Стихи Юрия Левитанского

Фиеста феерий!Фатальная зависть!Долой Рафаэля!Да здравствует заяц! Жил огненно-рыжий охотник Мишель.Из зайца он сделал, мошенник, мишень. Дабы добывать ежедневный пирог,он в зайца стрелял через задний порог. А зайка, а зайка бежал по параболе.Его не убили, его не поранили. Не делали пиф и не делали паф –он сам испугался, случайно упав. А зайка, а зайкауже – боже мой!Он белый, как сайка.Он антиживой. Распалась семья,в которой семь я,а восьмой,мерцающий, как неон,говорит, что и он – не он.

«Я руку и сердце нарисовал…»Я руку и сердце нарисовалкрасками на картоне.Там сердце мое, как червовый туз,лежит на моей ладони.И так как полцарства нет у меня,а тем более — полумира,прими от меня этот скромный дарв качестве сувенира.И дабы значенье ему придатьдарственной, что ли, вроде,я выведу крупно карандашомнадпись на обороте —мол, руку свою и сердце свое,аки жених во храме,дарит старый король трефейюной бубновой даме.А понеже полцарства нет у него,а тем паче нет полумира,сей скромный дар он просит принятьв качестве сувенира.Ну а как не изволит она егочестью почтить такою —она может вернуть ему сердце еговместе с его рукою.

Я медленно учился жить,ученье трудно мне давалось.К тому же часто удавалосьурок на после отложить. Полжизни я учился жить,и мне за леность доставалось —но ведь полжизни оставалось,я полагал,куда спешить! Я невнимателен бывал —то забывал семь раз отмерить,то забывал слезам не верить,урок мне данный забывал. И все же я учился жить.Отличник — нет, не получился.Зато терпенью научился,уменью жить и не тужить. Я поздно научился жить.С былою ленью разлучился.Да правда ли,что научился,как надо, научился жить? И сам плечами лишь пожмешь,когда с утра забудешь снова:не выкинуть из песни словаи что посеешь, то пожнешь. И снова, снова к тем азам,в бумагу с головой заройся.— Сезам,- я говорю,- откройся! —Не отворяется Сезам.

Я был приглашен в один дом,в какое-то сборище праздное,где белое пили и красное,болтали о сем и о том.Среди этой полночи вдругхозяйка застолье оставилаи тихо иголку поставилана долгоиграющий круг.И голос возник за спиной,как бы из самой этой полночишел голос, молящий о помощи,ни разу не слышанный мной.Как голос планеты иной,из чуждого нам измерения,мелодия стихотворенияросла и росла за спиной.Сквозь шум продирались слова,и в кратких провалах затишияворочались четверостишия,как в щелях асфальта трава.Но нет, это был не пророк,над грешными сими возвышенный, —скорее ребенок обиженный,твердящий постылый урок.Но три эти слова — не спи,художник! — он так выговаривал,как будто гореть уговаривалогонь в полуночной степи.И то был рассказ о судьбепилота,но также о бременипоэта, служение времениизбравшего мерой себе.И то был урок и примерне славы, даримой признаниема совести, ставшей призваниеми высшею мерою мер.…Я шел в полуночной тишии думал о предназначении,об этом бессрочном свечениибессонно горящей души.Был воздух морозный упруг.Тянуло предутренним холодом.Луна восходила над городом,как долгоиграющий круг.И летчик летел в облаках.И слово летело бессонное.И пламя гудело высокоев бескрайних российских снегах.

