Стихи Сергея Поделкова

Откуда это чародейство?О, как кружится голова!Преобразуемые в действо,бегут из небыли слова. Нет, не тяну их на аркане,они врываются в блокнот,одно — взойдет иль в сумрак канет,другое — по ветру плывет. И не нуждаяся в опеке, —чужую власть опередим, —мы сказке приподнимем веки,лукаво в очи поглядим. Все настежь — и весна готова,и — солнечная тишина,и слову жарко снится слово,мысль трудится, себе верна. Русь, твой простор широк и плавен,земля родная, как магнит,и чувство с мыслью в равноправье,и голос с песней дружно слит. Не выцвело, не сникло зренье,еще судьба не отцвела,нет вдохновенья без прозренья,нет гения без ремесла. Я в сказке жил под тонким зонтоми слышал ржанье, отклик, гик,и на душевном горизонтеза табуном табун возник. Они поджарые, крутые…Мой друг, у древности спроси:— Да, были масти золотыеи голубые на Руси. Слова бегут… Но это ж кони,куда ни глянь, где ни ступи,на диком, бешеном разгонеони несутся по степи. Слова бегут… Все те же кони,доносится горячий дых,и без приманки на ладониловлю буланых и гнедых. Оглаженные бурей стати,любимые из вороных,чтоб запаленными не стать им —метафорой укрою их… Летят, стремительностью скрытыи вытянувшись, как цевье;так дерзко цокают копыта,аж с криком вьется воронье. Летят, — врываясь на иконы,ездец с копьем в руке тугой,О, золотые мои конии голубые под дугой! Сюда, сюда! В железном звонеко мне сбегаются на сказслова мои, вы — кони, кони,свирепо объезжаю вас. Но время в звездах и кометах,их разноцветия горят,бушует год, играет лето,а кони — в сказке говорят.

Река течет между двумя снопами,снопами ржи, свой синий след стелячерез поля и через нашу память,через ее магнитные поля.Ни песни, ни приветствия не слышно,и верится: вокруг даров землина миг все труженики Перемышля,отстрадовав, забыться прилегли. Сон сдержанного солнечного света,и на природе сеть недужных мет,на всем, на всем еще оттенки лета,и в то же время — лета уже нет. Испарина на вылинявших пожнях,изрезанных ободьями подвод,и испещрен отлетомптиц тревожныхмоей души стесненный небосвод. Зато средь обнажающейся земисчастливый гербкалужских милых мест,в нем зрелость времени,и жатвы бремя,и признак хлебосолья и торжеств. Искус сильнее душу жжет с годами,жжет лютое желание труда,как шнур бикфордов,движет мысль горами… Продлись, ожесточенная страда,теки, река, между двумя снопами!

Итак, ему открыли западню…Он, покоритель, славой утомленный,мечтал: ‘Здесь власть свою укореню!’и на Москву глядел с горы Поклонной. Окидывал ее — за частью часть,оценивал глазами ювелира.Москва манила, в синеве лучась…И приказал Наполеон тотчасвойскам надеть парадные мундиры. Страна соболья… Он недаром тут,его десница правосудьем будет,Он ждал бояр… Вот-вот преподнесутключи Москвы на азиатском блюде. Он ждал ключей. Европы властелин,он вспоминал заносчиво начало —как Рим сгибался, кланялся Берлин…И сам, величественный, как пингвин,на шпагу оперся… Москва молчала. ‘Ах, русские, не понимаю их,сдать город не умеют…’ — И плечамипожал герой и повелел в тот мигиз пушек дать три залпа холостых.Лишь небо вздрогнуло.Москва молчала. А между тем вокруг свистал тальник,из-за кустов, из желтизны распадинследили остро — то рожон, как клык,то клюв косы, то глаз ружья,то штык,то шилья вил, охотничьих рогатин. Но двинулся к Москве он, волчья сыть,к чужому в куполах и башнях дому,не думая, что станет он проситьпардону вскоре,что начнет знобить, —не даст Кутузов кесарю пардону. В глубоком небе плыли журавли,по перелескам ополченцы шли…Смерть правила теперь его походом!В Европе, там, сгибаясь до земли,ключи преподносили короли,а тут — ключи хранились у народа.

Мне так тебя недостает,что кажется, я упаду до срока,как дерево, лишенное щедротземли, ее живительного сока;что из души ушло тепло,в ней пустота –и мысль любая канет,как будто время выгрызло дупло:беда подует – и меня не станет…

«В долгу мы…» — слышу я порою,эстрадники выходят на торги…Я в доме деда, я не на постое,да разве у таланта есть долги?Мне светит истинойв строке находка,в душе бушуют волны языка.Ржаной ломоть и молока махоткана деревянном блюде мужика.Ночь вороная в бляхах,в звездной сбруе,идет, перемогаясь, за стеной.Стол выскоблен.Я в смысл слова связую,отрадно знать: тень деда за спиной.Свеча в слезах.Бумага в мыслях острых.Свеча и тишь. И в поле хлебозор.Поэзия, ты подвиг духа, постриг,ты — пытка словом,сердца приговор.Свеча исплакалась. И сказ неистов,как будто в нем живешьв последний раз.Венцы в морщинах. Запахи смолисты,проконопачен плотно каждый паз.Отшельник ли?Спокойствие древнейшихс отчаянностью сердца сведено.Играй, перо, назло судьбе-судейше!Свеча в окне. Клен трется об окно.Сквозь морок-синьзаострена пшеница,мной сеяна. Светает на дворе.Лик Пантократора яр на божнице —искусство веры…Век двадцатый длитсяСвеча в слезах. И голова в заре.

