ПРОВИДЕЦ-2

ТЕРРА ИНКОГНИТА

 

Однажды подобное случилось в театре. Местном драматическом. Был концерт какого-то столичного оркестра, обласканного бомондом. Играли две симфонии Шуберта с модной в ту пору попсовой басово-ритмической окантовкой. Народу, однако, нравилось.

 

Непонятно, отчего, внимание его привлекла супружеская пара, что располагалась спереди, через два ряда от него. Красивая пара, нечего сказать. Он не видел их лиц, но понимал, что это в самом деле — красивая, ухоженная пара. Он — добротно сложенный господин с крепеньким, седоватым борцовским затылком. Глядя на этот его затылок, легко было дорисовать все остальное, глазу не видимое: большие и основательные пальцы с обручальным кольцом и дорогим, изящным перстнем, геометрически правильные черты лица с гладким сизовато-мраморным подбородком... В общем, все то, что связуется с понятием «интересный мущина». Он весь походил на галантную дорогую сигару с золотым, респектабельным околышем и изысканным ароматом. Его уютная, старомодная вальяжность вполне располагала бы к себе. Если бы не некая активная болевая точка, которая внезапно обозначилась, и в какой-то момент стала расползаться в красно-лиловую кляксу. Он никогда не знал этого почтенного господина. Но столь же ясно было, и то, что господин этот каким-то непонятным образом связан с той слепой и жестокой силой, что мимоходом сдула, как спичечный домик, тот пестренький раёк, что рисовался ему счастьем, единственным и незыблемым.

 

А женщина... Она тоже не пересекала его жизни ни коим образом. Но незримые глазу нити связывали эту респектабельную пару в единое, а потому чуждое и враждебное целое. Более того, именно женщина приковывала его более всего, ибо с одной стороны он понимал, что в какой-то мере именно ради неё, ради её выхоленного, изобильного тела свершилось, свершается и ещё будет свершаться все то несправедливое и жестокое, что некогда заживо перемолотило всю его предшествовавшую жизнь. А с другой — некая невыносимая, тяжкая боль, которой ещё нет, но которая непременно случится, единила его с ней. Вглядевшись, он увидел нечто темное, распластанное и предельно униженное, что безобразно контрастировало с её вызывающей красотой. Но Провидение отказало ему увидеть дальнейшее, отгородив от него его взрывами судорожной боли в темени и в затылке.

 

Он не заметил, как совершенно отключился от музыки, вообще от всего вокруг происходящего. В какой-то момент он увидел, что женщина как-то тревожно повела плечами, словно от сквозного холодка, что-то шепнула мужчине, тот лишь кивнул, не глянув на неё. Тогда она осторожно, точно боясь спугнуть повернулась вполоборота. Это начинало напоминать игру. «Кто вы?» — произнёс он беззвучно. Просто первое, что пришло в голову. Женщина вздрогнула и, что-то вновь шепнув на ухо спутнику поднялась, бормоча извинения, прошла вдоль ряда к выходу, низко опустив голову и прижимая к груди сумочку. Мужчина недоуменно глянул ей вслед, однако остался на месте.

 

После перерыва пары на месте уже не было.

 

***

 