Шла дорога к Тракаю,литовская осень была ещев самом начале,и в этом началенас озера Тракая своим обручали кольцом, а высокие кроны лесные венчали.Все вокруг замирало, стремительно близился рокотдевятого валаи грохот обвала.И Прекрасной Елены божественный ликбез труда Маргарита моя затмевала.Плыл, как лодочка, лист по воде,и плыла тишина,и легко показаться могловременами,что уже никого не осталось на этой земле,кроме нас —только мы и озера,и травы под нами,и кроны над нами.А меж тем кто-то третий все времянеслышно бродил вокруг наси таился в травенад обрывом,у самого края.То, наверно, мой Фауст за нами следилиз прибрежных кустов,ухмыляясь в усыи ладони хитро потирая. Холодало, темнело, виденье Тракайского замкав озерной водепотемневшей —все тише качалось.Начиналась литовская ранняя осень, короткое лето на этом кончалось.И не зная еще, доведется ли намк этим добрым озерамприехать когда-нибудь снова,я из ветки случайной лесной,как господь,сотворил человечка лесногосмешного. Я его перочинным ножом обстрогал добела,человеческим ликом его наделил,и когда завершил свое дело,осторожно поставил на толстую ветку егои шпагатом к стволу привязалего хрупкое тело.И когда мы ушли, он остался один там стоятьнад холодной вечерней водой,и без нас уже листья с осенних деревоблетели.…В этот час, когда ветер тревожно стучитсяв ночное окно,в этот час января и полночной метели,до озноба отчетливо вдруг представляю,как он там сейчас одиноко стоитнад застывшей водой,за ночными снегамии мглою морозно-лиловой,от всего отрешенный, отвергнутый идол любви,деревянный смешной человечекиз ветки еловой.

Что-то случилось, нас все покидают.Старые дружбы, как листья, опали.…Что-то тарелки давно не летают.Снежные люди куда-то пропали.А ведь летали над нами, летали.А ведь кружили по снегу, кружили.Добрые феи над нами витали.Добрые ангелы с нами дружили.Добрые ангелы, что ж вас не видно?Добрые феи, мне вас не хватает!Все-таки это ужасно обидно —знать, что никто над тобой не летает.…Лучик зеленой звезды на рассвете.Красной планеты ночное сиянье.Как мне без вас одиноко на свете,о недоступные мне марсиане!Снежные люди, ну что ж вы, ну где вы,о белоснежные нежные девы!Дайте мне руки, раскройте объятья,о мои бедные сестры и братья!…Грустно прощаемся с детскими снами.Вымыслы наши прощаются с нами.Крыльев не слышно уже за спиною.Робот храпит у меня за стеною.

Темный свод языческого храма,Склад и неусыпная охрана. Цепь, ее несобранные звенья.Зрительная память, память зренья… Тайный склад и строгая охрана.Полотно широкого экрана. Магниевых молний озаренья.Зрительная память, память зренья… Но — и полотно киноэкранаи — незаживающая рана, и — неутихающая мукаповторенья пройденного круга. О, необъяснимое стремленьена мгновенье выхватить из мрака берег, одинокое строенье,женский профиль, поле, край оврага, санки, елку, нитку канители,абажур за шторкою метели, стеклышко цветное на веранде,яблоко зеленое на ветке… Память зренья, своеволье, прихоть,словно в пропасть без оглядки прыгать, без конца проваливаться, падатьв память зренья, в зрительную память, и копать под черными пластами,в памяти просеивать, как в сите, слыша, как под черными крестами —откопайте! — просят — воскресите!.. Я копаю, день и ночь копаю,осторожно почву разгребаю, на лопату опершись, курю.— Бедный Йорик! — тихо говорю.

Собирались наскоро,обнимались ласково,пели, балагурили,пили и курили.День прошел — как не было.Не поговорили. Виделись, не виделись,ни за что обиделись,помирились, встретились,шуму натворили.Год прошел — как не было.Не поговорили. Так и жили — наскоро,и дружили наскоро,не жалея тратили,не скупясь дарили.Жизнь прошла — как не было.Не поговорили.

Сколько нужных слов я не сказал,сколько их,ненужных,обронил.Сколько я стихов не написал.Сколько их до срока схоронил. Посреди некошеной травы,в чаще лебеды и лопухов,шапку сняв с повинной головы,прохожу по кладбищу стихов. Ни крестов, ни траурных знамёнв этом месте тёмном и глухом.Звёздочки стоят вместо имёнпо три,по три,по три над стихом. Голова повинная, молчу.Вглядываюсь в даль из под руки.Ставлю запоздалую свечувозле недописанной строки. Тихий свет над чёрною травой.Полночь неподвижна и тиха.Кланяюсь повинной головойпраху Неизвестного стиха.

