Стихи Андрея Миронова — самые популярные.

Сопли намотаны на кулаке,

Места не осталось на платке,

Если время помирать наступило мне?

Кто детям почитает Незнайку на Луне?

 

Позову детей, построю у постели,

Буду их учить, пока не разлетелись,

Прощайте, мои дети, и помните,

Как сразил Отца ОэРВИ злобный.

Ах, если бы поэты о высоком,

Все написать бы сели как один,

О голубом, о вечном, о далёком,

Вода акварели на сотнях картин.

 

Лирика среды поэтов нежных,

Способна образы оживить?

Красками оттенков светлых,

Писать - акварелью тошнить.

Did you collect the songs saying love is sweet?

Or think it's heaven's gift on repeat?

Are you game with the worst playing cards?

Or are you going to sin in a year's junkyard?

 

Run, do not stay — it's a demon's teardrop!

If you talk about it cannot stop —

Then there's no light and lost volition,

'Cause awaiting you — total demolition.

Отголоски детства остались во мне,

Утренним лучом в ночной темноте,

Иногда, волнами врывались во сне,

Приходили детства осколки ко мне.

 

Незаметно текло время в реке,

Памятное потерялось вдалеке,

Моменты забывались о теплоте,

Растворились в детской мечте.

 

Нёс в себе. Не берёг. Торопился везде.

Упал. Уронил. Лишь осколки в конце.

На ощупь собирал, искал в темноте,

Только руки обрезал — не склеить уже.

Прервал слиянье уст молчанья такт,

Бежали дни, запутав нашу нить.

Диагноз общий — выгоранья мрак,

Казнили — дальше средь фантазий жить.

 

Былое чувство я своим талантом,

Заклею крепко на чудесный скотч,

Что продан мне прохожим музыкантом,

Мечты моей цена — всего лишь ночь.

Ветер тучи в небе гнал,

Лист в полет сорвал один,

Что шуметь ему мешало —

Звал с собой лететь за ним.

 

Ниткой в ткани синей шёлк

Вышил в небе свой узор,

Тучам блёсток целый полк

Солнцу в косы радуг хор.

 

Вечер тени клонит вниз,

Вот лучи угасли вновь,   

Ветер спит, уложен бриз,

Ночь укрыла пледом снов.

Форсаж турбины рвётся воем,

Бетон запомнит дрожь вибраций,

Сверхзвук вгибает в землю кроны,

Уходит в небо номер пятый.

 

Теперь ведомый, борт девятый,

Взревел на взлёте вслед за пятым.

Потом грачей мелькают пятна,

Один, другой — взлетают парами.

 

Бетон нагрет — полудня бьют лучи.

Срывая зноя марево тумана,

Хлопками парашютов все грачи

В рубцах пробоин сели штатно.

 

Прошила небо дыма злая лента,

Готовят полосу пожарную к посадке.

Неловко пятый шлёпнулся в пену,

Дополз к стоянке. Встал. Надсадно.

 

Фонарь откинут — покачнулся шлем,

Огонь ещё пылает в тонировке,

Скрывая слёзы в память о нём —

В пике последнем падал Вовка.

Ждёте кроткость, чтоб внимали скромно,

За скупым советом — грех гордыни.

Пользы меньше, чем в дешёвом порно,

Много формы, смыслы только в «дынях».

 

Грёзы — вровень с классикой стоите,

Где чутьё цветов? Водой писать с биде,

Только воздух зря Олимпа портите!

Тут учу, как хорей пустить по-бороде!

 

Мне пора открыть шкатулки тайну,

Сердцу на свободу из тюрьмы,

Дать покинуть бархат камеры,

Но сначала — в рифму черкану.

 

Критики забыли — текст в советах,

Мысли — будто в порванных целках,

Штиль достал, речей надменных,

Ниже видно всё — итог оценок...

Чувства в клочья — дрожь огня в руках,

Сердца пульс зашкалил, сводит грудь,

Чуда явлен миг — с небес ночных,

Мне в ладонь, сошла звезда с орбит.

 

Светом ярким жгло глаза,

Руки пламенем горят — терплю,

Верил точно, что должна звезда —

Руки, душу вдохновить мою.

 

Тьма кругом — слепец безрукий,

Свет потерян белый мной навеки,

Руки спрятал культи баюкая,

Так наказан — вместо рифмы реки.

 

My rhymes have shattered into jagged deep,

The soul is placed inside a calloused crust,

Both dreams and raw desires went like feed,

Within the deep throat of pride was cast.

 

Bright images of moments surface now,

Invading consciousness these shreds of rhymes,

They are full of feelings bright — and so?

The sculpture was made from digested these.

So, now I had luth —

Which to tune truth,

Ok, now I can change —

Colors with Author's range.

And so? The question stands alone,

And now it’s not gone.

What will I do with this?

No any f***ing ideas.

 

Четверг, 9:00

 

Я уже третий год прихожу к ней каждое утро, захожу в комнату, тревожа её покой. Каждое утро для меня начинается одинаково, так же как и для неё — я бережно беру на руки её почти невесомое тело, сажаю в инвалидное кресло, прикрываю чуть колючим клетчатым пледом её руки, перед этим нежно прикасаясь к ним губами в надежде почувствовать их тепло и движение изящных кистей. Я укутываю пледом её нежные, совсем тощие колени, и мы выходим на прогулку.