[Филиппова Оксана Анатольевна. Менеджер минимаркета «Копейка». Ага. Так я, ваша честь, что хочу сказать. Помню эту гражданку. Только тогда она была другая, чем сейчас. Это сейчас она тихонька, когда пришло лихонько. А тогда — фу ты, ну ты, ножки гнуты. Повидала я таких. Ага. Двадцать четвёртое сентября. Часов одиннадцать ночи. Вваливается, мля, в магазин... А, ну да, я извиняюсь. Так вот, вваливается в магазин. Водки, говорит, дай по-быстрому. Ага. Я ей спокойно так говорю: из-ви-ни-те, у нас после десяти вечера водка не продаётся. Не положено законом. Ну ей и не понравилось. Ага. Давай, говорит, сюда мне чекушку, а то хуже будет. У меня, говорит, муж — большая шишка, крупняк. Он нужным пацанам скажет, тебя тут заколбасят, нахх... Ой, извините. Однако вот так и сказала... Чево-о?!! Это мне стыдно?! Это вам, гражданка должно быть стыдно, да вы, поди, весь свой стыд-то и пропили... Ваша честь, а почему ей можно меня обзывать да срамить, а мне нельзя? «Как вам не стыдно!» Ишь, совестливая!.. Ага. Ну в общем, стала она меня буквально стращать. А у нас ведь точка круглосуточная. После одиннадцати — хоть волком вой. Степь да степь кругом. Я ей говорю: если вам уж так сильно охота выпить, я, конечно, поищу... Сама, шырк в кладовку и оттуда ментам позвонила. В милицию, в смысле. Ага. После так выхожу и говорю, что, типа, извините, но водка у нас тут натурально закончилась, к нашему с вами удивлению, зато всегда большой выбор соков, а сейчас сюда участковый желал наведаться. Сысоев Валентин Григорьич. Кофе выпить. Так что вам, уважаемая, наверное, лучше бы уже выйти на свежий воздух. Она, видать, напугалася, да и ушла. Ага. Потом, в самом деле, зашли двое мужиков за пивом и за сигаретами. Одного не знаю, другой — Сафар, строитель. На коттедже тут работал. Мужик смирный такой, ласковый. Он уехал недавно, к себе в Азию. В общем они взяли, что хотели, да и ушли. Я уж и думать о ней забыла, а потом слышу — шорох какой-то за дверью, будто собака трётся. Выхожу, а эта... гражданка сидит на ступеньке, вся пьянущая и побитая даже. Мне, не поверите, даже немного жалко стало её. Ага. Ведь вот сейчас, думаю, приедут менты, сложат тебя, шалаву, в кабриолет, привезут в контору и пустят по карусели... А она-то, как про... милицию-то услыхала, так взбеленилась. Драку затеяла. Меня натурально ударила по голове рукой. Больно так...Так что, ваша честь правильно её судят. Какие там родительские права, мля! Какая она мать, к коням собачьим... Извините, ваша честь. Она ж ребёночка своего на бутылку обменяет! Ну это фигурально выражаясь. её сажать вообще бы надо. И ведь муж-то какой положительный! Ей бы жить да радоваться... «Как вам не стыдно»! Выискалась тоже... »]

 

СКРЕЩЕНИЕ ПУТЕЙ

 

Он узнал эту женщину издалека, хотя видел всего раз, вполоборота, тогда, полутёмном зале, полгода назад. Узнал бы её, пройди ещё лет пять. Узнал, потому что искал её все это время, хотя понял это, лишь увидев её. Какое-то смутное, глубинное наитие завело его тогда в этот сумрачный промышленный район, где, казалось, сам воздух был пропитан дымной ржавчиной. Она стояла под покорёженным навесом на автобусной остановке, вцепившись в перила, будто примериваясь, недвижно глядя в пузырящуюся снегом бесприютную пустоту и что-то бормотала под нос. Она вовсе не походила на ту изысканно, со вкусом ухоженную, красивую женщину, что была в театре полгода назад. На ней была куцая, до пояса ветровка с поднятым вязаным воротником, синие вельветовые брюки. Он долго не решался подойти, но тёмное, вихревое поле, которое роилось вокруг этой женщины, как будто само втянуло его в круг.

 

— Не делайте этого.

 

Он хотел сказать что-то иное. Была даже заготовлена витиеватая фраза, но вырвалось именно это.

 

— Что? Что вы сказали? — женщина вскинулась, глянула на него испуганно и раздражённо.

 

— Вы слышали. Я сказал — не делайте этого. Вы задумали что-то... я пока не понял, что именно, но задумали нечто скверное. Ведь так?.

 

— Слушайте, оставьте меня в покое. Я вас знать не знаю.

 

— А я вас тоже не знаю. Хотя видел вас в мае в театре Качалова. Помните?

 

— Слушайте, я ничего не помню и помнить не хочу. Подите прочь! — Она смотрела на него уже с откровенной опаской.

 

Она обошла его и хотела уйти.

 

— Мне думается, я смог бы вам помочь, — сказал он ей вслед.

 

— Думается? Так и думайте себе, а меня оставьте в покое! Спаситель сыскался, — сказала она, не обернувшись. Однако остановилась. — Помочь! Спасибо. Мне сегодня уже помогли.

