Казнь (мир рун) 18+

 

Четверг, 9:00

 

Я уже третий год прихожу к ней каждое утро, захожу в комнату, тревожа её покой. Каждое утро для меня начинается одинаково, так же как и для неё — я бережно беру на руки её почти невесомое тело, сажаю в инвалидное кресло, прикрываю чуть колючим клетчатым пледом её руки, перед этим нежно прикасаясь к ним губами в надежде почувствовать их тепло и движение изящных кистей. Я укутываю пледом её нежные, совсем тощие колени, и мы выходим на прогулку.

 

Каждое утро я вижу в её глазах ненависть, страсть, отчаяние и всепоглощающую любовь — огромную настолько, что приходится отводить взгляд от её бездонных глаз, где, в глубине, на самом их дне я вижу своё отражение. Моё сердце бьётся в такт с её сердцем, моя любовь к ней так же сильна и пугающе невыносима.

Она всегда смотрит перед собой, её мышцы уже давно перестали слушаться и совсем атрофировались. Наша прогулка всегда проходит одинаково, по одному маршруту — сначала вдоль озера, где приходится вежливо отвечать кивком на приветствия соседей. Я смотрю прямо в их лица, искажённые отвратительной жалостью и вызывающие брезгливость. Откуда им знать, что я счастлив каждое мгновение со своей любимой, несмотря ни на что?

 

За озером начинается лес — красивый, светлый, с высокими соснами, не создающими помех солнцу, поэтому там всегда сухо, светло и почти не бывает насекомых. Мы идём по тропинке, основательно утоптанной за предыдущие прогулки, всегда к одному и тому же месту — нашей полянке. Но что-то я совсем размечтался во время нашего утреннего моциона. Видимо, насекомые уже проснулись: тёплое начало мая разбудило их. Несколько раз был слышен писк пролетающих рядом комаров.

 

Мы вышли на нашу полянку с небольшим холмиком полевых цветов, которые только начали распускаться. Я остановил у него коляску и сел рядом на складной табурет. Припекало, пришлось снять поло и оголить рельефный торс, украшенный вязью татуировок и шрамов.

 

Опять мимо пропищал комар и сел на её руку, которая показалась из-под съехавшего в сторону пледа. Я потянулся смахнуть его, но почувствовал комариный укус в шею сзади и не смог продолжить движение. Моё тело одеревенело, я не мог пошевелиться и завалился с табурета прямо к её ногам. Перед тем как провалиться во мрак, я увидел, как дрожали её колени, пока она очень медленно вставала со своей коляски.

 

Я лежу и вижу только бездонное майское небо. Паралич, вызванный уколом, лишил меня голоса и чувств, оставив только слух и зрение. Слышно, как в лесу, всего в нескольких сотнях метров отсюда, замерла жизнь — там, где она только что прикончила своего освободителя. Она сделала это быстро, одним движением клинка, выросшего прямо из её предплечья, и вернулась ко мне через несколько мгновений, чтобы наклониться над моим окаменевшим телом. Я вижу, как кожа на её лице натягивается, обнажая хищный оскал. Её рука становится пилой, а в пустом взгляде нет ненависти — там сейчас вообще нет ничего человеческого.

 

Пока боль не чувствуется, только вибрация в моём теле и омерзительный сухой хруст, с которым она пилит мои кости. Сначала левая нога, потом правая, потом руки. В её глазах отражается то, что она делает — методично и аккуратно, словно на школьном уроке труда работает с деревянной заготовкой.

 

После того как она закончила свою работу, берёт в руки мой колючий клетчатый плед и так же, как я пару часов назад, аккуратно заворачивает в него мои колени и руки. Это было бы почти трогательно, если бы я не лежал на краю свежей ямы, вырытой рядом с тем самым холмиком цветов.

 

Она сталкивает меня вниз ногой. Я только успел заметить мелькнувшее под юбкой бельё, перед тем как упасть вниз на остатки скелета того, кого я уничтожил три года назад. На мою спину летит первая земля, которая постепенно скрывает меня, отсекая звуки моего бывшего мира.

 

И именно в этот момент, в этой удушающей тишине, ко мне приходит очевидная теперь мысль: всё это время я считал себя её хозяином, думал, что стал маньяком, истязающим жертву. Но правда в том, что все эти три года я не был мучителем. Я был крепким засовом, который удерживал это существо в состоянии сна. Своей «любовью», инъекциями, рунами и безумным контролем я спасал мир от того, что сейчас вырвалось на свободу.

Грунт давит на меня всё тяжелее, я чувствую вибрацию от её удаляющихся шагов — лёгких, быстрых, уверенных. Так шагает Низвергнутая, которую больше никто не держит на поводке рун. Она уходит в мир людей, который теперь обречён.