 

Каждое утро я вижу в её глазах ненависть, страсть, отчаяние и всепоглощающую любовь — огромную настолько, что приходится отводить взгляд от её бездонных глаз, где, в глубине, на самом их дне я вижу своё отражение. Моё сердце бьётся в такт с её сердцем, моя любовь к ней так же сильна и пугающе невыносима.

Она всегда смотрит перед собой, её мышцы уже давно перестали слушаться и совсем атрофировались. Наша прогулка всегда проходит одинаково, по одному маршруту — сначала вдоль озера, где приходится вежливо отвечать кивком на приветствия соседей. Я смотрю прямо в их лица, искажённые отвратительной жалостью и вызывающие брезгливость. Откуда им знать, что я счастлив каждое мгновение со своей любимой, несмотря ни на что?

 

За озером начинается лес — красивый, светлый, с высокими соснами, не создающими помех солнцу, поэтому там всегда сухо, светло и почти не бывает насекомых. Мы идём по тропинке, основательно утоптанной за предыдущие прогулки, всегда к одному и тому же месту — нашей полянке. Но что-то я совсем размечтался во время нашего утреннего моциона. Видимо, насекомые уже проснулись: тёплое начало мая разбудило их. Несколько раз был слышен писк пролетающих рядом комаров.

 

Мы вышли на нашу полянку с небольшим холмиком полевых цветов, которые только начали распускаться. Я остановил у него коляску и сел рядом на складной табурет. Припекало, пришлось снять поло и оголить рельефный торс, украшенный вязью татуировок и шрамов.

 

Опять мимо пропищал комар и сел на её руку, которая показалась из-под съехавшего в сторону пледа. Я потянулся смахнуть его, но почувствовал комариный укус в шею сзади и не смог продолжить движение. Моё тело одеревенело, я не мог пошевелиться и завалился с табурета прямо к её ногам. Перед тем как провалиться во мрак, я увидел, как дрожали её колени, пока она очень медленно вставала со своей коляски.

 

Я лежу и вижу только бездонное майское небо. Паралич, вызванный уколом, лишил меня голоса и чувств, оставив только слух и зрение. Слышно, как в лесу, всего в нескольких сотнях метров отсюда, замерла жизнь — там, где она только что прикончила своего освободителя. Она сделала это быстро, одним движением клинка, выросшего прямо из её предплечья, и вернулась ко мне через несколько мгновений, чтобы наклониться над моим окаменевшим телом. Я вижу, как кожа на её лице натягивается, обнажая хищный оскал. Её рука становится пилой, а в пустом взгляде нет ненависти — там сейчас вообще нет ничего человеческого.

 

Пока боль не чувствуется, только вибрация в моём теле и омерзительный сухой хруст, с которым она пилит мои кости. Сначала левая нога, потом правая, потом руки. В её глазах отражается то, что она делает — методично и аккуратно, словно на школьном уроке труда работает с деревянной заготовкой.

 

После того как она закончила свою работу, берёт в руки мой колючий клетчатый плед и так же, как я пару часов назад, аккуратно заворачивает в него мои колени и руки. Это было бы почти трогательно, если бы я не лежал на краю свежей ямы, вырытой рядом с тем самым холмиком цветов.

 

Она сталкивает меня вниз ногой. Я только успел заметить мелькнувшее под юбкой бельё, перед тем как упасть вниз на остатки скелета того, кого я уничтожил три года назад. На мою спину летит первая земля, которая постепенно скрывает меня, отсекая звуки моего бывшего мира.

 

И именно в этот момент, в этой удушающей тишине, ко мне приходит очевидная теперь мысль: всё это время я считал себя её хозяином, думал, что стал маньяком, истязающим жертву. Но правда в том, что все эти три года я не был мучителем. Я был крепким засовом, который удерживал это существо в состоянии сна. Своей «любовью», инъекциями, рунами и безумным контролем я спасал мир от того, что сейчас вырвалось на свободу.

Грунт давит на меня всё тяжелее, я чувствую вибрацию от её удаляющихся шагов — лёгких, быстрых, уверенных. Так шагает Низвергнутая, которую больше никто не держит на поводке рун. Она уходит в мир людей, который теперь обречён.

 

Мои глаза закрылись под толщей земли, чтобы открыть врата ада, из которых остатки моего тела заполнились волной невыносимой боли в конечностях и разрывающей, резкой изнутри, от ужаса, словно меня режут тысячи осколков стекла, от того что это существо вырвалось и пошло убивать всё, до чего сможет дотянуться.

 

…В самый последний миг жизни, перед тем как в крови кончился кислород для питания мозга, на меня

нахлынули воспоминания, и пришло ослепительное понимание, от которого я захотел закричать, но земля уже заполнила мой рот и легкие…

 

***

 

Среда, 20:00

 

Татьяна работала в особняке Олега второй год. Он нанял её для поддержания порядка в доме, приготовления пищи, помощи при приёме гостей и ухода за своей парализованной супругой. Так было написано в вакансии, но за всё время работы гости ни разу не появлялись в огромном особняке.