Пред вами жизнь моя — прочтите жизнь мою.Ее, как рукопись, на суд вам отдаю,как достоверный исторический роман,где есть местами романтический туман,но неизменно пробивает себе путьреалистическая соль его и суть.Прочтите жизнь мою, прочтите жизнь мою.Я вам ее на суд смиренно отдаю.Я все вложил в нее, что знал и что имел.Я так писал ее, как мог и как умел.И стоит вам хотя б затем ее прочесть,чтоб все грехи мои и промахи учесть,чтоб всех оплошностей моих не повторять,на повторенье уже время не терять, —мне так хотелось бы, чтоб повесть ваших днеймоей была бы и правдивей, и верней!

По угорью, по заречью,где течет река Оять,вышел дроля, вышел милый,вышел серый погулять. Ой, как шел по луговинемой залетка дорогой,увидал его охотник –трах по пузу кочергой. Ох и круто, ох и люто,поначалу да спервапокатилась разудала,буйна сера голова. Ой калина, ой малина,краснотал да чернотал.У плетня лежит залетка,ручки-ножки раскидал. Ох и круто, ох и люто,елки-палки, лес густой,не гуляет мой гулена,пропадает милый мой. В нерасстеганном кафтанеуж на печь ему не влезть,по Ояти не гуляти,каши масляной не есть. Ой поминки, ой веселье –как тут было не сплясать.В три огня сварили зелье,стали дролю поминать. Апосля того первого,ох и пятого того,я сказал слова-находкипро залетку моего. Ничего, мол, мне не надо,был бы дролечка со мной,-был бы дролечка в сметане,мой залетка заливной!

Падают листья осеннего сада,в землю ложится зерно,что преходяще, а что остается,знать никому не дано.Белый мазок на холсте безымянном,вязи старинной строка.Что остается, а что преходяще —тайна сия велика.Пламя погаснет и высохнет русло,наземь падут дерева…Эта простая и мудрая тайнавечно пребудет жива…Так отчего так победно и громкогде-то над талой водой —все остается! все остается! —голос поет молодой?И отчего так легко и звенящев гуще сплетенных ветвей —непреходяще! непреходяще! —юный твердит соловей?

Остановилось время. Шли часы,а между тем остановилось время,и было странно слышать в это время,как где-то еще тикают часы. Они еще стучали, как вчера,меж тем как время впрямь остановилось,и временами страшно становилосьот мерного тиктаканья часов. Еще скрипели где-то шестерни,тяжелые постукивали стрелки,как эхо арьергардной перестрелкипоспешно отступающих частей. Еще какой-то колокол гудел,но был уже едва ль не святотатствомв тумане над Вестминстерским аббатствоммеланхолично плывший перезвон. Стучали падуанские часы,и педантично Страсбургcкиебили, и четко нас на четверти дробилиМилана мелодичные часы. Но в хоре.этих звучных голосовбыл как-то по-особенному страшенне этот звон, плывущий с древних башенпо черепицам кровель городских — но старые настенные часы,в которых вдруг оконце открывалось,и из него так ясно раздавалосьлесное позабытое ку-ку. Певунья механическая тазрачками изумленными вращалаи, смыслу вопреки, не прекращаласмешного волхвованья своего. Она вела свой счет моим годам,и путала,и начинала снова,и этот звук пророчества лесноговсю душу мне на части разрывал. И я спросил у Фауста:— Зачем,на целый мир воскликнув громогласно:‘Остановись, мгновенье, ты прекрасно!’,забыли вы часы остановить? И я спросил у Фауста:— К чему,легко остановив движенье суток,как некий сумасбродный предрассудок,вы этот звук оставили часам? И Фауст мне ответил:— О mein Herr,живущие во времени стоящемне смеют знать о миге предстоящеми этих звуков слышать не должны. К тому же все влюбленные, mein Freund,каким-то высшим зреньем обладая,умеют жить, часов не наблюдая.А вы, mein Herz, видать, не влюблены?! И что-то в этот миг произошло.Тот старый плут, он знал, куда он метил.И год прошел —а я и не заметил.И пробил час— а я не услыхал.