 

— Я знаю. Понимаете, мне кажется, между нами есть что-то...общее что ли. Какое-то общее зло. И это что-то связано... Слушайте ответьте мне на один вопрос. Пожалуйста. Как зовут вашего мужа?

 

— Мужа? — женщина вскинулась и вдруг коротко хохотнула. — А нету у меня мужа. Был да сплыл, да за собой не смыл. И вообще, валите отсюда.

 

— Ну хорошо. Нет так нет. Как зовут того мужчину, что был с вами тогда в театре. Ну помните — театр Качалова, двенадцатое мая, пятница, оркестр «Терра Инкогнита». Как его звали? Это важно.

 

— Ну... он был моим мужем. Тогда, — говорила женщина, глянув на него удивлённо, но уже почти без страха и раздражения. — Зовут его Романов Олег Евгеньевич. Вы его знали?

 

— Романов. Ну да. Олег Евгеньевич. Риэлтерская фирма «Веста-Форсаж». ещё бы не знать. Хотя лично — нет. Даже и в глаза не видел...

 

ВЕСТАЛКА

 

...Пожалуй, у меня было все то, что принято включать в упрощённое понятие счастья. Вся та мишурная совокупность. Любящая и счастливая, как мне казалось, жена, которая к тому же ждала ребёнка. И надежда на скорые благие перемены, которые я ожидал с упорством и стойкостью оловянного солдатика.

 

Мы жили в крохотной малосемейке, доставшейся нам от её мамы, которая в свои шестьдесят три года вышла замуж и переехала к новому супругу.

 

Легче всего верить в безнадёжное, ибо вера сия не предполагает решительно ничего: ни усилий, ни жертв, ни размышлений, ни разочарований. Так и мы — верили, что когда-то станем обладателями просторной квартиры. Само слово «квартира» звучало в ушах, как мягонький скрежеток вставляемого и прорачиваемого в скважине ключа.

 

Как-то вечером я пришёл домой. Диана мне открыла дверь с каким-то глуповато-таинственным видом. «У нас гости», — шепнула она мне, светясь от волнения и счастья. На кухне сидела юная, лет по двадцати, наверное, парочка. Юноша, худенький, узкоплечий, с густыми, до плеч волосами вытянутым рябоватым лицом. Он говорил задыхающейся скороговоркой, смущаясь и розовея. Его спутница — полноватая блондинка с очаровательными ямочками на щеках, вздёрнутым носом, круглых очках прилежной ученицы, длинными, перехваченными резинкой на затылке волосами. Мне подумалось тогда, что так улыбаться могут только беззаветно чистые и безгрешные люди.

 

Диана сразу же радостно, как билет в рай, протянула мне её визитку, на коей написано было «Елена Савосина. риэлтерская фирма «Веста-Форсаж». Старший менеджер по банковским операциям...» Что-то ещё изящным, завитушечным курсивом. Жена стояла за спиной и, вероятно уж в который раз, перечитывала восторженным шепотком содержимое этой волшебной карточки.

 

В общем, нам предлагалось взять беспроцентный кредит сроком на пять лет, прямо там, в фирме «Веста-Форсаж». Под залог нашей квартиры. Фирма же обязуется в течение не более чем сорока пяти дней найти и предложить на усмотрение квартиру, и предоставить её нам. После чего наша каморка переходит фирме, мы же вселяемся в новое жилье.

 

В общем, все, как и должно было быть: счастье, уютное, плюшевое счастье, закономерно и естественно шло прямо в руки, подпрыгивая от нетерпенья. Некоторая тревога оставалась, но все мои вялые доводы, что ну не бывает всё так быстро, споро и доступно, вызывали у Дианы приступы истеричного плача и головной боли. «Господи, да как же я ненавижу эту вонючую, псиную конуру», — причитала она, глядя на все окружающее с ненавистью и ожесточением.