Татьяна была предприимчивой женщиной в том возрасте, когда мечты юности сменил циничный прагматизм. Один раз в месяц к ней приезжал муж, чтобы забирать её оклад. Муж не знал, что она отдает ему не все деньги и тайно копит на небольшой домик ближе к окраине своего уютного городка. После его отъезда Татьяне приходилось скрывать счастливую улыбку, оставленные им синяки и приятное предвкушение его следующего визита, затаившееся внизу живота.

За последний год накопления Татьяны заметно выросли благодаря нехитрой схеме найденного заработка — сдавать в аренду парализованное тело хозяйки. Арендаторы исправно платили, а когда хотели, чтобы Татьяна тоже приняла участие, она просто называла цену. За последний месяц она смогла удвоить свои сбережения за счёт соседского паренька, который быстро отказался от участия Татьяны, требуя полной эксклюзивности, и солидно оплачивал отказ остальным арендаторам.

Задремавшую Татьяну разбудил звон колокольчика, который являлся сигналом, требующим её участия. Странно затекли и ноют предплечья и ноги выше колен. Поза для сна была неудобная, угораздило же так уснуть. Она подскочила с кресла, потянулась как кошка, быстро сняла бельё и направилась в арендованную комнату, поправляя на ходу причёску и подкрашивая губы чёрной помадой — такого же цвета, как её короткое форменное платье. В отражении зеркала сталью мелькнула её рука.

Войдя в комнату, она скинула платье, открывая вязь татуировок на спине, высокой груди и животе, которые скрывали шрамы от её интимных утех. Там уже ждал подросток; к его поясу был пристёгнут предмет — абсолютно прозрачный, огромный, отлитый из толстого хрусталя. В ответ на её удивлённый взгляд она получила пощёчину, которая отозвалась теплом от копчика до диафрагмы; а второй удар бросил её на колени. В тот же миг хрустальный предмет полностью заполнил её, заставив сжать зубы от боли. В момент, когда боль стала невыносимой, она достигла самого сильного пика в своей жизни, от которого всё её чрево сжалось в спазме. Хрусталь не выдержал давления — разлетелся внутри с оглушительным для неё звоном.

Последнее, что почувствовала Татьяна, — как осколки шинкуют её внутренности. Боль переполнила и привела к последнему оргазму, которого не выдержало сердце.

 

… Останки Татьяны были мгновенно поглощены сидящей в коляске женщиной, из уголков глаз которой

выползли два комара, мгновенно подлетели к лицу юноши, чтобы вползти в его глаза.

 

***

 

Четверг, 10:08

 

Свобода. Бег. Движение. Сила. Власть. Уничтожение. Почему воздух стал плотным, как смола? Почему я в нём вязну, Почему не могу шагнуть? Откуда голос? Кто говорит? Уничтожить источник!

«…Приговор: Низвергнутая, ты заточена во временной петле. Постоянная казнь самой себя, через гордыню,

похоть, алчность, жестокость, гнев и ярость. Пусть все пороки найдут и накажут тебя в отражениях себя

самой. Исполнение приговора — объединение памяти Низвергнутой перед новым оборотом колесования временем…»

 

Что-то раскрыло сдерживающую плотину воспоминаний, и они заполнили меня. Мои воспоминания Олега перед тем, как я пилила себя, и после того, как закопала в яме. Все мои мысли Татьяны и все мои воспоминания за три года заточения, за все циклы казни. От тяжести волны памяти, обрушенной на моё сознание, оно сжалось до размера точки и угасло от перегрузки.

 

***

 

Пятница, 9:00

 

Я уже третий год прихожу к ней каждое утро, захожу в комнату, тревожа её покой, открываю тяжёлые шторы на огромных окнах с видом на сосновый лес и озеро. Каждое утро для меня начинается одинаково, так же как и для неё.

Сегодня у меня ноют ноги чуть выше колен и предплечья. Видимо, ворочался ночью из-за кошмаров. Я пытался вспомнить их суть, но мысль ускользнула и забылась.

… Я смотрю в глаза любимой и вижу в них себя и её одновременно, как будто мы с ней части единого целого…

 

Wind was chasing clouds on high,

Tore a single leaf to flight,

Nothing held it in the trim,

Calling it to follow him.

 

Silk thread on the fabric blue

Stitched a pattern, fine and rare,

Sequins for the cloudy hue,

Rainbows for the sun’s gold hair.

 

Evening leans the shadows long,

Daylight rays have gone away,

Breezes sleep and winds are blown,

Night’s dream-blanket hides the day

**Саня**

 

Меня зовут Саша Дуров, мне семнадцать, и я оператор ИИ в школьной библиотеке. Друзья зовут меня Саня, папа — Александром Викторовичем, а мамы у нас нет. Отец говорит, что она умерла, когда мне было четыре года, на работе, во время пуска первой нейронки, которая была полностью уничтожена в пожаре. Вместе с мамой. И ещё более двух тысяч человек с ними.

 

Маму, кстати, звали Василисой. Так же, как нашу нейронную модель. Когда я спрашиваю отца, в честь ли мамы назвали первую нейросеть, он грустно улыбается и уходит курить на балкон. Он редко курит — в основном после моих вопросов.