Осенняя роща, едва запотевший янтарь,и реки, и броды.Пора опадающих листьев, высокий алтарьпритихшей природы.Пора опадающих листьев, ты что мне сулишь,живу ожиданием встречи,а то, что меня окружает, всего только лишькануны ее и предтечи.Чего ожидаю? Зачем так опасно спешувсе метить особою метой?Живу ожиданьем одним, только им и дышу,как рощею этой.Осенняя роща, о мой календарь отрывной,мой воздух янтарный,где каждый березовый лист шелестит надо мной,как лист календарный.О мой календарь! Спаси и помилуй меня,приблизь эти числа.Иначе все дни и все числа без этого днялишаются смысла.Живу ожиданьем, помилуй меня календарь,живу ожиданием встречи.…Осенняя роща, природы священный алтарь,и теплятся свечи.

Окрестности, пригород — как этот город зовется?Окрестности, пригород — как этот город зовется?И дальше уедем, и пыль за спиною завьется.И что-то нас гонит все дальше, как страх или голод, —окрестности, пригород, город — как звать этот город?Чего мы тут ищем? У нас опускаются руки.Нельзя возвращаться, нельзя возвращаться на круги.Зачем нам тот город, встающий за клубами пыли, —тот город, те годы, в которых мы молоды были?Над этой дорогой трубили походные трубы.К небритым щекам прикасались горячие губы.Те губы остыли, те трубы давно оттрубили.Зачем нам те годы, в которых мы молоды были?Но снова душа захолонет и сердце забьется —вон купол и звонница — как эта площадь зовется?Вон церковь, и площадь, и улочка — это не та ли?Не эти ли клены над нами тогда облетали?Но сад затерялся среди колоколен и башен.Но дом перестроен, но старый фасад перекрашен.Но тех уже нет, а иных мы и сами забыли,лишь память клубится над ними, как облачко пыли.Зачем же мы рвемся сюда, как паломники в Мекку?Зачем мы пытаемся дважды войти в эту реку?Мы с прошлым простились, и незачем дважды прощаться.Нельзя возвращаться на круги, нельзя возвращаться.Но что-то нас гонит все дальше, как страх или голод, —окрестности, пригород, город — как звать этот город?

Не изменить цветам, что здесь цветутИ ревновать к попутным поездам,Но что за мука оставаться тут,Когда ты должен находиться там. Ну что тебе сияние тех планет?Зачем тебя опять влечет туда?Но что за мука… Отвернуться — нет,Когда ты должен задохнуться — да. Но двух страстей опасна эта смесь,И эта спесь тебе не по летам,Но что за мука оставаться здесь,Когда ты должен — там, и только там… Но те цветы… На них не клином свет,А поезда полночные идут.Но разрываться между да и нет,Но оставаться между там и тут. Но поезда… Уходят поезда,И ты еще заплатишь по счетамЗа все свои не сказанные да,За все свои непрожитые там.

Морепо-латышскиназывается юра,но я не знал еще этого,когда вышел однажды под вечерна пустынное побережьеи внезапно увидел огромную,указывающую куда-то вдальстрелу,на которой было написаномое имя Юра(как на давних военных дорогах —названья чужих городов,не взятых покуда нами). Это было забавно и странно,хотя и немного жуткоодновременно.Казалось, что кто-томне даритпростую такую возможностьнайти наконец-то себяв этом мире.Это было игройпод названьем«Ищите себя»(и, конечно, в нем слышалась просьба«ищите меня!»,ибо сам не найдешь себя,если кто-то тебя не найдет)… Ах, друзья мои,как замечательно было бпоставить на наших житейских дорогахподобные стрелыс нашими именами —от скольких бы огорчениймогло бы нас это избавить! …Ищите меня,ищите за той вон горой,у той вон реки,за теми вон соснами —теперь уже вам не удастсясослаться на то,что вы просто не знаете,где я!

Кто-нибудь утром проснется и ахнет,и удивится — как близко черемухой пахнет,пахнет влюбленностью, пахнет любовным признаньем,жизнь впереди — как еще нераскрытая книга.Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет,и удивится — как быстро черемуха чахнет,сохнет под окнами деревце, вьюгою пахнет,пахнет снегами, морозом, зимой, холодами.Кто-нибудь утром совсем не проснется,кто-нибудь тихо губами к губам прикоснетсяи задохнется — как пахнет бинтами и йодом,и стеарином, и свежей доскою сосновой.В утреннем воздухе пахнет бинтами и йодом,и стеарином, и свежей доскою сосновой,пахнет снегами, морозом, зимой, холодамии — ничего не поделать — черемухой пахнет.Пахнет черемухой в утреннем воздух раннем.Пахнет влюбленностью, пахнет любовным признаньем.Что бы там ни было с нами, но снова и сновапахнет черемухой — и ничего не поделать!