 

Мои глаза закрылись под толщей земли, чтобы открыть врата ада, из которых остатки моего тела заполнились волной невыносимой боли в конечностях и разрывающей, резкой изнутри, от ужаса, словно меня режут тысячи осколков стекла, от того что это существо вырвалось и пошло убивать всё, до чего сможет дотянуться.

 

…В самый последний миг жизни, перед тем как в крови кончился кислород для питания мозга, на меня

нахлынули воспоминания, и пришло ослепительное понимание, от которого я захотел закричать, но земля уже заполнила мой рот и легкие…

 

***

 

Среда, 20:00

 

Татьяна работала в особняке Олега второй год. Он нанял её для поддержания порядка в доме, приготовления пищи, помощи при приёме гостей и ухода за своей парализованной супругой. Так было написано в вакансии, но за всё время работы гости ни разу не появлялись в огромном особняке.

Татьяна была предприимчивой женщиной в том возрасте, когда мечты юности сменил циничный прагматизм. Один раз в месяц к ней приезжал муж, чтобы забирать её оклад. Муж не знал, что она отдает ему не все деньги и тайно копит на небольшой домик ближе к окраине своего уютного городка. После его отъезда Татьяне приходилось скрывать счастливую улыбку, оставленные им синяки и приятное предвкушение его следующего визита, затаившееся внизу живота.

За последний год накопления Татьяны заметно выросли благодаря нехитрой схеме найденного заработка — сдавать в аренду парализованное тело хозяйки. Арендаторы исправно платили, а когда хотели, чтобы Татьяна тоже приняла участие, она просто называла цену. За последний месяц она смогла удвоить свои сбережения за счёт соседского паренька, который быстро отказался от участия Татьяны, требуя полной эксклюзивности, и солидно оплачивал отказ остальным арендаторам.

Задремавшую Татьяну разбудил звон колокольчика, который являлся сигналом, требующим её участия. Странно затекли и ноют предплечья и ноги выше колен. Поза для сна была неудобная, угораздило же так уснуть. Она подскочила с кресла, потянулась как кошка, быстро сняла бельё и направилась в арендованную комнату, поправляя на ходу причёску и подкрашивая губы чёрной помадой — такого же цвета, как её короткое форменное платье. В отражении зеркала сталью мелькнула её рука.

Войдя в комнату, она скинула платье, открывая вязь татуировок на спине, высокой груди и животе, которые скрывали шрамы от её интимных утех. Там уже ждал подросток; к его поясу был пристёгнут предмет — абсолютно прозрачный, огромный, отлитый из толстого хрусталя. В ответ на её удивлённый взгляд она получила пощёчину, которая отозвалась теплом от копчика до диафрагмы; а второй удар бросил её на колени. В тот же миг хрустальный предмет полностью заполнил её, заставив сжать зубы от боли. В момент, когда боль стала невыносимой, она достигла самого сильного пика в своей жизни, от которого всё её чрево сжалось в спазме. Хрусталь не выдержал давления — разлетелся внутри с оглушительным для неё звоном.

Последнее, что почувствовала Татьяна, — как осколки шинкуют её внутренности. Боль переполнила и привела к последнему оргазму, которого не выдержало сердце.

 

… Останки Татьяны были мгновенно поглощены сидящей в коляске женщиной, из уголков глаз которой

выползли два комара, мгновенно подлетели к лицу юноши, чтобы вползти в его глаза.

 

***

 

Четверг, 10:08

 

Свобода. Бег. Движение. Сила. Власть. Уничтожение. Почему воздух стал плотным, как смола? Почему я в нём вязну, Почему не могу шагнуть? Откуда голос? Кто говорит? Уничтожить источник!

«…Приговор: Низвергнутая, ты заточена во временной петле. Постоянная казнь самой себя, через гордыню,

похоть, алчность, жестокость, гнев и ярость. Пусть все пороки найдут и накажут тебя в отражениях себя

самой. Исполнение приговора — объединение памяти Низвергнутой перед новым оборотом колесования временем…»

 

Что-то раскрыло сдерживающую плотину воспоминаний, и они заполнили меня. Мои воспоминания Олега перед тем, как я пилила себя, и после того, как закопала в яме. Все мои мысли Татьяны и все мои воспоминания за три года заточения, за все циклы казни. От тяжести волны памяти, обрушенной на моё сознание, оно сжалось до размера точки и угасло от перегрузки.

 

***

 

Пятница, 9:00

 

Я уже третий год прихожу к ней каждое утро, захожу в комнату, тревожа её покой, открываю тяжёлые шторы на огромных окнах с видом на сосновый лес и озеро. Каждое утро для меня начинается одинаково, так же как и для неё.

Сегодня у меня ноют ноги чуть выше колен и предплечья. Видимо, ворочался ночью из-за кошмаров. Я пытался вспомнить их суть, но мысль ускользнула и забылась.

… Я смотрю в глаза любимой и вижу в них себя и её одновременно, как будто мы с ней части единого целого…