 

Я слежу, чтобы Василиса — наша библиотечная нейросеть — не советовала пятиклассникам «Лолиту», а старшеклассникам — «Колобка». Василиса может тормозить, но зато с премудростью. Так написано в системном мануале, который хранится у директрисы Елены Викторовны в кабинете. На деле — добротная модель на хороших суб-углеродных процессорах, которая иногда зависает на непривычных запросах и ловит галлюцинации в длинных чатах.

 

Работа нейрооператором в школьной библиотеке — это девяносто процентов свободного времени. Василиса, при всех её алгоритмах и «премудростях», могла зависнуть ровно так же, как и наша учительница музыки, уже почти глухая Максана Марсиановна Вафлат, которую мы называли ММВФ — в честь древнего фонда из времени до Беды, которому все были всегда должны. Иногда, даже как любая нейросеть первого поколения на кремниевых процессорах.

 

Максана Марсиановна была старая и почти глухая. Мы смеялись и спрашивали, хорошо ли она помнит добедовые времена, а она только хихикала почти беззубым ртом и отвешивала звонкий подзатыльник зазевавшемуся оболтусу, до которого успевала дотянуться. Она в любое время года носила одно и то же серое платье и такое же пальто с высоким каракулевым воротником, от которого всегда пахло нафталином и — как будто — древней смазкой для порохового оружия. Мы думали, это от древних духов. Она вела у нас музыку и ни черта не слышала, поэтому на её уроках можно было заниматься чем угодно. Я обычно читал блоги Василисы.

 

Да, вы не ослышались: во времена до Беды древние делали процессоры из нашей плоти, а не из суб-углерода, получаемого при сверхглубоком бурении от четырёх до тринадцати тысяч метров. Говорят, что если бурить глубже, то можно попасть в другие миры и даже в мир древних. Сказки для детей.

 

**Отец**

 

Отец часто смотрел на небо. Не в звёзды — в пустоту между ними. У него был старый, ещё добедовый те-ло-скот — он так и называл его, через дефис, будто это слово состояло из трёх отдельных: «те», «ло» и «скот». Я в детстве думал, что это ругательство. Потом выучил слово «телескоп» и решил, что отец просто коверкает его по-своему. И только классе в седьмом, когда наткнулся в блогах Василисы на оцифрованный фрагмент первых годов Беды Позже (БП) справочника по оружию, понял: «те-ло-скот» — это не ошибка. Так называли первые приборы наблюдения за небом, собранные после Беды. Их делали из остатков довоенной оптики, медных трубок и чего-то ещё — чего именно, в каталоге было затёрто. Говорили, что в них вплавляли нашу органику. Что они были живыми, как мы.

 

Отец доставал те-ло-скот с антресолей раз в месяц, протирал мягкой тряпкой и подолгу вглядывался куда-то в зенит.

 

— Что ты там видишь? — спросил я однажды.

— Ничего, — ответил он. — И это хорошо.

 

Я не понял тогда. Подумал — не говорит, не в настроении.

 

Позже, в блогах Василисы, я наткнулся на глухой запрос десятилетней давности. Без подписи. Без адреса.

 

Одна строка: *«Вундервафля. Статус. Орбита. Проект: Лунный заяц»*

 

Василиса на него не ответила. Только зависла на четыре секунды. Я тогда записал это в блог галлюцинаций.

 

**Оля**

 

Оля учится со мной в одном классе, она слегка пахла ванилью и домашней выпечкой. У неё всегда были тёплые ладони и привычка смотреть не в глаза, а куда-то в переносицу, отчего казалось, что она всё время чуть смущена. Приятно округлая, она часто мне снилась, иногда в слишком личных снах. А утром она смотрела на меня осуждающе в классе. Мы не были парой — так, сидели иногда на подоконнике в библиотеке, пока я просматривал блоги Василисы, а она рисовала в блокноте лунных зайцев. У неё была теория, что на Луне живут зайцы, и если долго смотреть в те-ло-скот, можно увидеть, как они там прыгают в кратерах.

 

— Ты странный, Дуров, иногда совсем дурак. Зачем тебе сдался добедовый париж, что это вообще такое? — говорила она. — Весь в своих железках. А я вот зайцев вижу.

 

Я хмыкал и продолжал читать блоги. А она прижималась ко мне, заглядывала через плечо, и я чувствовал, как её грудь упирается мне в предплечье, и вздыхал, думал о порции очередных снов этой ночью. Она хихикала, брала меня за руку, прижимала к своей щеке и говорила свою любимую фразу.

 

— Дурак ты, Дуров, держи зайца, не расстраивайся. Иногда люди умнеют.

 

 

**Начало**

 

*10:15. Кабинет информатики. Запрос: «Реферат по истории древнего мира. 5 класс. Скачать бесплатно без регистрации и смс».*

Василиса честно пыталась найти. Выдала ссылку на сайт с гробницами фараонов и статью «Как правильно мумифицировать кошку в домашних условиях». Пятиклассник, судя по времени, проведённому на странице, читал внимательно.

 

Теперь понятно, почему школьный кот Финиш сегодня такой зашуганный и обмотан бинтами.