Красный боярышник, веточка, весть о пожаре,смятенье,гуденье набата.Все ты мне видишься где-то за снегом, за вьюгой,за пологом вьюги,среди снегопада.В красных сапожках, в малиновой шубке,боярышня, девочка,елочный шарик малиновыйгде-то за снегом, за вьюгой,за пологом белым бурана.Что занесло тебя в это круженье январского снега —тебе еще время не вышло,тебе еще рано!Что тебе эти летящие косо тяжелые хлопья,кипящая эта лавина?Что тебе вьюги мои и мои снегопады —ты к ним непричастнаи в них не повинна!Что за привязанность, что за дурное пристрастье,престранная склонностьк бенгальскому зимнему свету,к поре снегопада!Выбеги, выберись, выйди, покуда не поздно,из этого белого круга,из этого вихря кромешного,этого снежного ада!Что за манера и что за уменье опасноеслышать за каждой случайной метельюпобедные клики, победное пенье валькирий!О, ты не знаешь, куда заведет тебя завтратвое сумасбродство,твой ангел-губитель,твой трижды безумный Вергилий!Как ты решилась, зачем ты довериласьэтому позднему зимнему свету,трескучим крещенским морозам,январским погодам?Ты еще после успеешь, успеешь когда-нибудь после,когда-нибудь там, у себя,за двухтысячным годом.Эти уроки тебе преждевременны,о, умоляю тебя,преклонив пред тобою колена, —Выбеги, выдерись, вырвись, покуда не поздно,из этого белого круга,из этого зимнего плена!Я отпускаю тебя — отпусти мне грехи мои —я отпускаю тебя,я тебя отпускаю.Медленно-медленно руки твоииз моих коченеющих руквыпускаю.Но еще долго мне слышится отзвук набата,и, словно лампадасквозь сон снегопада,сквозь танец метели,томительно-однообразный, —Красное облачко, красный боярышник,шарик на ниточке красный.

Как мой дом опустел, все уехали, дом обезлюдел,в нем так неуютно теперь,непривычно и странно.Нынче спать лягу рано, и буду лежать неподвижнои слушать, как тикают стрелкии медленно падают капли из крана.Удивительно, как изменяются вещи,то вдруг совершенно ненужными нам становясь,то, напротив,глядишь —и дороже тебе, и нужнее,и другое совсем обретают значенье и вес,будто ты их увидел впервые,и вот уже смотришь нежнее.Стол и стул, и кровать, полотенце и кружка, часыи все прочие вещи сегодня другого исполнены смыслаи стали иными, чем прежде.Выразительный жест одиночества вдруг проступаетотчетливов этой недвижно висящей на стулезабытой одежде.Подойдешь и поправишь, погладишь рукою,на краешек стула присядешь,устав от пустого шатанья.Словно это не дом, а вокзал или зал ожиданья,где нет никого,лишь одни ожиданья,одни ожиданья.И уносится ветром попутным куда-то все дальшелетящее мимотранзитное облачко дыма,и проносятся мимо мои поезда, все проносятся мимо,проносятся мимо.

Завидую, кто быстро пишети в благости своей не слышит,как рядом кто-нибудь не спит,как за стеною кто-то ходитвсю ночьи места не находит.Завидую, кто крепко спит,без сновидений,и не слышит,как рядом кто-то трудно дышит,как не проходит в горле ком,как валидол под языкомсосулькой мартовскою тает,а все дыханья не хватает.Завидую, кто крепко спит,не видит снов,и быстро пишет,и ничего кругом не слышит,не видит ничего кругом,а если видит,если слышит,то все же пишет о другом,не думая,а что же значит,что за стеною кто-то плачет.Как я завидую ему,его уму,его отваге,его перу,его бумаге, чернильнице,карандашу!А я так медленно пишу,как ношу трудную ношу,как землю черную пашу,как в стекла зимние дышу —дышу, дышуи вдруготтаиваю круг.

