Васильки

По полоске земли, что звалась дорогой,

комиссары ехали ранним утром.

Комиссаров в ту пору водилось много,

а дорога одна — на семейный хутор.

 

Вдоль хлебов, что так и не станут хлебом,

растянулся обоз, будто ссыльный список.

Голубыми глазами глядело небо,

василёчки мои, васили-василисы.

 

И — взашей из дома сестер и братьев!

Из амбара — муку, лошадей — из стойла.

Mладший, Петя, осел, как сугроб в марте,

и в глазах у деда повис войлок

 

непроглядный, словно туман рассветный,

мутный сон сторожей, растерявших силы,

едкий дым над обугленным сельсоветом...

Дед, вообще, был, стоя, похож на вилы.

 

До того этот конюх калач был тертый,

что уверил всех, будто букв не может.

И чекисты плевались: "Пошел он к черту!

На Хоккайдо такой тоннель не проложит!"

 

Молчаливый, хитрый, хлебнувший лиха,

не простивший власти ни свой излишек,

ни остатка жизни, глухой и тихой,

он на Дальнем Востоке точил детишек,

 

будто сеял вокруг или капал воском

со свечи во славу мужского дела.

Но когда уже было готово войско,

умер дед, а за ним и страна сомлела.

 

Можно было б на этом закончить драму,

но меня продолжает кружить дорога.

Почему ты решила вернуться, мама,

из таежной ссылки к пустым порогам,

 

где ни близкой души, ни тепла, ни правды,

где народная власть норовит обидеть?

Есть хоть что-то, чему ты могла быть рада?

"Я мечтала, сынок, васильки увидеть"....

 

Мамa!

Eсли

есть чья-то воля

придавать раю любые лица

пусть он будет тебе васильковым полем

в сорняках колхозной, худой пшеницы...