к цифрам.

 

— Но эти ямы, эти рвы — они же рядом, их много. Невозможно же ни разу в жизни не споткнуться об это, не задуматься.

 

— Не задуматься всегда возможно. В школе говорят: «Гитлеровцы убили 200 тысяч литовских евреев», запятая, «некоторые выродки им поспособствовали», запятая, «но (!) многие литовцы евреев спасали» — и веë. Это за 45 минут преподается. Когда я училась, вместо «евреев» говорили «советских граждан». Я вообще об этом не помнила потом. Мне это было неважно. Потому что цифра. Потому что чужих. Потому что немцы. «Буржуазные националисты» им помогали. Я рядовая. И я ничего не знала. Тех евреев — литваков — мы не видели: их всех перестреляли, а кто выжил — уехали в 70-е годы. А ведь наша Литва была центром еврейской культуры, и их всех убили. И эта пуля прошла… и разнесла мозг человека, который с пяти лет сидел и читал… и размышлял. И мы продолжаем советскую традицию — в независимой Литве! — не знать правды и отказываться от нее.

 

Рута продолжает задавать страшные вопросы. Например: а была ли вообще в Литве немецкая оккупация?

 

— Вот один историк мне рассказал: когда советские войска оккупировали Литву — их было 150 тысяч солдат. Когда пришли немцы, Красная армия стала уходить на восток, и вся немецкая армия пошла за ней. А в Литве остались только 600 немцев. 600! И за три месяца были убиты 200 тысяч человек! 20 тысяч литовцев работали на немцев. Немцы даже не присутствовали на многих расстрелах. Но легче сваливать все на немцев.

 

Еще один болезненный вопрос от Руты: куда делся список убийц, составленный литовскими историками?

 

— Они выложили этот список из 2055 человек в интернет. Он там был ровно один день. Другую копию они послали в литовское правительство, спрашивая, что делать дальше. Это было в 2012 году. С этого времени списка никто не видел. Он пропал. Я пошла в правительство, разговаривала там с высокопоставленным чиновником. Где, спрашиваю, список? А он мне: знаешь, Рута, а евреям никогда не будет достаточно. А я думаю: пока мы не будем знать конкретно, кто именно убивал, то вся Литва будет убийцей.

 

— Ты настаиваешь, что чувства вины нет совсем?

 

— Немного есть. Каждая группа хочет считать себя хорошей. У меня хорошая семья — соседи плохие. У меня хороший город — соседи плохие. У меня хорошая страна — соседи плохие. У нас очень хорошая страна. Она всегда или страдала, или воевала за свою независимость. Вот у нас был король, потом русские на нас напали, потом поляки, потом советские, потом немцы… Все нас угнетали и угнетали, а потом мы воспряли и побороли Советский Союз. А то, что мы до этого у себя на родине своими руками расстреляли 200 тысяч человек? Если это признать, тогда весь нарратив рушится. Зачем разрушать такой хороший нарратив? Он такой свежий у нас — ему только 25 лет. Вот и говорим, какие мы хорошие и замечательные, а живем во вранье. Это меня и взбесило.

 

Признав, что сама ничего не знает, Рута берет своего читателя — такого же, как она — за руку и начинает выяснять правду, ведет их по этой дороге и говорит с ними на их уровне — обыкновенного человека. Потому, наверное, книга и популярна. Рута ведь не написала ничего нового. Архивы в Литве открыты. Все это давно изучено историками. Но кто читает исторические труды? Рута достучалась до людей, до их сердец — вот что она сделала.

 

(Материал взят с сайта "Новой газеты")