Живешь, не чувствуя вериг,живешь — бежишь туда-сюда.— Ну как, старик? — Да так, старик!Живешь — и горе не беда.Но вечером, но в тишине,но сам с собой наедине,когда звезда стоит в окне,как тайный соглядатай,и что-то шепчет коридор,как ростовщик и кредитори въедливый ходатай.Живешь, не чувствуя верги,и все на свете трын-трава.— Ну, как, старик? — Да так, старик!— Давай, старик, качай права!Но вечером, но в тишине,но сам с собой наедине,когда звезда стоит в окне,как тайный соглядатай…Итак — не чувствуем вериг,среди имен, среди интриг,среди святых, среди расстригживешь — как сдерживаешь крик.Но вечером, но в тишине…

Есть в музыке такая неземная,как бы не здесь рожденная печаль,которую ни скрипка, ни рояльдо основанья вычерпать не могут.И арфы сладкозвучная струнаили органа трепетные трубыдля той печали слишком, что ли, грубыдля той безмерной скорби неземной.Но вот они сошлись, соединясьв могучее сообщество оркестра,и палочка всесильного маэстро,как перст судьбы, указывает ввысь.Туда, туда, где звездные миры,и нету им числа и нет предела.О, этот дирижер — он знает дело.Он их в такие выси вознесет!Туда, туда, все выше, все быстрей,где звездная неистовствует фуга…Метет метель. Неистовствует вьюга.Они уже дрожат. Как их трясет!Как в шторм девятибальная волна,в беспамятстве их кружит и мотает,и капельки всего лишь не хватает,чтоб сердце, наконец, разорвалось.Но что-то остается там на дне,и плещется в таинственном сосуде,остаток, тот осадок самой сути,ее безмерной скорби неземной.И вот тогда, с подоблачных высот,той капельки владетель и хранитель,нисходит инопланетянин Моцарти нам бокал с улыбкой подает:и можно до последнего глоткаиспить ее, всю горечь той печали,чтоб чуя уже холод за плечами,вдруг удивиться — как она сладка!

Дня не хватает, дни теперь все короче.Долгие ночи, в окнах горят огни.А прежде нам все никак не хватало ночи.А прежде — какие длинные были дни!А прежде, я помню,день бесконечно длился —солнце палило, путь мой вдали пылился,гром вдали погромыхивал,дождик лился,пот с меня градом лился, я с ног валился,падал в траву, как мертвый,не шевелился,а день не кончался, день продолжался,длился —день не кончался, длился и продолжался,сон мой короткий явью перемежался,я засыпал, в беспамятство погружался,медленно самолет надо мной снижался,он надо мной кружился,он приближался,а день не кончался, длился и продолжался —день продолжался, длился и не кончался,я еще шел куда-то, куда-то мчался,с кем-то встречался,в чье-то окно стучался,с кем-то всерьез и надолго я разлучался,и засыпал,и пол подо мной качался,а день продолжался, длился и не кончался…

Давно ли покупали календарь,а вот уже почти перелистали,и вот уже на прежнем пьедесталесебе воздвигли новый календарьи он стоит, как новый государь,чей норов до поры еще неведом,и подданным пока не угадать,дарует ли он мир и благодать,а, может быть, проявится не в этом.Ах, государь мой, новый календарь,три с половиной сотни, чуть поболе,страниц надежды, радости и боли,спрессованная стопочка листов,билетов именных и пропусковна право беспрепятственного входапод своды наступающего года,где точно обозначены ужечасы восхода и часы заходарожденья чей-то день и день уходатуда, где больше не т календарей,и нет ни декабрей, ни январей,а все одно и то же время года.Ах, Государь мой, новый календарь!Что б ни было, пребуду благодаренза каждый лист, что будет мне тобой подарен,за каждый день такой-то и такойиз них, что мне бестрепетной рукойотсчитаны и строго, и бесстрастно.…И снова первый лист перевернуть —как с берега высокого нырнутьв холодное бегущее пространство.