С огромной бочкой датская палатка,дым из трубы летит, касаясь шатко,железное нутро раскалено от знояЧитаю Лермонтова — и над головоюполет орла и быстрота касатки. Читаю Лермонтова… Зэков ликитасуются, как вещие улики,как знаки в беззаконном мраке.Красноубийцы, — вот живые блики,из глаз летят и огневеют крики. Читаю Лермонтова вслух. Собакирычат у входа. Возглас: «Замолчать»И смеркло слово. Кобелям звучать…

Ночь. Степь.Ты слышал ли когда-нибудьв распадинах, в оврагах, на равнине —детеныши сосут природы грудь? Остановись! Замри посередине,почувствуй наслажденьявсхлип и всхрап,и всплеск воды, и перебежку лап. И тени хмурые вблизи видны,и ржанье жеребенка издалека.В логу, в кустах тумана поволока,при волчьем солнце пашут кабаны. Мышкует лис, двух перепелок спор,рев выпи, скрип угрюмый коростеля,сосцы травы хрустят,трещат растенья…Вдали упавшая звезда — костер.

Говорят: «туп как дуб».Но когда властолюборубит корни, как пальцы,топор – на извод,боль идёт по стволупотрясённого дуба,до звенящей листвыболь безмолвно идёт. «Нем как рыба!» –так шутят,присловье – не более…Невдомёк нам,ловцам у приречных ракит,что, попав на блесну,задыхаясь от боли,эта рыба трагически,смертно кричит. «Как прекрасны цветы!» –восклицаем мы в поле,чтоб украсить жильё,мы их ставим в сосуд.Нам, тщеславным, не слышно,как стонут от боли,когда рвут их,ломают и нежно несут. Видно, ум, чем сильней,тем к природе жесточе…Но, как отзыв на боль, –так бесслёзно горятокруглённые ужасомдетские очии так гневенобугленный старческий взгляд.

Свет Левитана – не фата-морганаи не наплыв сумятицы во сне, –горящие деревья видно мне,живой огонь, ломающий нежданнооковы рамы на глухой стене.Как тесно пламени на полотне!Слежу за тайнописью неустанно:то красок русских трепет в тишине –свет Левитана.Возникший в жизни – с жизнью наравне;в нём я угадываю постоянно —и синюю печаль в речной волне,и сердца красный след в траве кургана.О мудрость осени, печаль в огне –свет Левитана!

Отчего так грустно и тревожноЖадно ловишь каждый звук во мгле?Будто и возвраты невозможны,Будто и не жить мне на земле. Будто где-то ждёт лихая дата,Непоклонной головой седой.За каким она стоит закатом,Над какой склоняется водой. Это расставанья неизвестность,Это выдумка и ты не верь,Я вернусь, я распахну, невеста,Девичью застенчивую дверь. И ворвутся в комнату ещё раз,Проплывёт дыханье страшных дней,Голубые сумерки ПечорыИ потомки юности моей. И чтоб горе навсегда забыла,Ради встречи, счастья без конца,С лёгкой бы руки тогда кормилаОзорного белого песца. Ты всегда со мной, моя родная,Это всё, чем я богат и горд.Слышишь, небо свистом разрываетМатовый двухтрубный пароход? А совсем недавно жизнь иную,Нам в мечтах сулили вечера…Ну зачем ты плачешь? Всё минует,Ну, простимся, кажется пора.

Лик ПантократораНа старом древкебыл строг, безумен, темён– и под ним,смеясь, пахали парни,пряли девкии без оглядки пели жизнь,как гимн. Теперь нам ложь и страхломают брови,и честь хрипит,как под ножом овца,мы поднимаем флаг –он в пятнах крови,и нет лица, и нет лица.

Ракета раздирала небосвод,клинообразной птицей трепетала,полк – остриями выстрелов вперёд –был брошен в бой свечением сигнала.А в час салюта – грохот батарейв тумане человеческой печали,и зёрна осыпавших огнейтревожной радостью в глазах мерцали.И я б хотел так жить и умереть –дай силы мне, о русская природа,сигналом в лихолетие взлететьи просиять на празднике народа.

Я видел разные гербы:скрещённые мечи,драконьи пасти,рычащих львов,исполненных алчбы,орлов,грозящих разорватьна части.Онине излучают благодать,знобит от выраженной в нихгордыни.Но я не в силахвзгляда оторватьот задушевного герба Медыни.Он прост и мудр;как летний полдень, тих;и мирный смысл его,как мёд, целебен:шестнадцать пчёл,шестнадцать – золотыхна голубомна русском ясном небе.Да,нет в нёмэкзотических прикрас,замаскированноголихоимства;извечный подвиг привлекает нас:безмерность трудолюбияи в часбеды –непостижимое единство.

Всё в памяти:тайга,печальный гоннеправдой тяжкойнаш обременён;скользят в снегуистасканные ноги.В глазах нет солнца,а душа в тревоге.Там –кто-топадает в дороге…И холодноот ветреных времён.

В ту ночь всё огневое было,Всё – звёзды, замыслы, слова…А поутру сердца знобило,звала набатная молва. И звёзды стёрлись,и распаласьмечта.Он снял с крюка шинель.И словно море в шторм,осталасьв углу неприбранной постель. Она, вчерашняя невеста,стояла чёрной, как вдова,от грома с бастионов Бреста –и ни жива и ни мертва. Она сама разжала руки,муж на ходу вскочил в вагон.Сливались рельсы,молкли звуки,и лишь глаза – вдогон, вдогон… Стучало сердце:«Будешь драться,как ни пришлось бы – днём, во мгле, –но должен враг в земле остаться,а ты – весёлым на земле!»