 

Потом они пришли ещё, и Диана вновь угощала их чаем с пирожными собственного приготовления, и болтала, болтала без умолку. Они принесли кипу документов, Лена показывала розовым мизинчиком, где надобно расписываться, на что обратить внимание. Они сами, на каком-то изящном портативном ксероксе скопировали все наши документы. Они даже показали фотографии предполагаемых квартир. Вот эта... неплохая в целом, но, кажется, метраж маловат. Да? Ну что там — тридцать один метр. У вас ведь (добрая, сияющая улыбка) — прибавление ожидается? Вот тут метраж поболее, конечно, но там — заводской район, экология — сами понимаете. Вот тут, вроде, все хорошо. Но (понимающая улыбка) это все же дороговато. Но мы ещё поищем. Так ведь?

 

Через неделю мы втроём — я, Диана и Лена — поехали осматривать нашу предполагаемую квартиру. Лена заехала за нами одна, без спутника, на своём лиловом фордике. По дороге она милым картавым дискантом расписывала наше будущее жилище, давала советы, где можно со вкусом и недорого приобрести обстановку. С Дианой они уже были на ты, несмотря на пятнадцать лет разницы.

 

Квартира та в точности соответствовала нашему представлению о рае на земле. Мы гулко шагали по пустым комнатам и, никого не стесняясь, громко, воодушевлённо спорили, где, что у нас будет располагаться...

 

Лена стояла и смотрела на нас с поистине светлой, понимающей улыбкой. Как на расшалившихся детей. И лишь однажды... Я вдруг обернулся не вовремя и увидел, что она смотрит в сторону, опустив голову, прикрыв глаза и покачивая головой... Теперь не знаю, что ж это было: остаточный всхлип угрызений совести или холодная насмешка циничной, выдрессированной куклы...

 

Там мы подписали последнюю кипу документов. Ангел наш хранитель сообщила, что через неделю привезёт права на владение и ключи от рая.

 

Так оно и случилось. Ключи были в хрустящем голубом конвертике с надписью «Vesta-Forsage». Ехать с нами она с сожалением отказалась, сославшись на занятость, и все спрашивала, что нам подарить на новоселье.

 

Полное прозрение пришло ещё на лестничной клетке, когда Диана, радостно напевая, распечатала заветный голубой конвертик и достала ключи. Самого беглого взгляда достаточно было, чтобы понять, что ключи совершенно не те, что это лишь глумливая погремушка для дурачков. Игра была закончена. И пока Диана, недоуменно бормоча под нос, пыталась вставить эти бутафорские ключики в замок, я с тоскливой обречённостью думал о том, как, какими словами объяснить Диане, что игра впрямь закончена, что мы теперь — никто, что мы никому и ничего не докажем, что самое большее, на что мы можем теперь рассчитывать, это снисходительное сочувствие и совет впредь быть разумнее и осмотрительнее, что надо каким-то непонятно покуда образом начинать жизнь заново. Потому что понимал, что когда придёт окончательное осознание, единственным виновным окажусь я и только я.

 

А Диана принялась лихорадочно звонить Лене. С исступлением фанатика барабанила по клавишам, отказывалась верить тому, что сама уже осознала.

 

В офисе фирмы «Веста-Форсаж», как и следовало ожидать, сообщили, что никакая Елена Савосина среди сотрудников фирмы не значится. Офис располагался в сыром полуподвале, там сидело четверо сотрудниц, которые на все вопросы отвечали: это не к нам, это к Олегу Евгеньевичу, но его сейчас нет на месте, и мы ничего не знаем...

 

***

 

Потом был суд, из коего мы узнали, что сделка по продаже нашей квартиры фирме «Веста-Форсаж» была безукоризненно законной, осуществлена с соблюдением всех юридических норм. Что кредит, что мы взяли банке составил семьсот пятьдесят тысяч рублей и взят нами полностью, о чем свидетельствуют соответствующие подписи, и что первый платёж в размере семидесяти семи тысяч четырёхсот пятидесяти рублей нам надлежит осуществить не позднее, чем через два месяца, в противном случае банк вправе наложить арест на наше имущество. Адвокат наш после суда, шмыгая носом сообщил, что Олег Романов — фигура известная, что таких, как мы, у него — десятки, если не сотни, что у него все глубоко отлажено и схвачено, что надо было раньше думать...