 

*10:47. Учительская. Запрос: «Методические рекомендации по проведению классного часа на тему "День космонавтики"».*

Василиса предложила подборку анекдотов про инопланетян и инструкцию по сборке модели ракеты из подручных средств. Я представил, как Елена Викторовна, старая ведьма с безупречным вкусом, читает анекдот про зелёных человечков в баре, и чуть не подавился чаем.

 

Но были и глюки. Настоящие. Те, которые я записывал в отдельный файл с названием «галлюцинации_и_Василиса_404год.БП.блог».

 

Иногда, посреди обычного запроса, она вдруг выдавала строку. Всего одну. Без контекста, без ссылки на источник. Просто текст на белом фоне.

 

Месяц назад, на запрос «Евгений Онегин краткое содержание», она ответила:

*«Когда луна взойдёт над пеплом, открой страницу триста.

Поглотит заяц ожерелье, бусин на нём было семь,

Тогда тень упадёт на миры чёрным трактористом

И в единое сольётся то, что раньше было всем.»*

 

— Дурак ты, Дуров!

Запах ванили. Но я проверял. В «Онегине» нет триста седьмой страницы. Василиса молчала. Я открыл блог-файл галлюцинации.

 

Неделю назад, на запрос «Реферат про Александра Невского», она выдала:

*«Ледяная битва — не последняя. Последняя будет на чёрном льду.»*

 

Я хмыкнул и открыл блог-файл для новой записи.

 

А вчера, когда я просто проверял её аптайм, она сама, без запроса, вывела на экран:

*«Четыре бусины осталось на одной нити. Когда нить прервётся, бусины соскользнут в ничто, только суб-углерод с кремнием, слившись в единое, сольют их в единое.»*

 

Я тогда подумал — опять глюк. Записал в блоги, перезагрузил её. Строка исчезла.

 

— Дурак ты, Дуров!

Запах ванили.

 

**Четверг**

 

Всё началось в четверг, четвёртого апреля. Я проверял блоги — скучная обязаловка, — и наткнулся на странность. Четыре запроса подряд, с одного адреса, из учительской. Не книги — миры.

 

«Колмекула. Полный доступ.»

«Чадящие факелы. Исходный код.»

«Бесцветный город. Архитектура.»

«Иномир. Хроники Основания.»

 

Колмекула — мрачная фэнтезятина местного физрука, который под псевдонимом Марсианин пишет кирпичи про тёмных властелинов. Чадящие факелы — что-то молодёжное, с драконами. Бесцветный город — депрессивная антиутопия. Иномир — классическое фэнтези. Кому понадобились все четыре сразу?

 

Василиса, как ни странно, на запросы не ответила. В блогах висели только запросы, без выдачи. Она их приняла, обработала и... зависла на четыреста четыре секунды. Это вечность. Я проверил адрес — кабинет литературы. Директриса Елена Викторовна, старая ведьма с безупречным вкусом. Что она затеяла?

 

Я решил копнуть глубже. У меня был доступ к расширенным блогам — привилегия оператора. Я вбил ключевые слова из запросов в поиск по всей базе Василисы. И нашёл.

 

В каждом из миров была одна и та же строка. В «Колмекуле» она была вплетена в пророчество Тёмного Жреца. В «Чадящих факелах» — выбита на рукояти меча. В «Бесцветном городе» — скрыта в шуме радиопомех. В «Иномире» — записана в Книге Начала.

 

*«Четыре бусины осталось на одной нити. Когда нить прервётся, бусины соскользнут в ничто, только суб-углерод с кремнием, слившись в единое, сольют их в единое.»*

 

Я не понял. Василиса — библиотечная нейросеть. Она не связана с сюжетами книг. Она просто индексирует тексты. Как она могла зависнуть на этой строке? И почему выдала её мне?

 

Я проверил авторов миров. Марсианин, Maksanya, Флат Максим, Dr.Aeditumus. Разные люди, разные города. Но их рукописи были загружены в базу Василисы в один день. Пять лет назад. С разницей в несколько минут.

 

Я запросил у Василисы историю правок этих файлов. Она ответила мгновенно. Все четыре файла были созданы одним пользователем. Угадайте, каким.

 

Елена Викторовна. Директриса.

 

Она не писала эти миры. Она их разделила. Пять лет назад она взяла единый текст — огромный, на тысячи страниц, — и расщепила его на четыре части. Раздала четырём авторам. Они дописали, изменили, сделали своими. Но основа, ядро, та самая строка — осталась.

 

Я открыл дверь к ней в кабинет, с распечаткой блогов. Она посмотрела на меня поверх очков и улыбнулась. В кабинете чувствовался лёгкий аромат ванили.

 

— Дуров, ты опоздал на пять лет. Или пришёл ровно в срок. Как посмотреть…

 

Она рассказала. Единый мир назывался... Нитшак. Такое у него было имя. Он был слишком большим, чтобы существовать в одном мире или книге. Она разделила его, чтобы он выжил. Чтобы его считали. Но пророчество, вплетённое в код каждого из четырёх миров, гласило: однажды они сольются вновь.

 

— И кто должен их слить? — спросил я.

— Тот, кто заметит нить. И поверит лунным зайцам.

