Рабы войны.Рассказ пятый

Рассказы бывших узников нацистских лагерей.

 

Большинство из них никогда никому об этом не рассказывали. Вот так молча носили в себе эту память по 50-60 лет.

Фотография подлинная из архивов немецких офицеров.

 

Блышко (Адамовская) Н.И. 1934 года рождения

У нас была большая семья: папа, мама, дедушка, бабушка, три сестры и брат. Мы жили в деревне Освея Верхнедвинского района Витебской области в Беларуси. В 1943 году немцы начали военные действия против партизанских отрядов, которые базировались в наших лесах. И в феврале, во время облав, меня схватили немцы. В облаву вместе со мной попали дедушка и бабушка. Пленников заперли в церкви. На следующий день пригнали моих родителей и сестер. И когда собрали полную церковь, так, что даже сесть было негде, все стояли впритирку друг к другу, людей погнали в Саласпилс, располагавшийся на территории Латвии. И до настоящего времени, когда слышу это название, меня начинает трясти. Это был огромный лагерь, обнесённый колючей проволокой в два ряда. Через каждые 10 метров охранник с огромной черной собакой. Я до сих пор не люблю больших собак. В глазах стоит картина, как собака на куски рвала девочку, которая захотела подбежать к маме. Нас, детей, разделили с родителями. И в снах слышится прерывистое дыхание-хаканье тех огромных овчарок.

Когда нас пригнали в лагерь, то заставили раздеться для дезинфекции. Потом на шею повесили дощечку с номером и фамилией. А потом началось самое страшное - стали разлучать семьи. Людей разделяли по возрасту и полу. Грудных детей отрывали от матерей и бросали на нары, а матерей выталкивали и отправляли в другой барак. Избивали при этом людей беспощадно. Маму мою тоже били. Когда "сформировали" лагерь (так это называлось) по немецкому порядку, мы, дети, остались одни в бараке. Малыши умерли в течении двух-трёх дней у нас на глазах. Мы, кто был чуть побольше, пытались их баюкать, но не помогало. Кричали, потом пищали, и наконец затихли. Через несколько дней я увидела, как к печи крематория гонят стариков. Среди них был и мой дедушка. Его сожгли заживо, как и всех старых людей, кто был непригоден к работе. Печь крематория стояла напротив "детского" барака. Кормили нас каким-то силосом. И это слово я тоже когда слышу, всегда вспоминаю другое, Саласпилс. А потом у детей стали брать кровь. И умирать стали десятками ежедневно. Ляжет ребенок на нары и больше не встанет. Их сжигали, иногда живыми. Поэтому я каждое утро стремилась встать, и надеялась, что не попаду на глаза санитару, который отбирал детей "на кровь". Надежда не всегда оправдывалась.

Но началось наступление нашей Армии, и хоть ещё до освобождения было не близко, наверное задумались политики. К латышам обратился архиепископ с призывом: "Спасём русских детей !" И нас не сожгли, а погрузили в грузовики и стали возить по хуторам. Хозяева подходили к машине, рассматривали нас как поросят на рынке, и выбирали тех, кто им приглянулся. Меня выбрал хозяин латыш. Он разговаривал на русском языке. Звали его Карлис Гринерт. Он привез меня и ещё двоих детей на свой хутор "Нейланти", где мы и жили в качестве рабочей силы. Я и коров доила, и огороды полола, и в доме убиралась . Хозяин не обращал на нас внимания, а вот хозяйка с трудом нас переносила и была очень злой. По-русски она не знала ни слова, но когда мы стали немного понимать язык, то узнали, что у нас нет имен и зовут нас "свиньи". Но особенно запомнился один случай, вместе со мной хозяин взял ещё пятилетнего мальчика, однажды ему приказали собрать клубнику с грядки и он съел несколько ягод. За это хозяйка избила малыша до полусмерти, он несколько дней не мог встать. Я ему еду воровала и носила.

Русский фронт уже подходил к Латвии, и лагерь решили вывезти в Германию. Мама приехала за мной на хутор и забрала. И мне кажется теперь, что после того, как я снова была с мамой, страх меня оставил. С мамой даже в лагере не было так страшно. Нас привезли в Германию, в город Мюнхен, где в лагере мы и были до конца войны.Сестра Василина попала в Польшу и умерла там, заболев туберкулезом. Те, кто выжил из односельчан, потом рассказали. Взрослые работали на вагоноремонтном заводе, а дети оставались в бараках. Но в этом лагере мне не было так страшно. Голодали, но от голода не опухали, как в Саласпилсе. А в конце апреля нас освободили американцы. Этот период особенно запомнился. Нас кормили вкусной едой и очень хорошо к нам относились.

Через некоторое время нас передали русским оккупационным властям. Родителей и старшую сестру допрашивали и разрешили вернутся домой. Хотя не все вернулись, некоторые уехали в другие страны по предложению американцев.

Наша семья потеряла за время пребывания в плену у немцев двоих - дедушку и сестру. Но некоторые семьи погибли полностью.

Много раз после войны мне предлагали съездить в Латвию, совсем рядом живу, Минск - столица дальше, но я так и не смогла. Все пережитое прячется где-то в уголках памяти, но совсем забыть не могу. Да это наверное и невозможно.