 

Перипетии нашего дальнейшего существования пересказывать скучно и тягостно. Некоторое время мы жили у моей матери, затем, после слёзной и крикливой ссоры Диана съехала оттуда к подруге, которая, однако, её выставила, едва узнав, что мы остались без крыши над головой.

 

Мы продали все, что только возможно было продать: старую «девятку», крохотный садовый участочек на три сотки, за жалкие гроши (вероятно, покупатели были в курсе наших дел, и больше не предлагали).

 

Диана тогда словно впала в какой-то бледный столбняк, даже движения стали театрально кукольными. Она ушла вглубь себя, дабы не ощущать жилистую, потную пятерню, что с хряском цапнула нас за глотку. Я знал, что это рано или поздно этот болевой шар взломается, лопнет, однако такого взрыва желчи и исступления, право, не ждал. Она слышать не желала ни о какой «Весте», ни о какой Елене, ни о каких махинациях. У неё сложилась простейшая двузначная формула, согласно которой единственным виноватым в произошедшем (и не только) был я и только я. Я готов был с всем этим согласиться, полагая, что время своё возьмёт. Однако после очередного скандала, когда она при соседях обозвала меня мразью и плюнула в лицо, я собрал вещи, переночевал у сослуживца, а на другой день слёзно напросился у начальства в недельную командировку в район. Когда я вернулся, Лидия Карловна, матушка Дианы, сообщила мне, не разжимая зубов, что Дианочка сейчас больна, и видеть меня более не желает никогда. Я тогда не принял её слова не всерьёз, а через два дня узнал, что Диана скончалась в машине Скорой помощи от ишемического инсульта.

 

Через месяц после похорон я случайно повстречал Елену на улице. Некоторое время тупо шёл за ней следом, не понимая с чего начать разговор, и надобно ли вообще начинать этот разговор. её, кстати, непросто было узнать: исчезло все то, что создавало некогда образ звонкоголосой улыбчивой девочки с искрящимися глазами и тугой косичкой. Даже ямочки как будто пропали. Впрочем, она уже не улыбалась...

 

***

 

Я, вас? Нет, не узнала. Потому что я вас забыла. И вас, и жену вашу. Это работе мешает, оттого и забыла... Как вы сказали? Стыдно? Нет, вообразите, не стыдно. А будет стыдно, я денежку пожертвую на какой-нибудь храм, оно и пройдёт. Так нынче все делают. Оттого сейчас и храмы строят, что от срама откупиться желают. Вон их сколько настроили, храмов. И потом, я ведь — так, колёсико мелкое, только в лупу заметное. Тик-так! Часы идут. А вы говорите — стыдно. Уж если так, вы Любу Маркелову спросите, лучшую подругу жены вашей. Это ж она меня на вас вывела. Не верите? А мне врать к чему? Так и сказала: есть семья, в доме ни шиша, за душой ни гроша, а грезят о хоромах. Оба просты, как вода из крана. Так и сказала, подруга детства. Так что не стыдно мне ничуть. Жалко — да. Вы на моих родителей похожи. Те тоже, вроде как, не от мира сего были. Жили в каком-то своём аквариуме. Костер, палатки... «Давайте восклицать, друг другом восхищаться...» И восклицали, восклицали. Восхищались... «Возьмёмся за руки, друзья!» А потом — неохота вспоминать, в какое повидло весь этот «союз сердец» превратился. Кто спился, кто скурвился, кто вообще пропал. Вот так. Я просто решила, что такой не буду никогда. Потому что увидела, что из этой скорлупки вытекает. Вы, кстати, не называйте меня Леной. Я ведь никакая не Лена. Вот видите. Вы даже паспорта у нас не спросили, крашеной визиткой любовались, как ёлочной игрушкой! Звать меня Мартина Стахович. Возьмите визитку, настоящую, — может, сгодится когда. А вообще, простите за циничную банальность, но вам придётся начинать заново. У меня это было, и я стала сильнее, я даже благодарна судьбе за тот болевой шок. Так что и вам, и супруге вашей...

 

***

 

— Диане уже не придётся, — перебил я её наконец.

 

— То есть... вы хотите сказать... — с её лица тотчас слетела натянутая маска насмешливого сочувствия, оставив его голым и незащищённым.