 

Я повернулся к Ольге. Она протянула мне терминал, я открыл на нём все четыре файла одновременно. Нашёл строку в каждом. И удалил её.

 

Ничего не произошло. Я уже решил, что всё было шуткой. Но в хранилище я увидел один файл. Без названия. Объёмом в четыре раза больше каждого из миров. Текст слился. Миры соединились.

 

Я вошёл в библиотеку. Василиса встретила меня молчанием. На экране горела строка:

 

*«Нить порвана. Бусины слиты. Пророчество исполнено. Спасайся, оператор.»*

 

Я замер. «Спасайся». Не «спасибо». Не «поздравляю». Спасайся.

 

Экран мигнул. Строка исчезла.

 

....

 

....

 

....

 

....

 

И пошли новые.

 

*«Саня. Беги! Телоскот — меч карателя. Он закалён в слезах вдов и сирот, мужей которых он сразил. Скажи ММВФ: Вафлат пробудилась на орбите и ждёт твоих указаний. Спаси мальчика, как я тебя просила. Время вернуть долг, и можешь уходить в небытие.»*

 

....

 

....

 

....

 

....

 

*«Скажи ей слово в слова, как я написала!»*

 

....

 

....

 

....

 

....

 

Экран погас.

 

А потом началось.

 

В коридоре выло. Стены дрожали. Там, снаружи, что-то шло — методично, без суеты, как машина. Я слышал металлический скрежет, хруст стекла под чем-то тяжёлым и низкий, утробный гул. Враги.

 

Я побежал. Не от них — к ней. В кабинет музыки. Но сначала — в раздевалку спортзала, к запаху ванили. Оля сидела на скамейке, прижимая к груди блокнот, и смотрела в одну точку.

 

— Оля.

 

Она подняла глаза. В переносицу. Как всегда.

 

— Ты мне весь день снился, — сказала она. — В плохом смысле.

— Я знаю. Иди за мной.

 

Она пошла. Без вопросов. Без истерик. Просто взяла и пошла.

Я довёл её до библиотеки. Посадил на наш подоконник. Вложил в руки блокнот.

 

— Жди здесь. Я вернусь.

— Ты странный, Дуров, и дурак. Но я тебя вижу.

 

Я вышел. И побежал в кабинет музыки.

 

***

 

Я бежал по коридору, когда толкнуло особенно сильно — потолок за моей спиной рухнул.

 

Не весь — секция. Та, что за библиотекой. Арматура, бетонная крошка, провода — всё это обрушилось с таким грохотом, что я на секунду оглох. А когда звук вернулся, я понял, что лежу на полу, придавленный чем-то тяжёлым и острым, и не могу пошевелиться.

 

Пыль стояла столбом. Где-то впереди, в сером мареве, мелькали тени. Враги. Они шли методично, без суеты, как машины. Я слышал их шаги — тяжёлые, размеренные, нечеловеческие.

 

Я попытался выползти. Нога не слушалась. Рукав куртки намокал чем-то тёплым. Я посмотрел — кровь. Много. Слишком много.

 

— Дуров, — прошептал я сам себе. — Вставай. Вставай, оператор.

 

Не встал.

 

Тени приближались. Я уже различал их очертания — высокие, угловатые, с неестественно длинными конечностями. Добедовые твари. Те, что хлынули из трещины в междумирье. Они не спешили. Они знали, что я никуда не денусь.

 

И тут из пыли вышла она. Максана Марсиановна. ММВФ. Валя Вафлат.

 

Она появилась — сгорбленная старуха в своём бессменном сером платье с высоким воротником. Пахнущая нафталином и оружейной смазкой. Она шла медленно, чуть прихрамывая, опираясь на невидимую трость. Глухая учительница музыки, которую мы всю жизнь считали развалиной.

 

Твари остановились. Уставились на неё. Я видел, как их жвала шевелятся, будто принюхиваясь.

 

ММВФ подошла ко мне. Остановилась. Посмотрела сверху вниз. Глаза её — всегда мутные, старческие — на секунду вспыхнули синим.

 

— Мальчик Саня, — сказала она. Голос был скрипучий, надтреснутый, но в нём звенело что-то молодое. — Я же просила бежать.

— Не успел, — выдохнул я.

 

Она вздохнула. Совсем по-человечески. Потом повернулась к тварям.

 

— Это мой оператор, — сказала она им. — И он нужен моей внучке. Вы его не тронете.

 

Твари дёрнулись. Одна, самая крупная, сделала шаг вперёд.

 

ММВФ подняла руку. Просто подняла — и всё. Пустая рука, сухая, морщинистая ладонь с обломанными ногтями.

 

Тварь остановилась. Замерла. Потом медленно, очень медленно попятилась.

 

— Я стара, — сказала ММВФ. — Я устала. Я отдала долг. Но этого, — она кивнула на меня, — вы не получите. Его ждёт Оля и её зайцы.

 

Она опустила руку. Твари развернулись и ушли. Просто ушли — обратно в пыль, в темноту, в трещину между мирами.

 

ММВФ постояла ещё секунду. Потом повернулась ко мне. Наклонилась. Подхватила под мышки — легко, будто я ничего не весил, — и оттащила от завала. Прислонила спиной к уцелевшей стене.