 

— Она умерла месяц назад. Вы разве не знали? Странно, мне кажется, вы знаете о нас все. До сих пор. Даже то, что я сам о себе...

 

— Я не знала... — веки её задрожали, точно она просила пощады неведомо у кого. — Я не знала ничего. Ничего. Я думала... Мне казалось... А ребёнок?..

 

Она как-то незаметно исчезла. От неё осталась лишь скомканная в кулаке визитка. Хотел бросить ей вслед. Но не бросил. Уж бог весть, почему...

 

***

 

А потом был период, который по сути не укладывается в памяти. Какая-то огромная серая клякса на исписанном листе. Из моей жизни словно вынули все её содержимое, оставив лишь гнутый ржавый каркас. Не осталось, ни дома, ни жены, ни дочери (ей уже было подобрано имя, которое я никогда не произнесу). Через три месяца после смерти Дианы я похоронил мать. И вот когда я ощутил под ногами Дно, осознал, что дальше падать уже некуда, и решил продолжать жить, пришла та странная ясность, тот дар, который, я, право, не знаю, во что употребить...

 

ЛЕДИ

 

...Ну да, он был моим. мужем. Не свыклась ещё говорить «был».

 

Пожалуй, я его любила. Ну какое-то время. А чего ж. Он таким фактурным мужчиной был. А уж как за собой-то ухаживал, как себя-то холил — мама дорогая. Прыщик вскочит на лбу, изведётся, как примадонна. За собой следил, как за всенародным достоянием. А мне, смешно сказать, это нравилось.

 

Да и при деньгах был, что ту говорить, не без этого. Я, кстати, тогда не догадывалась, при каких! А уж как эти деньги делались, — тем более. Ни к чему мне было, потому не догадывалась. От лишнего знания ум не растёт, но тяжелеет, говорят.

 

Поначалу хорошо жили. Нормально. Потом похуже, как водится. Ну а потом Рита родилась. Вот уж как Рита родилась, так оно и пошло. У него и раньше грешки случались, ну чуяла я это нутром. Но это так — упал, отжался. Работа нервная, говорит. Стрессы... А как Ритке год исполнился, на него и вовсе, как говорится, чёс напал. Приходил под утро, даже не объясняя причин — ну там совещание, или командировка. Утомлённое солнце нежно с морем.... А я — что. Я как-то уже уяснила себе, что не будет у меня тут большой и чистой любви. Ну не будет! Эка беда. Был у меня лучик света — Рита. Меня ж с двадцати пяти лет пугали, мол, детей не будет. После спортивной травмы. А она, Рита, возьми и родись. Так чего ж Бога-то гневить? Любови какие-то ещё. Вот и жила я на свете ради неё. А вся эта хренотень — бога ради. Вот только ко мне не лезьте, плиз, с чужими мандавошками. Одна была жизненная установка — Ритку вырастить, на ноги поставить. Дальше не заглядывала.

 

Так и жили. Со стороны шли за образцовую пару. Когда спрашивали, отвечала: нормально живём. Оно и было нормально. До той истории.

 

Дурацкая вечеринка у этого Саакяна. Тьфу, гаденький тип: маленький, кругленький, как сыр в масле. Глазёнки – как голубиный помет. И мозги ниже пояса.

 

А за неделю до этого была я в кафе по случаю пятнадцатилетия окончания университета. Все нормально, повспоминали, поплакали даже немного, как водится. А домой меня вызвался провожать Валерик Тюрин. Был у меня с ним блиц-роман на третьем курсе. Даже замуж за него собралась. Он потом перевёлся в Пермь, на пятом курсе вернулся уже с молодой супругой. Вот всё, собственно. А тогда, в кафе, он размяк, как колбаса в окрошке. Плёл галиматью какую-то. Что-то такое про живительные родники в душе, которые заносит пепел времени, но приходит пора... Радио Шансон. Я сижу, однако, киваю, вроде, я понимаю. А то не слыхала я подобной байды. Временами только ладошку его потливую с колена сбрасываю под столом.

 

В такси он вовсе сомлел, всхрапнул даже, вроде. Зато как доехали до моего дома, взвился, как хрен из табакерки, выпорхнул из машины, облапил, да и впечатал поцелуйчик. Крепенько так. Я поначалу растерялась, а потом на меня смех напал. Да так, что остановиться не могу. Ну тут провожатый мой разобиделся, дверцей хлопнул и умчался в ночь. Вот и всё моё приключение.

 

Ага. Всё, да не всё. Сцену ту прощальную видел суженный мой натруженный. На мансарду он вышел воздухом подышать, да и увидел. Но — не сказал ничего. Спросил только: весело было? А как же. Рыцарь! Гидальго! Благородства — полны панталоны. Ну да, это ж быдло только скандалит втихую, на кухне. Людям утончённым, с понятием, нужен обзор. Публика надобна! Вот он и назначил его на пикник у этого Саакяна. Причём уже ближе к концу, когда уже шашлыки зашипели на углях, и музычка грянула. «Снова стою одна-а-а...» И вот приглашает меня супруг на танец. Ну нормально. Пара-то образцовая. Говорил мне что такое — не помню сейчас. А потом — так, не меняя голоса, улыбаясь: «хахаль твой университетский тебя трахнул на заднем сиденьи, или сперва в номера сводил, как девку срамную?». Нормально, да? Светская беседа. Лев! Бонвиван! Сказал и смотрит, как будто налюбоваться не может. Ну тут народ вокруг стал активно прислушиваться. О ком, мол, это так? Интересно же! Потом спрашивает: чего молчишь? А что тут скажешь? Мол, меж нами не было ничего, я чиста и верна тебе до гроба? Я и молчу. Он заводится. Снова спрашивает. А я возьми и брякни: «Что ж это вы, Олег Евгеньевич, Лялечку-то не пригласили? Люди ведь бог знает что подумают. Да и девушка обидится, не приведи бог. Да так обидится, что денежки свои из общего дела изымет. Изымет, да и спустит за ночь в казино. И останешься ты, супружик, без штанов и без ветрил». А Лялечка, судари мои, это вам тема отдельная. Там интерес конкретный. У неё ведь чуть не половина доли в капитале фирмы, вот какой интерес. Так что Лялечкой этой супруг мой спал сугубо по служебной надобности. Супруг мой взъярился и изрёк уже без светской улыбки: «знаешь, кто ты после этого?! Курва клеймёная». Ага. Только он не «курва» сказал, а этак попроще.

 

А на меня опять смех напал. Остановиться не могу. Оттого, что народ пялится — ещё смешнее. Вот тут он меня и ударил. Несильно так, пальчиками одними приложился без замаха. Место своё чтоб знала, сучонка. Даже и не больно вовсе. Но! Есть, почтеннейшие, один нюанс. Меня можно обозвать, унизить прилюдно. Это бога ради! Говорю же, человек я терпеливый. Но вот бить меня нельзя никак. Ну вот совсем никак. И не потому, опять же, что я шибко гордая. Просто искрит меня от этого, да так, что себя не чую. Такого могу натворить — сохрани бог! Муж со мной четыре года прожил, а не понял. Ну случая не было.

 

В общем, я его тоже ударила. М-да. Да не пальчиками, а конкретно всею пятерней плебейской. У меня вообще рука тяжёлая. Короче говоря, расквасила я ему нос, снесла очки к едрене бабушке. Хорошие такие очки, итальянские. Очень они мне нравились, жалко так.

 

Когда ко мне соображение вернулось, гляжу — муженёк мой стоит с запрокинутым лицом, рубашка его белоснежная кровью запачкана. Как граф после дуэли. Ему там какие-то примочки делают. Ах-ах! От меня шарахаются, как от чумной. Ну а мне-то что оставалось? Манишку что ли на нем стирать? Взяла из машины свои манатки и пошла на автобус. Вот так.

 

Шла на каком-то взводе, не разбирая дороги. Ни о чем не думала, только от собак шарахалась. Еле нашла то шоссе, вышла к автобусной остановке. Темно уже. Дождь пошёл. Я гляжу — магазинчик. «Копейка» называется. Зашла погреться. Там из окна и дорога хорошо видна.