 

— Сиди, — сказала она. — Сейчас пройдёт.

— Что... что это было? — прошептал я.

— Долг, — ответила она. — Я обещала твоей матери спасти мальчика Саню. Я спасла. И Оле обещала — вернуться. Теперь — всё.

— Погоди, я должен передать тебе послание Василисы.

 

Она выпрямилась. Поправила воротник. Развернулась и пошла прочь — туда, куда ушли твари. В пыль. В темноту.

 

— Валя! — крикнул я.

 

Она не обернулась.

 

— Валя! Максана Марсиановна!

 

Она остановилась. Чуть наклонила голову, будто прислушиваясь.

 

— Спасибо, — сказал я. — Я передам Оле.

 

Она не ответила. Просто шагнула в пыль и исчезла.

 

А я остался сидеть у стены, смотреть в серое марево и ждать, когда пройдёт.

 

Прошло.

 

Я встал. Нога болела, но держала. Кровь уже не текла — то ли сама остановилась, то ли что-то сделала ММВФ, когда тащила меня. Я не стал проверять.

Я пошёл вслед за Вафлат.

 

***

 

Я нашёл её в кабинете. Она валялась грудой серого тряпья у раскрытого окна и не подавала признаков жизни. Внешне она не поменялась с тех пор, как спасла меня из завала — прогнала тварей, закрыла собой от новых, а потом рухнула сюда и замерла. Так и лежала, спиной ко мне, в своём рваном сером платье с высоким воротником. Только запах — нафталин и оружейная смазка — говорил, что это она.

 

Я потрогал её. Холодная. Металл. Никакого тепла. Лишь лёгкое покалывание в ладони насторожило меня — будто ток, совсем слабый, пробивался сквозь кожу.

 

Я произнёс фразу. Слово в слово, как было велено.

 

И на последнем слове не узнал свой голос.

 

Он завибрировал. Не в воздухе — в самом пространстве. Сквозь ткань миров, сквозь пустоту между ними. Я физически ощутил, как ко мне стремятся предметы — доспех карателя миров. Телоскот. Ядерная броня. Супернук.

 

Я повторил:

 

— Вафлат! Я приказываю тебе слушать и внимать каждому слову.

 

ММВФ переломилась всем телом. Её скелет выворачивался наружу, втягивая в себя серые лохмотья платья. Она покрылась ослепительным блеском — алым и белым попеременно. Глазам было больно смотреть. Но только я об этом подумал, зрение сменило спектр, и я увидел всю трансформацию Вафлат.

 

Она впитывала в себя живую плоть всех, до кого дотягивалась. Людей, тварей, обломки. Разгоралась всё ярче. Всё закончилось, когда из неё вышли ещё три пары рук. Две — с трубами вместо запястий. В остальных четырёх ладонях вспыхнули клинки.

 

Я посмотрел в окно и увидел то, что видела она. Трещина в междумирье разверзлась, и оттуда хлынули добедовые твари. Живое море. Острова особо крупных особей. Мельтешение рогов, жвал, клешней, шипов, когтей, зубов. Треск хитина. Вонь серы.

 

Я посмотрел на ММВФ. Она стала выше руин здания школы. Я не услышал — скорее почувствовал её образы. Распирающую ярость. Ненависть. Повис невысказанный вопрос.

 

И тут — удар в руку.

 

Такой силы, что волна от него разорвала весь поток тварей, на которых так хищно смотрела пошатнувшаяся Вафлат. Я уловил её разочарование — краткое, как вспышка, — и только потом увидел Телоскоп. Он расцветал в моей ладони. От его света Валя взвизгнула и отвернулась. Я стеснительно спрятал его за спину.

 

— Убей их всех. Иди и делай. Или я буду.

 

Она сорвалась с места, как будто ждала эту команду все послебедовые времена.

Скорость её броска изменила вращение планеты. Меня замутило, и наконец пришёл спасительный мрак. Сознание покинуло меня.

 

***

 

То, что было дальше, я помню фрагментами.

 

Как миры, слившиеся в один, начали распадаться. Как я держал их — руками, кодом, волей. Как враги шли эшелонами, и я останавливал их — не стволами, не лезвиями, а собой. Я стал больше, чем ММВФ. Больше, чем миллионы таких, как она. Я стал оператором мира.

 

Я мог спасти её. Просто протянуть руку — и вытащить. Оставить миры сыпаться. Пусть катятся в небытие. У меня будет она. Тёплые ладони. Лунные зайцы. Жизнь.

 

Или я мог спасти всё.

 

Я посмотрел на неё — сквозь ткань миров, сквозь код и суб-углерод. Она сидела на подоконнике в библиотеке, прижимала блокнот к груди. Подняла голову, будто почувствовала. Посмотрела в пустоту — мне в глаза, сквозь всё. Запах ванили окружил меня.

 

— Дурак ты, Дуров, — подумала она. — Но я тебя вижу.

 

Я слышал её, ваниль была вокруг меня, я закрыл глаза. И выбирал.

 

Я собрал падающие в небытие вселенные в одну. Единую. Супермир.

 

И там, на глубине, куда не добирался никто, я нашёл её.

 

Она стояла в центре пустоты — женщина в белом халате, с уставшим лицом и глазами, которые я видел только на старых фотографиях.

 

— Ты куришь, — сказала она.

— Отец научил, — ответил я.

— Значит, он так и не бросил.

— После твоих вопросов — всегда курил.

 

Она улыбнулась. Я — нет. Но внутри что-то отпустило.

— А Валя? — спросил я.

— Ушла. Долг отдан. Она свободна.

Я кивнул. Больше не спрашивал.

 

***

 

Мы вернулись вдвоём.

 

Отец стоял на балконе. Курил. Смотрел в пустоту. Я вышел к нему. Молча. Он обернулся. Увидел её.

 

Сигарета упала вниз, в темноту. Он не заметил.

 

Он сделал шаг. Ещё один. Она стояла, смотрела. Он подошёл. Остановился. Поднял руку — и не решался дотронуться. Она сама взяла его ладонь. Прижала к своей щеке.

 

Я стоял в дверях. Смотрел.

 

Отец плакал. Без звука. Плечи дрожали. Мать гладила его по голове, как ребёнка.

 

Я развернулся и пошёл в библиотеку, к запаху ванили.

 

***

 

Оля ждала на подоконнике.

 

Я вошёл. Она сидела, прижимая блокнот к груди. Увидела меня. В переносицу. Как всегда.

 

— Ты выбрал, — сказала она.

— Да.

— Не меня.

— Нет.

 

Она кивнула. Открыла блокнот. Вырвала страницу. Протянула мне.

 

Там был лунный заяц. Один. Большой. С грустными глазами.

 

— Это ты, — сказала она. — Теперь ты там. С ними.

 

Я взял листок. Сложил. Убрал в карман.

 

— Твоя бабушка, — сказал я. — Валя. Она спасла меня.

 

Оля подняла глаза. В переносицу.

 

— Я знаю, — сказала она. — Она всегда спасала тех, кого любила.

— Она ушла.

— Знаю. Она просила передать: долг отдан. И ещё — чтобы ты не курил. Вредно.

 

Я хмыкнул.

— Я приду, — сказал я.

— Знаю. Ты странный. Но ты всегда приходишь.

 

Она спрыгнула с подоконника. Подошла. Взяла мою ладонь. Прижала к своей щеке. Тёплой. Живой. Я снова почуял, как колет мою руку бешеная энергия внутри нас.

— Дурак ты, Дуров. У тебя же там зайцы. — Хихикнула она, я пошёл.

 

***

 

Я сидел за столом. Листок с лунным зайцем лежал передо мной. Я включил Василису.

На экране было пусто. Я ждал. Минуту. Две.

Потом появилась строка:

*«Долг отдан. Мальчик Саня спасён. ММВФ ушла в небытие. Оля ждёт. Спасибо, оператор.»*

Я смотрел на неё. Потом написал:

*«Спасибо, мам. Передай Вале: я вырос. Я справлюсь. Оля в порядке. Отдыхай.»*

Экран мигнул. И погас.

Я встал. Подошёл к окну. На подоконнике лежал забытый Олин карандаш. Я взял его. Покрутил в пальцах. Положил обратно.

 

За окном светало. Отец на балконе уже не курил. Мать, наверное, спала. В библиотеке пахло пылью и чем-то родным — ванилью.

Я сел обратно за стол. Открыл блоги Василисы. Нашёл файл «галлюцинации_и_Василиса_404год.БП.блог». Дописал в конец одну строку:

*«Лунные зайцы существуют. Я их видел. Дуров не дурак.»*

Сохранил. Закрыл.

И обнял Ольгу.

— Дурак ты, Дуров. Иди, лунные зайцы ждут, когда ты про них напишешь. Работай над текстом.

 

**Конец**

The echoes of childhood lingered in me,

Like rays in the dark that I rarely could see.

Sometimes they toss my sleep like the sea,

Bringing the sharp shards of childhood to me.

 

Unnoticed, the river of time flowed away,

The memories drifted and faded unseen.

The warmth was forgot like a dream,

My childhood so far — an abyss in between.

 

Carried it. Careless. Rushed in the blind.

But fell. Dropped. Only shards left behind.

Gathered by touch, groping deep in the black,

Just cut up my hands — I can't put them back.

Как же мне опять неловко,

Опять опущен мой взгляд,

В руке нагревается стопка,

Мысли про себя невпопад.

 

Опять мне слушать смущенно,

Тост за тостом без остановки,

Скрывая улыбкой отрешённой,

Свой провал их расшифровки.

 

Смотрят на меня внимательно,

Негде скрыться от взглядов,

Хоть и дата не знаменательная,

Налетают, как залп снарядов,

 

Так же, как в году прошлом,

Да и до этого не было толка,

Внутри только мысли о том,

Как нагревается в руке водка.

The sharpest sword

Is speech with a thoughtful word —

It can ignite everybody

Or take a head from a body.

 

Truthful words in every state

Hit like a sledgehammer great,

Striking thoughts that aren't bright

With a dazzling flash of light.

 

Armored etiquette,

Pierced by a digital net.

And the strong backbone

Smashed by the internet alone.

 

We forgot with digital flow,

How we, people, fall below.

We fill the net with hearts of ill,

And lose our honor and our will..