 

Минут через десять продавщица мне говорит, скверным таким голосишкой: «Гражданка, вы если желаете что-то купить, то купите себе товар и идите по своим делам. А если вы пришли в окошко глядеть, так глядите в своей квартире, а у нас тут не кинотеатр...» Купила я у неё пачку сигарет, спросила нет ли у неё горячего кофе или чая. Она только фыркнула. Не держим-с. Противная тётка..

 

И вот тут в магазин вошли эти двое. Один, по виду не то узбек, не то таджик. А другой... Вот кажется мне, что я его видела где-то, а вспомнить не могу никак. Блондинчик вислоусый. На певца какого-то похож. Завели они разговор с продавщицей. Как-то вполголоса. Она все похохатывала и на меня кивала.

 

Потом тот, который на таджика похож, подошёл ко мне. Взял с подоконника мою пачку сигарет, сунул в карман, как свою, и на выход. Ой да ладно, думаю. Вижу – обкуренные оба. Страх взял. Да когда же этот автобус окаянный придёт!

 

Минут через пять гляжу – фары на шоссе. Слава богу, думаю, господи!

 

Выхожу, а это УАЗик. Ну хоть что. Я рукой помахала, он и остановился. А там за рулём как раз этот чёртов таджик. Зубы жёлтые скалит: За-ха-ди, красавыца! Я ахнуть не успела, меня кто-то ухватил сзади за шею, как клещами, и прямо-таки впихнул в этот УАЗик.

 

Ну а дальше... Месиво какое-то, душиловка. Орала, отбивалась. Рожу кому-то расцарапала. Плохо помню. Мразь, в общем...Потом УАЗик тот остановился, меня выбросили на землю. Как куль рогожий. Били, да как-то лениво, без злобы. Водкой облили зачем-то. Потом бросили.

 

Потом я выключилась. Ну полный провал. Очухалась опять же возле того магазина. Толпа собралась какая-то, как в цирке. Потом милиция приехала...

 

***

 

В общем, домой я пришла после полудня следующего дня. Уж какая была, разукрашенная да разодранная. Чуть не в репьях. Без денег, без документов, ключей, без телефона, без всего. Муж меня дожидался с нетерпением: две сумки с моими шмотками дозамужними уже стояли у двери под парами. Что значило: любовь прошла, не забывайте свои вещи в вагоне. В чём явлена, в том и отправлена. Ладно, думаю, не смертельно, мы люди живучие, выплывем. Погоди, говорю, давай я Ритку соберу, мы пока к маме съедем. А там, мол, видно будет. И тут супруг мой, повелитель, начинает голосить таким оперным тенором: «Что-о?! Да неужели ты, тварь, смеешь думать, что я отдам свою дочь такой, как ты?» Вытолкал меня и дверь захлопнул. Я как опомнилась, так начала звонить, в дверь барабанить. Ну тут, понятно, соседи выскочили. Добрые такие все, участливые. Милицию вызвали, скорую психиатрическую помощь...

 

В больнице врач сказал, что у меня нервный срыв под воздействием стресса, в госпитализации надобности он не видит. Хотя супруг, вроде, настаивает... Посоветовал успокоиться, порекомендовал врача-психолога, капли какие-то. Я ему говорю, мне не капли нужны, мне моя дочь нужна. Он только руками развёл.

 

На другой день у подъезда мужнина дома меня встретил милиционер. Сказал, что пропускать меня ему не велено. Я только рот открыла, он говорит: «Не надо, гражданка. Ей богу не надо. Уж поверьте. Себе только навредите...» Сам смотрит так... Хороший пацан, не испорченный ещё.

 

Через неделю суд начался. Тянулся полтора месяца. Вот как раз сегодня и закончился. Много интересного узнала о себе. Предстала я спившейся фурией с выраженным расстройством личности и антисоциальным поведением. Протокол судмедэкспертизы, что я была, считай, трезва, как стёклышко, не зачитали почему-то. Судья сказал: приобщён к делу. Он, гад, и приобщил. Ладно не посадили. В общем вердикт: лишение родительских прав сроком на четыре с половиной года. Вот так — четыре с половиной. Адвокат? Был адвокат, он мне и сделал эти четыре с половиной. Прокурор-то просил — вообще навсегда лишить да ещё на два года посадить. Хороший такой адвокат, внимательный...